- -
- 100%
- +
Мужчина, бросивший сеть, был, похоже, главным. Он что-то сказал напарнику, а сам скрылся в ванной и пустил воду. Напарник тем временем открыл папку.
– Кио ку мицу, – с издевательским выражением произнес он какую-то фразу. («Совершенно секретно», – перевел мне потом Сэйго.)
Парень так увлекся чтением, что не заметил, как Кэнро освободил из сети сперва одну руку, потом – вторую, и тихо-тихо потянулся за валяющимся на полу конвертом. Взяв его, он почти неслышно умудрился чиркнуть колесиком обычной газовой зажигалки и поднести пламя к конверту. «Гость» опомнился только когда конверт сгорел почти полностью, превратившись в корявый листок черного пепла.
Негромко, но злобно вскрикнув, «гость» подскочил к Кидзуми и схватил его за руку. Но было поздно: легкие клочки пепла уже разлетелись по полу. Появился главарь. Он принялся энергично выражаться, а потом они вдвоем, связав Кидзуми более основательно, посадили его, обмотанного сетью, как кокон, в кресло. К этому моменту стал приходить в себя тот парень, которого Кэнро успел вырубить. Охая и кряхтя, он поднялся, затем подошел к связанному и ударил его по лицу.
Зрелище, когда бьют человека, заведомо неспособного оказать сопротивление, всегда отвратительно. Я даже шевельнулся непроизвольно, но Сэйго тут же схватил меня за локоть. К тому же главарь вдруг оглянулся, и мне показалось, что он уставился прямо на шкаф.
Понимая, что мы попались, я прижался к филенке в темноте шкафа, стараясь по мере способностей дышать тише мыши. Такэути тоже как будто забыл о дыхании. Но нам повезло.
Главарь вытащил из-под куртки пистолет (кажется, наш родной «макаров») и, наставив его на Кидзуми, что-то сказал. Тот только хрипло засмеялся.
Суть последовавшего за этим разговора мне передал Такэути, когда мы получили возможность изъясняться вслух.
– Говори, что было в конверте, – сказал главарь, наставив пушку на Кэнро.
Тот засмеялся и ничего не сказал. Главарь убрал пистолет и пообещал:
– Мы тебя утопим, если ты не станешь отвечать на наши вопросы. В ванне. Слышишь, вода набирается?.. И все будут думать, что это обычное самоубийство.
– Топите, – спокойно сказал Кэнро.
Один из «гостей» потряс папкой с досье на «Токиду»:
– Кому предназначался этот донос?
Кэнро молчал. Тогда слово взял главарь:
– Послушай. Я очень ценю твою выдержку, но подумай о том, что если ты будешь молчать, мы убьем не только тебя, но и… Такие имена, как Рэйко и Санъэмон Итиноками, тебе известны?.. Ну, не дергайся, мы знаем о твоей дочери и твоем сыне, который, несомненно, собирается занять твое место в тайной службе… После того, как ты сдохнешь…
– Тикусё, – с нечеловеческой злобой произнес Кидзуми. (Нечто вроде русского «сволочь», только гораздо грубее, – пояснил Сэйго.)
– Ты можешь догадаться, что смерть их не будет простой. И что они, прежде, чем умрут, узнают о том, как сильно подвел их отец. Если расскажешь, твоих детей никто не тронет. Ты знаешь, что люди из кланов держат свое слово. И при этом куда крепче, чем подобные тебе, кто тоскует по навсегда ушедшим временам сёгуната[4]… Ну, я жду, знаменосец-хатамото[5]…
– Тикусё, – повторил Кидзуми. – Спрашивай.
– Имя?
– Сэттай Овари.
– Настоящее имя, забери тебя каппа[6]!
– Кидзуми Кэнро.
– Боюсь, что наш разговор не состоится. В ванну его! А я сегодня же позвоню в Токио…
– У меня было семнадцать имен. Какое из них настоящее, я не знаю. Просто в определенный момент мне сообщают, как я должен зваться.
– Тебе сообщает об этом лично твой даймё? Или кто-то из его окружения?.. Впрочем, это неважно. Я догадываюсь, что ты ужасно гордишься своим якобы высоким происхождением сёгунского царедворца. Годзилла! Такие, как ты, должны были вымереть больше ста лет назад!
– Я попрошу не оскорблять! – неожиданным басом сказал Кидзуми.
– Хорошо. Кто еще внедрен в наши предприятия?
– Мне известна только фирма «Токида».
– Говори.
– Кроме меня, никто.
– Слово самурая?
– Да.
– Кто такой Такэути Сэйго? (Мой компаньон вздрогнул.)
– Вы об этом должны знать лучше, поскольку не нам, а вам, вернее, самому Токиде понадобился человек со знанием русского языка.
– Кому на стол должно лечь досье о деятельности фирмы «Токида»?
– Я полагаю, в конечном итоге оно дойдет до министерства внутренних дел.
– Оно туда не дойдет… Что лежало в конверте, который ты сжег?
– Доклад моему начальству.
– Лично Юкинаге?
Кидзуми промолчал.
– О чем там шла речь?
– О том же, что и в досье. Только короче.
– Ты пользуешься тем, что мы теперь не сможем его прочесть… Ладно, придется поверить тебе на слово… Теперь так. Слушай меня очень внимательно и отвечай точно. Какой интерес у вашей тайной службы к русскому по имени Маскаев? (Тут пришла очередь вздрагивать мне, потому что бандит произнес мою фамилию на наш, российский манер – ошибиться было невозможно.)
– Этот человек неинтересен службе.
– Спрошу по-другому. Почему ты интересовался текстом, заключенным внутри оказавшегося у него омамори?
– Меня интересуют любые факты и предметы, имеющие отношение к истории Японии.
– Крепкий ты орешек… А теперь самое главное: где искать «Тайё-но Сидзуку»?
Не хочу врать, но то, что бандитам оказалось известным это название, оказалось сильным ударом для Кидзуми.
– Ты удивлен? Мы уже многое знаем. Мы давно это знаем. Наш клан несколько столетий следил за родом Дзётиинов и ждал, когда настанет время. Видимо, оно настало. Что такое «Тодзимэ»? Это название корабля? Местности? Или это чье-то имя?.. Отвечай! Вы тоже следили за Дзётиинами. И вы почему-то засуетились именно в начале тридцатых годов. Только тогда вы опоздали. И я не хочу, чтобы вы опередили нас сегодня.
– Я не знаю, что такое «Тодзимэ», – ответил Кидзуми. – А «Тайё-но Сидзуку» вам все равно не найти. Она может принадлежать либо сёгуну, либо никому.
– Да что ты говоришь!? И «Тайё-но-Сидзуку», и все, что находится вместе с ней, принадлежало клану «Акатацу» еще во времена эры Кэйтё!
– Бред, – уверенно сказал Кидзуми.
В номере повисло молчание.
– Сейчас мы уйдем, – заявил главарь. – Досье на «Токиду» забираем, уж не обессудь. Придется заключить, что ты не выполнил задание. Я повторяю, что твоих детей не тронут… Если ты поднимешь шум не раньше, чем через час.
– Не понял! Вы разве меня не убьете?
– А зачем? Иди и топись сам. Ванна наполнена. И ты отлично знаешь, что если рискнешь вернуться в Токио, тебя просто не поймут. Среди хатамото, наверное, до сих пор нет более страшного греха, чем «потеря лица». Ведь настоящие самураи всегда ставили честь – собственную и даймё – выше жизни своих детей… Прощай, ронин.
С этими словами бандиты удалились, правда, один из них, чуть задержавшись, поднял с пола зажигалку и вложил ее в ладонь Кидзуми. Уходили они, совершенно не таясь. Профессионалы, черт бы их побрал…
Но как ретироваться нам? Я решил положиться на инициативу Сэйго – во-первых, он понял суть разговора, во-вторых, лучше знает характеры соотечественников. Такэути дважды крепко сжал мое запястье – «сиди тихо и жди, когда я скажу, что можно вылезать».
Кидзуми тем временем ловко запалил зажигалку и принялся пережигать капроновые нити, которыми был связан. Не обжечь при этом рук он не мог, но я не услышал ни характерного шипения, ни ругательств. Японец все делал молча.
Освободился он быстро. Нашел на полу очки, надел их, потом свернул злополучную сеть и швырнул ее в угол. Аккуратно поднял пиджак и повесил его на спинку стула. Затем удалился в ванную, откуда донесся характерный звук извлекаемой заглушки, и быстро вернулся в комнату. Достал из кармана пиджака расческу и тщательно причесался, а после этого подтянул галстук и, усевшись за стол, принялся что-то писать.
Я вообразил, что японец, коль скоро приводил себя в порядок, вот-вот удалится из номера и даст нам возможность слинять. Но Кидзуми не торопился. Он написал, вроде бы, обычное письмо, запечатал его в почтовый конверт для международной корреспонденции, а потом достал другой лист бумаги и, держа наготове ручку, закурил и задумался. Думал он минуты три, а потом погасил сигарету и снова заработал ручкой. Отложил ее и, вытащив из кейса какой-то небольшой темный предмет, поднялся из-за стола.
Японец подошел к окну и с минуту глядел в темноту беззвездного владивостокского неба. Потом вдруг присел на корточки, опираясь на пятки, и быстро расстегнул брюки и рубашку. Звонко щелкнул зажатым в руке предметом. Неяркий электрический свет от бра блеснул на выскочившем из рукоятки лезвии ножа, которое было направлено Кидзуми прямо в живот.
Я вдруг понял, что сейчас должно произойти. Но Сэйго по-прежнему не давал сигнал что-либо предпринимать.
Кэнро недрогнувшей рукой резко погрузил лезвие ножа в нижнюю часть своего живота по самую рукоятку и, сделав движение рукой, произвел горизонтальный разрез. Раздавшийся звук был очень похож на тот, с каким на кухне обрабатывают сочный кусок мяса… Затем Кидзуми вынул из себя лезвие, поменял положение руки и вновь вонзив в себя оружие, распорол живот снизу доверху. Все это он делал неспешно, без судорожных движений и вскриков, словно рисовал иероглиф… Только рычащее дыхание, частое и судорожное, доносившееся до меня, говорило о том, что происходит нечто, мягко говоря, неординарное.
Японец сидел вполоборота к шкафу, и я видел, как из вспоротого живота стали вываливаться серые петли кишок. Кровь так и хлынула, мгновенно залив белую рубашку и синие брюки. Кидзуми пронзила длинная судорога, он издал горловой звук, и изо рта его побежала вниз темно-красная струйка. Тело стала сотрясать крупная дрожь, а через пару секунд до меня донесся ужасный запах экскрементов.
– Не вздумай пока выходить, – еле слышно шепнул Такэути. – Этот человек должен умереть, не зная, что мы здесь…
Да, много чего я видел в своей жизни, но вот как японец совершает традиционное самоубийство, этого мне как-то пока не доводилось… И, если честно, я как-то не очень стремился к тому, чтобы увидеть нечто подобное. Интересно, что сказала бы Ленка, живописавшая мне когда-то ритуал сэппуку, доведись ей увидеть такое?
Японец, сделав последнее в своей жизни усилие, справился с прыгающим в его руках ножом и направил его лезвие себе в горло. Одно короткое движение, и то, что еще несколько секунд назад было человеком по имени Кэнро Кидзуми, повалилось на пол рядом с жуткой красно-серой кучей.
…Я не сразу сообразил, что Такэути толкает меня в бок:
– Пора.
Мы покинули свое укрытие, причем я обходил лужу крови так, словно это была разлита ртуть… Мне подумалось, что Такэути сейчас скажет, что пора удирать из номера, но японец, оставаясь странно спокойным, почему-то не спешил.
– Подойди-ка сюда, – негромко позвал он.
Я подошел к столу.
– Видишь, что написано? – Такэути ткнул пальцем в лист бумаги, на котором виднелись три вертикальные строчки иероглифов.
– Я же не понимаю, – шепнул я. – Переведи.
– Охотно. Это хайку – предсмертное стихотворение. Слушай. – И Такэути произнес:
«Солнце в чужих руках,
Холодное сердце спрута.
Нет возвращения из морской пучины.» (rem – прошу выделить как стихотворные строки).
Эти три строки Сэйго прочитал с совершенно непонятным благоговением в голосе.
– Что это значит? – спросил я. Больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться по меньшей мере за километр от гостиницы «Владивосток» и стравить сегодняшний обед в Амурский залив.
– Пока не знаю, – ответил Сэйго. – Но советую запомнить. Самоубийцам перед смертью часто открывается то, что другие бывают не в силах понять.
– Это ясно… Но послушай, я думаю, что если нас здесь застанут, то будет весьма затруднительно объяснить, что мы не имели отношения к смерти этого джентльмена.
– Действительно. Сейчас, погоди… – Такэути прочитал вслух текст на бумажке, прикрывающей международное письмо. – «Прошу не вскрывая отправить». Ага, мы его, конечно, отправим. Только вскрыть, конечно, придется.
– Уходим, Серега, уходим, – поторопил я его.
– Еще один момент. – Сэйго наклонился над трупом, на лице которого все еще нелепо красовались массивные очки, а из горла страшным продолжением галстука торчала окровавленная рукоятка ножа, и, осторожно расстегнув верхнюю часть рубашки, обнажил грудь.
– Зачем это? – почти со страхом тихо спросил я.
– Тихо ты, – отмахнулся Такэути. – Смотрю, кто он…
Я обратил внимание, что на коже мертвеца татуировок нет. Такэути резко запахнул рубашку на трупе.
– Все понятно и все сходится с тем, что я слышал, – произнес Сэйго. – Он не бандит. Не якудза. Но и не просто современный самурай. Я боюсь ошибиться, но этот человек – потомок знаменосцев даймё Юкинага, который так и не смог сохранить звание сёгуна в тысяча шестьсот третьем году.
– Но почему он сделал себе харакири? – шепотом спросил я, с ужасом глядя то на распростертое тело, то на Сэйго, на лице которого была написана странная смесь страха и абсолютно непонятного восхищения.
– Он «потерял лицо», – коротко ответил мой компаньон.
– Не мог он где-нибудь в другом месте кишки себе выпускать, – пробормотал я.
Такэути дернулся, словно его ткнули шилом.
– Будь осторожнее в словах, когда говоришь о человеке, в котором сохранился дух Ямато, – недовольно произнес он. – Тем более о человеке, имевшем мужество умереть таким образом… Не думаю, что мы когда-нибудь решимся последовать его примеру… Да и вообще очень мало кто из современных японцев способен на такое… Уходим. Как бы там ни было, у нас в руках теперь находятся документы, которые мы увели прямо из-под носа у якудза.
Почему-то это сообщение не прибавило мне оптимизма.
Глава VI
Так получилось, что в номере Кидзуми мы провели в общей сложности примерно около часа. Почти половина этого времени ушла на то, чтобы дождаться, когда дежурная по этажу в очередной раз вспомнит о своей человеческой сущности – через щель в двери, которую бандиты оставили незапертой, вахта была видна хорошо. Поскольку дежурной за что-то такое заплатили не мы, то и пришлось потому провести лишнее время в компании с мертвецом. (rem – в этом абзаце я позволил себе отклонить правку).
Рано или поздно кто-то из персонала должен наткнуться на труп, поэтому было решено принять меры предосторожности, которые заключались в том, что мы станем вести себя как нельзя более естественно.
Такэути не ошибся, говоря о «документах» во множественном числе. И дело вовсе не в том письме. Я, признаться, и забыл о дискете, лежавшей в папке, но у Сэйго не было и мысли, чтобы с ней расстаться.
Оказавшись в номере, компаньон сразу же принялся за чтение документов, а я спустился в бар с намерением прикупить бутылку водки; после созерцания харакири четыреста граммов – минимальная доза. Как назло, за одним из столиков оказалась та самая парочка, что торчала недавно на седьмом этаже. Мужчина по имени Женя, похоже, узнал меня, и я тут же вошел в роль и очень нетвердой походкой приблизился к стойке и неуклюже плюхнулся на табурет. Если этот тип меня хорошо запомнил, то, в случае чего, подтвердит, что я еще до восьми часов (то есть, до смерти Кидзуми) уже был на кочерге, а после этого ходил в бар «догоняться». Лучше уж такое псевдоалиби, чем ничего.
Я заглотил пару крепких коктейлей, а потом с бутылкой водки прошествовал к выходу. При этом Женя с мрачным видом следил за мной, очевидно, напряженно думая, как поступить, если я вдруг снова начну говорить ему «из-звините, пжалста»…
Сэйго уже изучил оба письма, вскрыв конверт над кипящим чайником.
– То, что в конверте, адресовано просто на пост-оффис бокс в Токио, до востребования, – сказал Такэути. – Письмо написано явно смысловым кодом, ключ к которому нам не подобрать. Так что лучше всего выполнить волю Кидзуми и просто бросить письмо в почтовый ящик.
Я промолчал, соглашаясь.
– А это, – Сэйго помахал листом из сгоревшего конверта, – действительно донесение. Касающееся фирмы «Токида» вообще и Мотоямы со товарищи в частности, Кидзуми сообщает о том, что Мотояма вымогал у человека по имени Андрей Маскаев некий документ, который раньше принадлежал роду Дзётиинов и представляет особую ценность для господина Юкинага, так как в нем содержится косвенное упоминание о «Тайё-но Сидзуку».
– Есть что-нибудь конкретное?
– Очень немного. Если бы я знал о том, что такое «Тодзимэ»… Кэнро пишет, что омамори с информацией находился в течение трехсот лет «невостребованным» в руках самураев из рода Дзётиинов из-за полной недоступности «Тодзимэ», и что представители династии даймё Юкинага, которым, в свою очередь, традиционно служили Дзётиины, знали, что лучшего места для хранения информации не найти. Получается, за самураями следили и разбойники, но и они из-за того, что это проклятое «Тодзимэ» исчезло, не предпринимали никаких шагов… И вот он пишет, что «Тодзимэ» как бы вернулось! Вернулось в тридцатые годы этого столетия! Да вот только из-за издержек, связанных с милитаризмом, тайная служба тех времен, да и бандиты как-то прошляпили последнего из рода Дзётиинов, и тот погиб в России, правда, позже, чем об этом было объявлено официально… Кидзуми пишет, что текст он читал, но считает, что это сложный шифр, который на месте разгадать не в силах, и полагает, что с ним справятся в Токио. Текст прилагается… Представляешь, Андрей, если бы не этот случай, твое имя мог узнать человек, чей дальний предок несколько дней был японским сёгуном!
В тоне Такэути слышалась скорее ирония, нежели почтительность.
– Может, он и так узнает… – Я вспомнил о разговоре в унагии. – Кидзуми мог, не доверяя бумаге, передать этот же доклад через каких-нибудь агентов из уст в уста.
– Сомнительно. Настолько секретный доклад, что он решил любыми средствами уничтожить письмо, не зная, что сжигает пустой конверт! И такое передавать через третьих лиц?
– Но я отчетливо слышал слово «Тодзимэ»! И свою фамилию! О чем еще могла идти речь, если не об этой же истории с омамори?
– Стоп. Как прозвучала твоя фамилия?
– На японский манер. «Ма-су-кайфу».
– Так она записывается с помощью азбуки. Но любой японец сможет назвать твою фамилию так, как ее произносишь ты. Вспомни, как ее выговаривал этот якудза! Так что, может быть, речь шла вовсе не о тебе… «Ма» и «су» в разном контексте могут означать самые разные вещи, а «кайфу»… – Такэути вдруг крепко задумался.
– Ладно, с «Тодзимэ» придется пока подождать, – сказал я, откупоривая бутылку: мне страшно хотелось выпить. – А вот что такое «Тайё-но Сидзуку»?
– В буквальном переводе – «Капля Солнца».
– Опять какая-то мистика, – проворчал я, наполняя свой стакан. – Ты-то сам выпьешь?
– Конечно. Наливай. Только поменьше, чем себе.
Я стал наливать. Рука у меня дрожала, и с горлышка бутылки несколько капель упали на стол… «Капля Солнца»… «Тодзимэ», которое исчезло почти на триста лет и потом неожиданно вернулось…
– Послушай, Сергей! Если в этой истории все замешано на мистике, может, стоит подумать о суевериях? Вдруг «Тодзимэ» – это название кометы, и определенные действия можно предпринимать, только когда она появляется на небе?
Сэйго проглотил свою водку, сморщившись, жадно запил из горлышка пепси-колой, а потом уставился на меня, словно увидел в первый раз:
– С чего это тебе такая чушь собачья пришла в голову?
Я даже немного обиделся.
– Ты не о том думаешь, – продолжал Сэйго. – Этот покойный Кидзуми, по всей видимости, оставался верным самураем своего хозяина, и его цель – вернуть некий предмет под названием «Капля Солнца» по адресу, то есть, этому Юкинаге лично в руки. Зачем, почему – это нас мало интересует. Гораздо важнее знать, что это за штука и сколько она может стоить.
– Ты полагаешь, что это какая-то драгоценность? – спросил я, вновь приложившись к стакану. Водка мне казалась совершенно безвкусной, но в голове уже появился приятный шум, а в теле – расслабленность.
– Вероятнее всего. И, может быть, удастся доказать, что принадлежит она не кому-нибудь, а тебе.
Да, это могло стать интересным. Вот только если якудза не примутся шинковать потомка самураев в капусту… Или, если не якудза, то «знаменосцы» несостоявшегося сёгуна…
– Что происходит, Сергей? Кто они, эти хатамото? Почему они должны были вымереть и кто такой Юкинага?
Такэути закурил и произнес задумчиво:
– Если я, японец, не всегда понимаю того, что происходит в нашей стране, то что уж говорить об иностранных востоковедах? Еще в девятьсот втором году ваш русский ученый, кажется, по фамилии Шрейдер, называл сословие и традиции самураев «давно отжившими». А тут вторая мировая война, когда древний дух Ямато пережил такой ренессанс… Американцы потом долго кричали, что после сорок пятого года в Японии не осталось ни одного самурая… Но писатель Мисима в семидесятом году доказал, что это не так, прилюдно совершив харакири. И в те же годы отдельные японские офицеры продолжали вести партизанские действия, потому что приказы, полученные ими, никто не отменял… Слыхал про Хиро Оноду? Он тридцать лет после войны продолжал сражаться в одиночку на Филиппинах с якобы существующим врагом. Впрочем, это императорские слуги… Но, видимо, остались люди, чья верность уходит корнями в еще более отдаленное прошлое… Знаешь такую фамилию – Токугава?
– Да, слышал…
– В 1603 году Иэясу Токугава, первый из этой династии, стал сёгуном, фактически узурпировав всю власть в Японии. Он скинул династию Тойотоми, но едва не уступил одному из других претендентов – некоему Хэйхатиро Юкинаге. Я читал, что тот несколько дней все же был сёгуном, хотя есть и обратные тому доказательства. Я не великий знаток японской истории, и мне непонятно, что за тайная служба действует сейчас. Вероятно, фанатики, которых не устроила реставрация императора Мэйзди, когда сёгуны получили по рукам. Возможно, эта организация даже переродилась из какой-нибудь тайной службы времен второй мировой войны… Не знаю.
– Кэмпэйтай?
– Вряд ли. Кэмпэйтай – нечто среднее между жандармерией и контрразведкой. Действовала вполне открыто и была слишком предана императору, чтобы поддерживать безнадежное, особенно в те времена, сопротивление старых феодалов. Разве что токко…
– Как?
– Токко. Тайная полиция. Вот о ней известно куда меньше. И императору она почтение практически не оказывала, подчиняясь Тайному совету, в котором как раз и собрались потомки старой высшей знати. Когда оккупационные власти закрывали деятельность этих организаций, почти все высшие чины токко предпочли сделать харакири. Но, по-моему, можно все-таки допустить, что в настоящее время действуют правопреемники ее сотрудников. Новые хатамото. Да, вот этот Кидзуми, например, порученец Юкинаги. По-моему, в нашем правительстве есть кто-то с такой фамилией. А Кидзуми – его верный самурай… Я даже сейчас не вполне верю, что видел воочию ритуал сэппуку.
– Двум людям не может показаться одно и то же.
– Не может, ты прав… Но, мне кажется, мало кто, по крайней мере, у вас, поверит, что Кидзуми покончил с собой. Будут искать убийц. Вот увидишь.
Я сделал правильно, решив изрядно клюкнуть перед сном, иначе точно бы не уснул. И без того утром приснился кошмар: Кидзуми снова вспарывал живот, а потом вытаскивал из ужасной раны какой-то кровавый сгусток и протягивал его мне со словами: «Возьми, это тодзимэ!».
Проснувшись, я услышал, что Такэути хрипит и жалобно бормочет на родном языке – видимо, и его душили жуткие сновидения.
В окно вползал туманный рассвет, с моря доносились сиплые гудки теплоходов. Уснуть, надо полагать, уже не удастся…
Голова трещала, будто я вчера выпил вдвое больше, чем в действительности. Хотелось встать и пошарить в аптечке, но тут довольно громкий стук в дверь напомнил о последних словах нашей вчерашней беседы. Сэйго мгновенно проснулся, а я крикнул «сейчас», и мы оба быстро оделись.
В номер вошли трое: милиционер в форме капитана, какой-то мужчина в штатском, видимо, тоже сотрудник органов (только из ФСБ, как я узнал впоследствии) и две женщины – знакомая нам дежурная по седьмому этажу и еще одна – элегантная и пожилая, оказавшаяся представителем администрации гостиницы.
Тревогу подняла под утро именно дежурная – может, от скуки, может, еще по какой-то причине она решила пройтись по коридору и обратила внимание на тяжелый запах, доносящийся из номера – дверь мы не заперли, опасаясь потратить лишнее время и оказаться застуканными. Постучав и не услышав ответа, хотя свет бра свидетельствовал о том, что в номере, скорее всего, кто-то есть, она решила заглянуть внутрь.
Не знаю уж, что сообщила она о тех, кто и за что ей заплатил, да и вообще – сочла ли нужным заявлять об этом, но сотрудники органов сразу же пошли по «японскому следу». Впрочем, она при нас с Сэйго повторила, наверное, уже сказанное ею ранее, что именно Такэути она не видела ни разу, в отличие от трех других людей, похожих на азиатов, которые заглядывали на ее этаж; да еще добавила, что помнит меня потому, что я шарахался там пьяный.