Утёс. Цена гнева

Тот самый час, когда день уже умер, но ночь ещѐ не успела вступить в свои полные права. Небо над городом было тяжѐлым, свинцовым, с низко нависшими тучами, и от этого весь мир казался темнее, холоднее и тише, чем обычно. Ветер, налетавший порывами, свистел между углами зданий, трепал редкие жѐлтые листья, срывал их с деревьев и гнал по мокрому асфальту, бордюрам, ступеням. Они шуршали, цеплялись за лужи, прилипали к колѐсам машин и тут же снова срывались с места, будто и сами не знали, куда их несѐт ночь.

Родильный дом стоял в этой сгущающейся темноте почти неподвижным белым островом. Свет из его окон лился ярко и ровно, прорезая сумерки длинными жѐлтыми прямоугольниками. На фоне холодной улицы этот свет казался почти нереальным — слишком тѐплым, слишком спокойным, словно внутри этого здания существовал какой-то иной мир, отдельный от сырого ветра, грязи, шума и человеческого страха.

И именно к этому свету на предельной скорости рвалась старая машина Самата. Слишком быстро — даже для надежды.

Фары выхватывали из темноты клочья дороги, мокрые полосы асфальта, редкие дорожные знаки, ряды чѐрных деревьев, ограждение у обочины. Внутри салона пахло бензином, сырой одеждой, холодным железом, и поверх всего — острым, тревожным запахом страха, который ни с чем нельзя спутать.

Самат вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев. Ладони вспотели, но он этого уже не чувствовал. Он сидел, чуть подавшись вперѐд, будто одним напряжением тела мог

заставить машину ехать ещѐ быстрее. Его глаза метались с дороги на зеркало, с зеркала назад, туда, где на заднем сиденье лежала Гульсим.

— Потерпи… — хрипло сказал он. — Ещѐ чуть-чуть… слышишь? Мы уже почти приехали. Ответом ему был только еѐ тяжѐлый, прерывистый стон.

Гульсим лежала боком, поджав ноги и обхватив руками живот. Ткань платья под ней смялась, волосы растрепались и прилипли к влажным вискам. Лицо еѐ было бледным до серого оттенка, губы пересохли, дыхание срывалось. Каждый новый приступ схватки проходил через всѐ еѐ тело заметной волной: сначала она замирала, будто не успевая вдохнуть, потом пальцы впивались в сиденье, лоб резко покрывался испариной, а из горла вырывался сдавленный звук

— попытка не закричать.

Самат слышал это и каждый раз чувствовал, как что-то внутри него сжимается всѐ сильнее.

— Гульсим… — он на секунду обернулся, рискуя потерять дорогу из виду. — Посмотри на меня. Всѐ будет хорошо. Слышишь? Всѐ будет хорошо. Мы доедем, тебя осмотрят, врачи помогут. Ты только держись, родная. Ещѐ немного.

Она попыталась открыть глаза. Ресницы дрогнули, взгляд был мутным, как будто она видела его через воду.

— Самат… — едва слышно выдохнула она. — Мне… очень больно…

Машину тряхнуло на выбоине. Металл под днищем глухо ударил, сзади звякнуло в багажнике. Самат резко стиснул зубы.

— Я знаю. Я знаю… — быстро заговорил он, будто словами можно было взять часть еѐ боли на себя. — Только не закрывай глаза. Слышишь? Не закрывай. Смотри на меня. Мы уже здесь. Мы почти приехали. Ты сильная. Ты выдержишь. С ребѐнком всѐ будет хорошо. С тобой всѐ будет хорошо.

Он говорил, не потому что был уверен, а потому, что иначе молчание его бы убило.

Снаружи в очередной раз ударил ветер. Машину чуть повело, но Самат сразу выровнял руль. У въезда на территорию роддома он почти не снизил скорость. Под колѐсами хлюпнула лужа. Свет фар скользнул по облупившемуся шлагбауму.

Самат со всей силы вдавил тормоз.

Он выскочил наружу, даже не захлопнув водительскую дверь. Холодный воздух ударил в лицо. На секунду от уличной сырости у него перехватило дыхание, но он уже рывком открывал заднюю дверь.

Гульсим лежала, обмякнув после очередной схватки. Щѐки ввалились, волосы прилипли ко лбу, глаза были полузакрыты.

— Мы приехали… — быстро, почти сбивчиво заговорил он, наклоняясь к ней. — Всѐ, мы приехали, слышишь? Ещѐ чуть-чуть. Потерпи, родная. Сейчас тебя посмотрят. Сейчас помогут.

Он осторожно просунул руки под еѐ спину и под колени. Тело показалось ему странно тяжѐлым, будто вместе с ней на руки легла вся еѐ боль.

— Самат… быстрее… — выдохнула она, цепляясь пальцами за его плечо. — Быстрее… пожалуйста…

Он поднял еѐ и захлопнул дверь машины ногой.

Ступени до входа были всего в нескольких шагах, но эти шаги показались ему бесконечными. Ветер толкал его в бок, подошвы скользили на мокрой плитке, рука Гульсим то судорожно сжималась на его куртке, то ослабевала. Еѐ лицо было у самого его плеча, и он слышал прерывистое дыхание — короткое, неровное, чужое от боли.

— Всѐ будет хорошо, — повторял он, уже сам не замечая, что говорит одно и то же. — Слышишь? Всѐ будет хорошо… ещѐ немного… я здесь… я рядом…

Но на этот раз она не ответила.

И это молчание было громче любого крика. Рука на его плече вдруг ослабла.

Тело стало тяжѐлым и неподвижным.

Самат резко остановился прямо перед дверью.

— Гульсим?

Он чуть отстранился, пытаясь увидеть еѐ лицо.

Голова безвольно опустилась назад. Глаза закрылись. Губы побелели.

— Гульсим?!

Он толкнул плечом дверь и ворвался внутрь.

Тѐплый воздух роддома обжѐг лицо после улицы. Пахло хлоркой, лекарствами, мокрой тканью, чем-то металлическим и больничным — тем самым запахом, в котором всегда есть и надежда, и страх.

У стойки сидела молодая медсестра в белом халате. Неподалѐку, у двери в другой коридор, дежурный врач разговаривал с санитаркой.

Самат почти выкрикнул:

— Помогите!

Врач обернулся сразу.

Одного взгляда на Гульсим ему хватило.

— Потеря сознания? Срок какой? Когда начались схватки? — быстро бросил он на ходу, уже двигаясь к ним.

Самат тяжело дышал.

— Схватки… давно… она… она сейчас потеряла сознание… Доктор, пожалуйста…

Врач одной рукой коснулся запястья Гульсим, другой приподнял ей веко, коротко посмотрел на лицо и сразу рявкнул в коридор:

— Каталку сюда! Живо! Позовите акушера! И анестезиста предупредите!

Медсестра сорвалась с места. Колѐса каталки скрипнули, когда еѐ резко потянули вперѐд. Из соседнего кабинета выбежала ещѐ одна медсестра, на ходу натягивая перчатки.

— Осторожно, кладѐм на спину… нет, под голову выше… держите здесь, — быстро говорила она.

Самат осторожно опустил жену на каталку, но руки не отпускали еѐ до последнего, будто одно лишнее движение могло окончательно отнять еѐ у него.

— Доктор… — голос его дрожал. — Пожалуйста… спасите еѐ… и ребѐнка… пожалуйста… Врач положил ладонь ему на плечо — коротко, по-рабочему, но не без человеческого тепла.

— Мы сделаем всѐ, что сможем.

Потом уже жѐстче, врачебным голосом:

— В операционную. Быстро. Каталка рванулась с места.

Еѐ колѐса загрохотали по стыкам пола. Самат пошѐл рядом, почти бегом, не отрывая глаз от еѐ лица, которое тряслось в такт движению каталки.

Коридор тянулся длинным белым рукавом. Двери по бокам мелькали подряд. С потолка лился резкий свет.

Перед тяжѐлой дверью с матовым стеклом врач внезапно остановил Самата рукой.

— Дальше нельзя.

Самат не сразу понял слова.

— Я… я с ней…

— Дальше нельзя, — повторил врач уже короче. — Ждите здесь.

Медсѐстры быстро вкатили каталку внутрь. Последнее, что он увидел, — край одеяла, белую руку Гульсим, соскользнувшую в сторону, и чей-то торопливый жест, поправляющий кислородную маску.

Дверь закрылась. Глухо.

Как приговор.

Будто с той стороны двери осталась не только его жена, но и всѐ то будущее, которое ещѐ минуту назад казалось возможным.

Несколько секунд он стоял неподвижно, уставившись на матовое стекло. Потом медленно отступил на шаг, прислонился спиной к холодной стене и сполз вниз.

Пол оказался ледяным даже сквозь ткань брюк.

В коридоре снова стало почти тихо. Где-то далеко звонил телефон. В соседнем помещении скрипнула дверь. За стеной раздался глухой металлический стук — возможно, поставили инструментальный столик или передвинули штатив. Из-под двери тянулась узкая полоска света.

Самат сидел, опустив голову, и всѐ его существо превратилось в одну единственную просьбу.

«Пусть только будут живы…

О Аллах… пусть только будут живы… Оба…»

Он не знал, сколько прошло времени.

Минуты здесь теряли смысл. Они не шли — они тянулись, как больной, бесконечный звук, который невозможно прервать.

Иногда ему казалось, что он слышит часы. Но потом он понимал: это не часы. Это его сердце стучит где-то в горле, в висках, в груди — так часто и глухо, что невозможно было различить, что происходит внутри, а что снаружи.

Он вставал. Проходил несколько шагов до окна. Возвращался. Снова садился. Снова вставал. Тѐр ладони, пытался выровнять дыхание, но оно всѐ равно сбивалось. Раз за разом он смотрел на дверь. Как будто если смотреть достаточно долго, она откроется быстрее.

Но дверь оставалась закрытой.

И снова перед глазами вставало лицо Гульсим. Не такое, как сейчас.

Другое. Живое.

Она смеѐтся, когда поправляет волосы. Смотрит на него искоса, делая вид, что сердится. Ночью тихо спрашивает, как они назовут ребѐнка, если родится сын. Сидит у окна, положив ладонь на живот, и говорит, что малыш слишком много шевелится.

А потом — другое лицо. То, которое было в машине.

Бледное. Искажѐнное болью. С закрытыми глазами. Самат зажмурился и с силой прижал кулаки ко лбу.

«Почему я не привѐз еѐ раньше?

Почему не заметил, что ей так плохо? Почему ждал?»

Чувство вины было вязким, как тѐмная вода. Оно медленно поднималось изнутри, заполняя всѐ.

Он вспомнил, как ещѐ дома говорил ей:

«Ничего, ещѐ есть время».

Вспомнил, как успокаивал еѐ в машине:

«Всѐ будет хорошо».

Вспомнил собственный голос — уверенный, почти упрямый. И теперь эти слова казались ему пустыми.

Самат поднял голову и посмотрел в потолок. Белый. Гладкий. Безжалостный.

Он попытался удержать перед собой другую картину. Первый детский крик.

Усталую улыбку Гульсим. Тѐплую палату.

День, когда они втроѐм поедут домой. Он впереди, она с ребѐнком сзади.

И дома будет пахнуть молоком, тѐплым хлебом и новой жизнью. Он даже почти увидел это.

Почти почувствовал, как маленькие пальцы сжимают его руку. Но чем яснее становилась эта картина, тем тяжелее было дышать.

Потому что где-то под ней, как чѐрная трещина под тонким льдом, жило другое чувство.

Предчувствие.

Тѐмное. Глухое. Упорное. Оно не уходило.

По коридору пробежала медсестра. Белые подошвы мелькнули по линолеуму, халат взметнулся, край папки ударил еѐ по бедру. Самат резко поднялся, думая, что она идѐт к нему.

Но она промчалась мимо. Даже не посмотрела.

Он снова остался один.

Коридор сделался ещѐ холоднее, чем был.

Словно стены, пол, лампы, двери — всѐ вокруг затаилось и ждало чего-то, чего он сам боялся назвать.

За матовым стеклом что-то двигалось. Тени мелькнули и исчезли. Потом всѐ замерло. Самат стоял, не чувствуя ног.

И вдруг дверь операционной со слабым скрипом приоткрылась. Он вздрогнул.

Сердце глухо ударило в груди. Изнутри хлынул ещѐ более яркий свет.

На пороге показался врач в белом халате. Лицо его было тяжѐлым.

Слишком тяжѐлым для хороших новостей.

Скорая помощь

Сирена тянулась сквозь ночь непрерывно, будто разрезая тишину на длинные, болезненные полосы. Звук отражался от пустых домов, мокрого асфальта, возвращался обратно и снова

накрывал машину, не давая ни секунды покоя. Скорая шла быстро, на пределе, и каждый поворот чувствовался телом.

Внутри было тесно и жарко, несмотря на холод снаружи. Воздух казался тяжѐлым — смесь лекарств, влажной ткани и напряжения, которое невозможно было проветрить.

Айман не могла лежать — она сидела, согнувшись, будто пыталась удержать внутри себя эту боль. Схватка пришла резко, без предупреждения: сначала тянуло снизу, потом сжимало сильнее, глубже, и в какой-то момент становилось невозможно дышать. Она замирала, пальцы соскальзывали по ткани носилок, цеплялись за ремень, поясницу пронзало так, будто разламывали изнутри.

Она открывала рот, чтобы закричать, но крик не выходил — только короткий, сдавленный звук. И снова тишина. Айман дышала рвано, пыталась выровнять дыхание. Грудь сжималась. А тело начинало дрожать, как от холода, хотя внутри всѐ горело. На секунду боль отпускала, и тогда она открывала глаза, но видела лишь свет, движение, тени — всѐ расплывалось.

Рядом сидел Кайсар и держал еѐ крепко за руку. Ладони у него были холодные и влажные, по вискам стекал пот.

— Айман… смотри на меня… ещѐ немного… мы почти приехали… — говорил он быстро, сбиваясь, больше для себя, чем для неѐ. Молчать он не мог: в тишине приходили мысли, а думать сейчас было страшнее всего.

Она на мгновение смотрела на него и едва заметно кивала. И в ту же секунду новая схватка накрывала сильнее предыдущей. Она резко втягивала воздух, тело напрягалось, и на этот раз крик вырывался — короткий, резкий, сразу обрывался, но этого было достаточно. Кайсар вздрагивал, будто этот крик прошѐл через него.

Машину тряхнуло на яме. Он не выдержал, подался вперѐд:

— Осторожнее! Вы что делаете?! Водитель не обернулся:

— Дорога такая.

— Тогда быстрее! — голос Кайсара сорвался. — Ей больно!

Врач на переднем сиденье повернулся вполоборота. Лицо у него было уставшее, но спокойное.

— Мы и так едем максимально. Ещѐ немного.

Эти слова повисли в воздухе. «Ещѐ немного» — и время будто растянулось. Кайсар стиснул зубы, вернулся к Айман, снова взял еѐ за руку.

— Слышишь?.. сейчас… — тихо сказал он. — уже рядом… Она не ответила — снова была в боли.

Сирена оборвалась резко. Машина затормозила. Тело по инерции подалось вперѐд. Двери распахнулись, и холод ворвался внутрь — живой, с запахом ночи и сырой земли.

— Приехали, — сказал врач, уже выскакивая наружу.

Кайсар поднял Айман: она не стояла — держалась за него, ноги подкашивались. Они вывели еѐ, поддерживая с двух сторон. Каждый шаг давался через усилие, через сбитое дыхание. Впереди — роддом, белый свет, резкий, почти чужой, но сейчас единственный возможный.

Двери открылись. Они вошли, и всѐ сразу стало тише и чѐтче: шаги глухо отдавались по полу, свет сверху делал лица бледнее, движения — резче.

Айман повели вперѐд быстро. Кайсар шѐл рядом, не отпуская.

— Всѐ… мы здесь… — сказал он, почти шѐпотом. И вдруг врач остановился и повернулся к нему.

Слова были простыми, но окончательными. Кайсар не сразу понял.

— В смысле?

— Вы остаѐтесь здесь.

— Нет. Я с ней.

Он сделал шаг, но врач уже стоял между ними.

— Это не обсуждается.

Тишина повисла на секунду. Айман тихо позвала:

— Кайсар…