Новая надежда России

Завершив свою речь, Слизень с чувством хлопнул рюмку и впился в скользкий помидор, тут же брызнувший рассолом в сторону Корня Петровича. Тот, поглощенный спором, даже не заметил этого. Всю дорогу он внимательно слушал своего коллегу, неодобрительно качая головой, и теперь решил исполнить оппонирующую партию. Подчеркнуто артикулируя слова, он заговорил:

– Неправильно ты говоришь, Сева, не соглашусь с тобой. Это правда, сейчас лучше, чем при гондонах этих либеральных. Но ты молодой, и прошлого не помнишь. А я тут с семьдесят пятого тружусь, и вот, что я тебе скажу. Раньше был план, понял? А что такое план по сравнению с твоим сраным госзаказом? Это значит, что на пять лет вперед ты знаешь, что будешь делать, допустим, десять изделий в год, и ни шагу в сторону. Больше нельзя, но и меньше нельзя. И деньги тебе по расчету – и тоже на пять лет вперед. Ясно, сколько, когда и у кого получишь. И жизнь была спокойная, красивая – не то, что сейчас. Эх, помню, году эдак в восемьдесят четвертом завершаем мы квартал. Все сдали, акты о военной приемке подписаны – тут прилетает куратор из Москвы, говорит – шабаш, стоп, некуда отгружать, вот письмо из министерства средней промышленности. А мы ему – а нам хуйли делать? Вся площадка забита этими дурами на хранении, освобождать надо, а то новые ставить некуда. А он – ебитесь как хотите и с кем хотите, а приказ есть приказ. Ну, мы посоветовались с товарищами, тягачи загрузили – и за десять километров на Первую промзону, да на утилизацию по хозрасчету. Сидим и трясемся – отгрузки же в войска не было не было, значит, и денег не дадут? Дали, как миленькие. Потому что план есть план. Потом, кстати, мы уже по накатанной повторяли – только изделие из цеха выходит, мы его цап на транспортер – и на Первую. Хороший там директор был, с пониманием, царствие ему небесное, хоть и партийный.

Ну а сейчас что же? Сегодня есть заказ, завтра хрен пойми что. Баргузины эти идиотские сказали собирать, через три года отменили, дали вот заказ товарища подполковника, – он показал на меня вилкой с наколотым грибком. – Хорошо, конечно, что подкармливают, но это же пенсия, а не работа – просто денег кидают, потому что понимают, что от вторых девяностых народ вспухнет и из кадки полезет. Хотя я вам так скажу – хер там плавал, никто даже не пикнет. Говно у нас народец. Это вы не подумайте, я и про себя тоже… А что, скажете, не говно? Ты меня не успокаивай, Всеволод, дай скажу! Я тебя не перебивал!

Он с горечью отхлебнул из кружки и сказал уже спокойнее:

– Вот вы, Максим Анатольевич, правильно заметили, что убогость у нас и застой. Времени сколько?.. – он поднес пустое запястье к носу и чертыхнулся: – Где часы-то? Да хрен с ним, рабочее время, явно же, а народ весь домой сбежал. На обед три автобуса уехало, а обратно сколько вернулись? Потому что нет работы, один онанизм на пустом месте. Перекладываем деталь с верстака на полку и обратно. А почему, я вас спрашиваю? Потому что руководитель наш политический, не побоюсь этого слова (тут он все-таки понизил голос и огляделся) – он кто? Он пожилой же человек! Он на перспективу уже не смотрит. Думает, вот ещё пару лет продержаться с нормальной жизнью, а потом бог даст ещё пару, а что-либо всерьёз делать – да на хера? Если так все уверены, что теперь жить лучше – вот, как наш Всеволод, – то зачем стараться, и без этого поддержка есть, правильно? Ты же, Петька, тоже думаешь, что при нынешнем президенте всё шоколадно?

Петька-Петуния испуганно прижала руку к дебелому бюсту и с опаской посмотрела в мою сторону. Пуцько, видимо и сам понял, что заехал не в ту сторону, потому что закашлялся и скомкано закончил:

– То есть я что хочу сказать? Что теперь у нас всё реформы да реформы, которые непонятно к чему приведут.

– Да… – невпопад сник Всеволод Рудольфович, – тридцать лет на заводе пиздячить – это тебе не поварихе под колпак присунуть.

Эта загадочная фраза странным образом вдохновила Корнея Петровича на новую сентенцию:

– То есть нет! Я же не это совсем хотел… Я так считаю – вот Владимир Владимирович у нас с большой буквы человек, истинный лидер. Но вот прижал он всяких пиздюков вонючих этих, либерастов, журнашлюшек этих, олигарщину, всех победил. Зачищено поле для деятельности, делай, всё что душа просит… Народ поддержит! И мы, каждый, поддержим ведь, так? Так ёб вашу мать, давайте уже дело делать, а не суходрочкой вот этой заниматься: сёдня есть заказ, а завтра штаны спустили и обосрались по жидкому! Вся полнота власти у тебя в руках, все рычаги – так возьми и ебни так хуем по столу, чтобы в стране жизня нормальная началась! Нет, все медлит, ждёт чего-то…

– Не доживем до счастья, видать, – плаксиво подстроился Слизень.

Корней Петрович горестно махнул рукой и промочил водкой осипшее от долгих речей горло:

– А всё же раньше план был и о людях думали. Да и хуй стоял.

Бухгалтерша расхохоталась:

– Ох, да ты-то не прибедняйся, Корнюша! – она хлопнула деда по плечу. Тот польщенно ухмыльнулся.

– Чего вы тут муть тоскливую развели, мужчинки? Веселья хочется! Эх, молодёжь что ли вам позвать?..

Слизень оживился:

– Да-да, Максим Анатольевич, молодёжь у нас золотая! Сейчас сами увидите. Давай, Петя, приглашай.

Тетка в очередной раз игриво посмотрела на меня, вытащила позолоченный сотовый телефон чрезвычайно дорогого вида, и радостно заголосила в него (пришлось перекрикивать Корнея Петровича и Всеволода Рудольфовича, которые уже затянули следующую песню – на этот раз про дом с резным палисадом):

– Алё, красавица! Ну ты чё, освободилась там у себя? Давай солнце мое, лети птичкой, заждались тебя! – она закончила разговор и сообщила нам: – Сейчас прибежит. Я ж всё знаю, что вам, кобелинам, надо, она у меня с обеда заряжена, скучает у себя в лаборатории.

Не успели старшие товарищи допеть про Вологду – они уже подустали и начали путаться в словах, с жаром перебивая друг друга и выясняя, чей вариант правильней, – как дверь с улицы распахнулась, и в клубах белого пара впорхнула щуплая, совсем молоденькая рыжеволосая девица с маленьким хитрым личиком. Вид четырех полуголых людей её ни капли не смутил: она быстро скинула куртку, сумочку зашвырнула на скамейку подальше от себя, с ходу плюхнулась на колени заулыбавшемуся Слизеню и, как само собой разумеющееся, тут же храбро опрокинула в рот поднесенный им стакан с вермутом. Зеленые глаза её тут же повлажнели, а сама она с интересом уставилась на меня:

– Здравствуйте, я Надя, стажер из лаборатории! – я так вздрогнул, что чуть не свалился с лавки. Как, и она тоже?!

Она заметила лежащий рядом со мной футляр и добавила:

– Вот, как раз эту штуку мы для вас делали, и я тоже. А вы кто?

– Надежда! – строго одернула её бухгалтерша, – не тараторь. Это Максим Анатольич, большой человек из Москвы. Приехал к нам в гости за этой вашей пакостью, – она тоже кивнула на прибор и обратилась уже ко мне: – Вы, товарищ подполковник, не смотрите, что Надька такая пизденка лядащая. Она у нас, конечно, рахитичная как смерть, но баба огонь, такое вытворяет!

Произнося эти слова, Петуния Львовна отечески улыбалась и похлопывала свою протеже по коленке. На мой взгляд, озвученная ей характеристика ввергла бы в шок любого человека, тем более женщину, но девушка совсем не смутилась, а радостно закивала головой:

– Вы такой представительный, – громко заявила она мне, – надолго к нам пожаловали? Хочу познакомиться с вами получше, не возражаете?

Я только изумленно прокашлялся, не зная, как себя вести. К счастью, бойкая Надя потеряла ко мне интерес и обратилась к Пуцьку:

– Корней Петрович, поухаживайте за дамой, плесните ещё бокальчик… – она пьянела на глазах. Мужчины казались совершенно растаявшими, а от враждебной атмосферы, протянувшейся между ними несколько минут назад, не осталось и следа.

– Ну что, с девочками да в парилочку? – похабно подмигнул мне Слизень. – По-взрослому, чтоб душа дышала?

Снова вздрогнув от такой развязности, я отказался:

– Нет, душно что-то. Пойду прогуляюсь…

– А, ну так сортир направо, не промахнетесь… Вы, когда вернётесь, не стесняйтесь, заходите, мы греться пойдем.

Натянув брюки и пальто, и лишь чудом не запутавшись в них, я вышел из комнаты. Я чувствовал себя здорово пьяным, но ноги пока держали. На улице было морозно; солнце уже совсем ушло за забор, и его отблески были видны лишь на далёких стенах чудовищного ангара. Дневной шум стих, и на завод опустилось безмолвие. Мимо прошла толстая кошка, покосилась на меня недобрым глазом и сгинула в вечерней темноте.

– Эй, гражданин начальник, – раздался за спиной скрипучий голос, – табаку не будет?

Позади меня стоял, покачиваясь, дворник или сторож с длиннейшей сизой бородой и ржавым ломом в руках. Он мрачно смотрел на меня, подозрительно щуря кустистые брови. Даже несмотря на выпитое мной самим, я не мог не почувствовать густейший запах сивухи, исходивший от этого персонажа.

– Нет, уважаемый, не курю, – ответил я.

Дворник сплюнул себе на валенок и почесал бороду:

– А это… Надолго вы там? Мне территорию закрывать положено.

Я посмотрел на ярко освещенное окно бани, из-за приоткрытой форточки которого доносились взвизгивания и гогот, и пожал плечами.

– Подозреваю, теперь уже надолго.

Я пробыл на улице минут десять, не больше, но за это время мирные посиделки технической интеллигенции и приглашенных лиц перешли в стадию совершеннейшего безобразия. По полу тут и там валялись детали дамского туалета, а вся компания дружно перебралась в парную. Дверь за собой они закрыть не удосужились, поэтому картина вакханалии, которую они там устроили, открылась мне во всей своей неприкрытой красе. Всеволод Рудольфович по-собачьи стоял на полке, хрюкая и дрыгая толстым задом, покрытым синими прожилками. Из-под его брюха выглядывала зажмуренная мордочка лаборантки Нади с закушенными губами. Под каждым тычком Слизеня эта любвеобильная особа коротко пищала, как резиновая утка, зажатая в кулаке, а её тощие ноги, высовывающиеся между жирными ляжками завхоза, бились по доскам. Одна из пяток при этом дружески постукивала по виску Петунию Львовну. Та же не обращала на эти удары ни малейшего внимания, поскольку самозабвенно отдавалась не менее увлекательному занятию: сидя на корточках, она зарылась лицом в пах Корнея Петровича. Последний, в свою очередь, покровительственно придерживал бухгалтершу за пергидрольный затылок, блаженно задрав в потолок очки, На мягкой пояснице труженицы балансового учёта расплывалась синяя татуировка, сделанная, по-видимому, старательным, но абсолютно бездарным в художественном смысле мастером: голая баба, сладострастно обнимающая обоими руками здоровенный скрипичный ключ, а выше была еще одна: кудлатый черный человек с дьявольскими рожками, клыками и остроконечными ушами. Разврат происходил в относительной тишине, нарушаемой лишь пыхтением, взаимным шлёпаньем по голому, да глухими взвизгами девушки. Смотреть на это было стыдно, а оторваться – сложно, и для того, чтобы преодолеть этот диссонанс, мне пришлось немедля выпить полную рюмку водки.

Дальнейший балаган проще было классифицировать как беспорядочный свальный грех. Надю не выпускали из парилки – она все время была занята то с одним, то с другим, а то и с обоими вместе, а алкоголь ей доставляли прямо на полку. Я угрюмо наливал себе стопку за стопкой, а Петуния, лишившись кавалеров, похотливой змеей вилась вокруг меня, то завлекая будто бы ненароком выпавшей грудью, то задевая тяжелым бедром. К сожалению, все её прелести я уже имел возможность в подробностях рассмотреть через открытую дверь, поэтому упрямо демонстрировал к ним равнодушие. Отчаявшись, толстуха пристроилась рядом, обняла за плечи сдобной рукой и стала жарко нашептывать мне в ухо всякую чушь про задор молодости и прекрасных принцев, отхлёбывая шампанское прямо из горлышка бутылки. Я не мешал ей, отпихивая лишь тогда, когда она совсем уже неприлично начинала заваливаться на меня своими килограммами. Признаться честно, худенькие плечи рыжей Нади, пьяный смех которой непрерывно доносился до моих ушей, вызывали несколько большее волнение, чем неопрятные телеса бухгалтерши, но, несмотря на неоднократные приглашения присоединиться к честной компании, я держался как скала. Не для того я ввязался во всю эту тревожную историю, чтобы блядствовать с девками сомнительных моральных качеств. И вообще, та, другая Надя, всё равно красивее – уговаривал себя я, и пока не без успеха.

Как и следовало ожидать, надолго старичья не хватило. Оргия быстро угасла, сменившись коллективным расслабленным отупением. Утомившийся Всеволод Рудольфович мирно спал, расстелив щеки на блюде с растаявшим заливным. Петуния Львовна, осознав безосновательность своих претензий, отстала от меня, и теперь тоже храпела, задрав подбородок и вывесив напоказ вымя с бесформенными бурыми сосками. Девушка Надя забралась с ногами в кресло у стола и копалась в своём телефоне. Её волосы слиплись, а бледное веснушчатое тело блестело от пота. Из старшего поколения какую-никакую ясность сознания сохранил только Корней Петрович. Вяло отмахивая стаканом, от втолковывал мне:

– Да куда ты щас поедешь?.. Ночь на дворе, оставайся до утра отдохнуть, у нас гостевая есть. Давай, не глупи…

– Он не проедет, – сказала Надя. – Тут пишут, что занос на трассе, дорога перекрыта. Так что без вариантов.

– Во, Надька дело говорит, хоть и дура. Ой, Надюш, прости… Петька!!! – гаркнул он вдруг, ткнув ладонью в лицо дамы – та повалилась на бок, не просыпаясь. – Нет, эта жопа уже никуда не пойдет… Надька! Ну-ка, проводи гостя в наши апра… апара… да тьфу бля, в номер для гостей!

Какого черта, подумал я. Никуда тащиться категорически не хотелось, и ещё меньше хотелось сейчас возвращаться в остывшую машину. Всё равно ведь с места я сегодня не сдвинусь, потому что садиться за руль – что? Правильно! – надо трезвым.

– Да, Надежда, – промямлил я, – вы уж проводите меня, пожалуйста. Что-то я притомился у вас.

– Заметно, – подтвердила девушка, нехотя поднимаясь. Она повернулась к нам спиной и беззастенчиво наклонилась, собирая разбросанные вещи.

– Во дает, – восхищенно пробормотал Пуцько и, наконец, тоже вырубился.

Собравшись и слегка приведя себя в порядок, Надя без капли смущения засунула себе в сумку одну из нетронутых бутылок со стола, а затем спокойно взяла меня под руку.

– Пойдем, – позвала она, – хреновину свою не забудь, за которой приехал.

Вдохнув ночной весенний воздух, я почувствовал себя лучше – не могу сказать, что в голове прояснилось, но, по крайней мере, застилающая ум алкогольная муть приобрела свежий привкус оптимизма. Надя вела меня вглубь завода, обходя какие-то будки, глубокие лужи и груды кирпичного боя. Наконец, показался качающийся на ветру фонарь, а за ним – небольшое двухэтажное строение с железной лестницей, поднимающейся наверх, и опоясывающей стены галереей – впрочем, совершенно лишенной изящества. Под лестницей мигала тусклая уличная лампа, еле освещающая вход на первый этаж.

– Пришли, – сказала моя спутница. – Щас не шуми.

Она потянула дверцу, и мы оказались в небольшой каморке, по-видимому, выполняющей функцию вахтерской. На стуле, прислонив косматую голову к стене, тяжело спал тот самый сторож, безуспешно просивший у меня закурить. Под ножками стула валялась пустая чекушка, а за спиной деда висела утыканная гвоздиками доска с ключами. Надя, осторожно вытянувшись и привстав на мыски, сняла один из них и жестом поманила меня обратно. Мы снова очутились на улице, обошли дом сбоку и поднялись на верхний этаж с единственной дверью.

– Всё, – сказала девушка, протягивая мне ключ, – вот тут наши гостевые хоромы. Пока, что ли?

– Спокойной ночи, – совершив некоторое нравственное усилие, я заставил себя попрощаться и взялся за ручку двери. Девушка, однако, не уходила, странно глядя на меня и неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Слушай, – сказала она, – пусти меня в туалет, а? Старые козлы напустили полную задницу, сейчас по ногам побежит. Пустишь?

В несчетный раз за вечер подивившись, как легко детская непосредственность в общении уживается с абсолютно недетскими манерами поведения, я пожал плечами и распахнул дверь:

– Да без проблем…

Комната была обставлена крайне скудно – впрочем, каких удобств я мог ожидать на этой паровозной промзоне? Выцветшие занавески, окно с голубенькими шторами, стол, стул, шкаф, неширокая кровать, да ещё дверь санузла – такая тонкая, что я отчётливо слышал, как покряхтывает запершаяся там Надя. Я совершенно валился с ног, поэтому бросил тяжелый кейс на стол и, не раздеваясь, рухнул в постель. Прикрыл глаза на секунду, а открыв их снова, обнаружил рядом с собой Надю, сидящую на краю кровати и осторожно толкающую меня в бок. Свет был потушен, и на фоне окна, освещенного снаружи фонарем, я видел только её силуэт с растрепанными химическими кудряшками. Пьяно покачиваясь, она проникновенным шепотом врала обычную бабскую чушь:

– Ты не бойся, я сейчас уйду. Не думай, я не такая… Просто тут скучно до чёртиков, заняться нечем совсем. Я же универ закончила в Костроме, думала – физиком буду, а попала сюда. А тут вот эти козлы придумали меня подкладывать под каждую приезжую сволочь, да и сами вызывают через день. Ну я и рада, у них же денег до фига, они ж разворовали тут всё, вот и покупают мне, что захочу. И сами вокруг меня пляшут – “Надюша, Надюша”, вот я и ведусь, как идиотка. Даже однажды подрались из-за меня, придурки. Ничего, что я всё это тебе рассказываю? Поговорить тут тоже не с кем. А ты завтра уедешь, и всё забудешь, да?

Я промолчал – мне было всё равно и страшно хотелось спать. Девушка наклонилась ко мне:

– Слушай, а можно я у тебя останусь? До посёлка переть три километра по лесу, а тут я тихонечко посижу и мешать не буду. Можно, а?

И конечно, сразу же стала мешать. Не дождавшись моего ответа, плюхнулась боком ко мне, обняла ногами и потянулась к ширинке. Я вяло отпихнул её руку.

– Нет.

– Ну ты чего? Как тебя звать-то? Максим? Ты давай, Максим, расслабься, я сама всё сделаю… Да что я, не нравлюсь разве?!

– Нравишься, нравишься… Просто есть другая – там, откуда я приехал. Тоже Надя, между прочим…

– Пф-ф, ну так вообрази, что я – это она, и поехали. Так даже проще будет. И ты что, думаешь, тут все остальные паиньки? У этих старых алкоголиков уже и внуки есть, не то, что жёны!

– Ну нет, вы настолько разные, что и вообразить невозможно. Я сказал, отстань!

Но у меня не было сил толком сопротивляться. Узкая девичья рука уже очутилась в ширинке моих брюк, и избавиться от неё не было решительно никакой возможности. Поэтому я поступил самым естественным образом, разом устранив нравственные противоречия: закрыл глаза и немедленно заснул.