Золотой иероглиф

Итак, возвращаться домой? А я знал, что там меня особенно ждать некому (кроме Таньки разве что, да еще местных бандитов!) И очень было тошно думать о том, что приходится бросать погоню за золотым призраком на полпути, но я отдавал себе отчет, что если буду торчать в Приморье до бесконечности, ничего не добьюсь. Но не на Курилы же мчаться, не зная конечного пункта!

Самолет наконец приземлился, и я, пройдя таможенный контроль, оказался на территории России. Настроение было совершенно неопределенным. Можно хоть сейчас брать в кассе билет до Новосибирска, но… что-то меня удерживало. Сев в автобус, идущий до города, я еще раз прикинул все свои возможности, в том числе и количество наличных денег. Не так уж здорово сходились «сальдо и бульдо», я вытащил бумажник и начал заглядывать в его отделения. Тут автобус, как назло, крепко тряхнуло, бумажник упал на пол прохода, и из него выскочило несколько долларовых бумажек. Выругавшись про себя, я поднял свое «состояние», но засунул его не в карман, а в сумку, и приготовился подремать, пока автобус не подъедет к конечной остановке. Полуразвалившись на сиденье, которое я занимал монопольно, подложил сумку под загривок и тут же провалился в полудрему, иногда выныривая из нее, когда автобус подбрасывало на неровностях шоссе.

Доехав до Вокзальной площади, автобус начал выплевывать немногочисленных пассажиров. Я вошел в здание морского вокзала, сдал сумку в камеру хранения и пошел по кассам и справочным железнодорожного.

Нет, уезжать домой не хотелось. Тем более, поездом. Может, узнать (чисто для информации), по каким дням вылетают до Новосибирска самолеты?

Справки и билеты за отдельную плату приобретались, естественно, не здесь, а в здании бывшего агентства «Аэрофлота», и я отправился на Посьетскую улицу, расположенную неподалеку от Вокзальной площади.

Улица от трамвайного кольца до очередного квартала была перегорожена вялотекущими ремонтными работами и я, протиснувшись между забором и глухой стеной какого-то здания, стал продираться напрямую – буду я еще тратить время на обход!

Это оказалось ошибкой. Едва я стал двигаться вдоль этого коридора, как услышал сзади приближающийся топот ног и сопровождающее его сопение. Оглянуться уже не успел – страшный удар в затылок кинул меня вперед, и я упал, да так неудачно, что впечатался мордой в какой-то бетонный выступ. Из глаз посыпались искры, словно от электросварки, и тут же те, кто поддавал мне сзади, принялись за меня всерьез. По-моему, один из них прыгал по моей спине, пока другой бил по голове, а также по пальцам, которыми я кое-как пытался ухватиться за выступы на стене или заборе, чтобы хоть немного приподняться и не быть больше в роли безответно избиваемого.

Но все было втуне. Я проигрывал вчистую и с абсолютно «сухим» результатом.

К счастью, эти шакалы торопились. Один из них живенько засунул лапу мне под куртку и стал проверять карманы.

– Ну, че?

– Нету…

– Ищи, падла! У него же баксы с собой были…

«Наверное, это те, что ехали со мной в автобусе, и заметили как я выронил свой бумажник», – вяло шевельнулось в голове.

– Ты прикинь, ниче нет!

Что-то поиски затянулись… А, ну да, я же засунул бумажник в сумку, а сумку сдал в камеру хранения… Вот смеху было бы, сунься я сейчас покупать билеты!..

Но мне было не до смеху. Особенно худо стало, когда эти шакалы поняли, что бумажника у «карася» при себе нет. В неописуемой ярости они обрушили на меня град таких ударов, что свет в моих глазах померк, а в голове стало путаться. Еще немного – и боль исчезла. Но исчезло и все остальное.

… Мне позвонили и сказали, что «Пентагон» опять собирается наехать на наших. Они, вроде бы, уже собрали толпу и движутся по Усманова. Ближний свет, но не в этом дело. Накинув куртку, я натянул спортивную шапочку, как всегда, проигнорировав меховую ушанку, купленную мамой за изрядную сумму на барахолке и, сказав «я скоро», выскочил из квартиры, чтобы избежать ненужных разговоров – мама вечно провожает меня по вечерам, словно я собираюсь на войну… А в общем, не так уж она и не права. Разве не в Казани живем?!

У подъезда уже собралось человек двадцать. Ильяс и Валера заявили, что на помощь должны подскочить еще по меньшей мере десять таких же, как мы, «мотающихся»… Жить здесь и не «мотаться», участвуя в драках – значит, прослыть «чушпаном» и «морёхой», а следовательно – постоянно платить отступного местному авторитету – «автору» и все равно быть регулярно битым. А так у тебя есть шансы существовать нормально – иногда все же драки заканчивались, не успев начаться, временным замирением.

Но сейчас, по ходу дела, конкурирующий район был настроен на побоище. Одни из наших имели при себе кастеты, другие – велосипедные цепи, я же, как всегда – обитую жестью клюшку с отпиленным крюком и сохранившейся надписью «Titan», которую мне повезло поймать на стадионе, когда ее, немного треснутую, выбросили через бортик. Хотя, куда там хоккеистам до наших баталий!

Махач должен был произойти недалеко от стройки, чтобы не привлекать нездорового внимания ментов и мирных жителей. Туда мы и двинулись, желая опередить «пентагоновцев».

Те не заставили себя ждать, а обещанной подмоги все не было. Врагов насчитывалось человек тридцать, но была надежда на то, что удача сегодня будет на нашей стороне. Впрочем, коварства, на которое пошел противник, никто не ожидал. Приблизившись на пару десятков метров, «пентагоновцы» по команде главаря резко взмахнули руками. «Шары-ы!!!» – разнесся чей-то истошный вопль.

«Шары» – это страшно. Подобное средство считалось в наших кругах оружием массового поражения и применялось в случаях исключительных, когда у «авторов» назревал передел сфер влияния. А расплачиваться за их амбиции были вынуждены мы, подростки – старшеклассники и пэтэушники. Эти «шары» представляют собой стальные шарики из подшипников, диаметром каждый примерно по пятнадцати миллиметров. Нетрудно представить, что происходит, когда полусотенный рой этих шариков врезается в плотную толпу. Тут уже не помогают ни колья, ни цепи, ни кастеты.

Кто успел пригнуться, тем повезло. Но после залпа почти десятеро наших с криками боли упали на землю (потом, как я узнал, трое на всю жизнь стали инвалидами). С оставшимся десятком «бойцов» врагам удалось справиться без особых проблем, также как и с запоздавшей подмогой, которую «пентагоновцы» встретили вторым залпом шариков.

Мне тогда еще повезло – ни один из шариков не угодил мне в голову, но два очень чувствительно ударили в спину, а один, скользом, по пальцам правой руки, из-за чего я сразу же потерял статус боевой единицы: одной рукой сражаться с превосходящими силами противника – дело бессмысленное. В общем, меня отметелили без подручных средств, но так, что я очухался только в больнице, а вышел оттуда лишь пять дней спустя. Возможно, эта уличная битва, оказавшаяся самой страшной в моей жизни, и сыграла свою роль в том, что, закончив той весной школу, я уехал из Казани без всякого сожаления – поступать на учебу в вуз в любом другом городе. Хватит – местными обычаями я был сыт по горло.

В общем, когда я стал приходить в себя в больнице Владивостока, то самочувствие было примерно таким же, как и тогда. От боли я и очухался, увидел побеленный потолок с висящими под ним шарообразными плафонами, и сразу все понял… А рядом с моей кроватью сидела очень знакомая молодая блондинка с грустными, усталыми глазами. Я хотел к ней обратиться, но тут же снова потерял сознание – поколотили меня эти сволочи здорово. Но, видимо, отключился не надолго, потому что, когда опять открыл глаза, блондинка все еще находилась рядом.

«Таня», – попробовал позвать я, но не получилось. Она все же поняла, наверное, по движению губ, что я обращаюсь к ней, потому что ее лицо сразу приблизилось. В Таниных глазах блестели слезы. Но этого я перенести не смог и зажмурился, якобы снова «провалился».

… Поговорили мы лишь на другой день, и то сестра постоянно прерывала нас репликами типа «врач велел не беспокоить». Оказалось, что меня обнаружили лишь под вечер и повезли в больницу «скорой помощи». Кто-то из сердобольного персонала больницы, обнаружив мою «пьяную карту», позвонил Таньке. Эту карточку, выполненную типографским способом как бланк, купила мне Таня и сама же ее заполнила, после того, как я однажды, будучи сильно под мухой цеце, забрел в чужой район города и никак не мог объяснить прохожим, куда мне надо идти – в Новосибирск мы переехали недавно, и я плохо ориентировался в нем. На бланке был текст следующего содержания: «Прошу прощения, я сегодня пьян. Убедительная просьба доставить меня по адресу (следовал пропуск), а если это невозможно, то позвонить по телефону (то же самое). Прошу также меня не кантовать и не сдавать в милицию. Спасибо». Танька своей рукой вписала адрес и телефон, а мне велела никогда не расставаться с этой карточкой.

И вот она, по ее словам, вылетела во Владивосток первым же рейсом, как только узнала о том, какая беда со мной приключилась… Неужели я действительно не ценю свою жену, черт возьми? Получается, так.

Несмотря на то, что я попал в паршивую ситуацию, последствия ее оказались не настолько уж страшными. Я отделался легким сотрясением мозга, многочисленными ушибами и кровоподтеками. Обошлось без переломов, только вывихи двух пальцев на левой руке. Плюс разбитый нос, сломанный зуб и прочие мелочи. Радовало и то, что деньги, документы и вещи благополучно пролежали все это время нетронутыми в камере хранения морского вокзала. Могло быть хуже.

Это мне повторила Таня, когда, уговорив врача, забрала меня из больницы в гостиницу «Золотой Рог» на Светланской, где мы сумели взять двухместный номер, несмотря на то, что по паспорту не являемся супругами. Таня надеялась, что пробудем мы в гостинице не более суток, и скоро вылетим домой…

– Я должен немедленно позвонить, – сказал я.

– Куда?

– В Саппоро.

Таня долго соображала, о чем это я.

– Зачем?

Я объяснил. Тане я еще не успел рассказать о том, что умудрился-таки побывать в Японии и вернуться оттуда, она была уверена, что я провел все это время во Владивостоке. Она не так уж сильно удивилась, тем более, что я написал в письме о предстоящем путешествии на родину предков. Но Таня не стала читать нравоучения на тему «хватит болтаться где попало, и так чуть шею не свернул», а перевела разговор на тему «родины предков».

– Так ты до сих пор мнишь себя внуком самурая?

– Что значит «мнишь»?

– А то. Я получила письмо от твоего отца и, поскольку оно пришло на наш адрес, вскрыла… И прочла, ты уж извини. Ведь перед этим ты написал, что уезжаешь в Японию за каким-то мифическим наследством твоего деда, и я не могла не дочитать, потому что именно об этом в письме шла речь. А потом Лена…

– А ты знаешь, я с ней встретился на теплоходе, который шел в Японию.

– И что, неужели она тебе ничего не объяснила?.. Впрочем, она могла и не объяснить – я уже знаю, насколько она двуличная.

– Это ты о своей подруге так?.. Нет, она просто была выпивши, а с пьяными, сама знаешь, тяжело разговаривать, я и не стал выспрашивать подробности…

– Во-первых, давай не будем о том, что она – моя подруга.

– Так, это уже интересно…

– Во-вторых, если ты до сих пор ничего не знаешь, можешь прочесть письмо. Я догадалась захватить его с собой.

– Ты серьезно? И что, неужели отец, не зная о том, что я собрался в Японию, уже принялся меня отговаривать от этой затеи?

– Ты прочитай, а потом сам делай выводы. – Она протянула мне конверт.

Я достал листок линованной бумаги, исписанный знакомым почерком отца.

«Здравствуй, Андрей! Я передаю это письмо с борта оказией, потому что никак не удается выбраться на берег – в этом году работы случилось намного больше, чем все мы ожидали. Меня действительно беспокоит твой живой интерес к истории того бамбукового сувенира, и я боюсь, что ты можешь нажить себе врагов, если начнешь искать следы его прежних хозяев. Мне, конечно, уже давно следовало рассказать всю правду – ведь ты уже давно вырос, а я все думал о тебе как о мальчишке-школьнике и, помня, каково мне пришлось самому в детские годы из-за того, кем был мой отец – твой дед, не хотел ничего говорить.

Но пишу тебе об этом сейчас и, думаю, что поступаю правильно. Мой отец в годы войны жил в Хабаровском крае и служил в НКВД. В том самом, которого тогда все боялись, и о котором впоследствии пошла настолько дурная слава. И, я думаю, если в той организации служили такие люди, как мой отец, это действительно жуткая контора. До сих пор не понимаю, чем можно объяснить, что он, всегда добрый и заботливый дома, занимался такими страшными вещами на службе.

Вот какая история. В поселке Верхние Сопки, где отец обзавелся семьей, жили военнопленные японцы. Они пользовались небольшой свободой, но за ними был постоянный надзор. И когда один из них стал потихоньку ухаживать за местной женщиной, кажется, звали ее Ксения, и у них родился сын, в органы кто-то донес, и твой дед, старший лейтенант Маскаев, получил определенное задание – арестовать обоих. По-видимому, женщину решили обвинить в шпионаже, японца, наверное, просто этапировать подальше вглубь Сибири. В момент ареста пленный протянул женщине какой-то предмет со словами, дабы та берегла его как зеницу ока, а когда мальчику исполнится пятнадцать лет, чтобы отдала ему как вещь, требующую вечного хранения. Это, кстати, и была та самая бамбуковая трубка – амулет, или что-то в этом роде. После этого японец попытался бежать. Мой отец застрелил его, надо полагать, согласно всем правилам, предписываемым Уставом.

Женщина потеряла сознание, а спустя несколько минут пленный умер. Поэтому вместо тюрьмы японец попал в морг, а женщина – в больницу.

Отец после обыска в доме забрал трубку себе – ему чем-то приглянулась эта вещица. Впрочем, дело о якобы имевшем место шпионаже в пользу Японии было решено возбудить. И как только Ксения не скоро, но все же оправилась от потрясения, больничная койка сменилась нарами. К счастью, в этот момент закончилась война, Япония перестала быть державой-противником, из-за чего и дело кончилось, в общем-то, ничем.

К тому времени наша семья уже переехала в Казань, что было довольно удачно: моя мама ведь родом оттуда. Отца туда перевели с повышением, он получил капитанское звание, а должность у него теперь стала – старший следователь. Ну и к столице поближе. Но тут случилось несчастье. Твой дед был очень уж ретивым служакой, и однажды у него в кабинете умер подследственный во время допроса. Случись это чуть раньше – подобное сошло бы ему с рук, но на дворе уже стоял пятьдесят четвертый год. Отец схлопотал немалый срок за свою рьяность, а пока он сидел, в стране произошли известные перемены, и я, уже когда учился в школе, здорово натерпелся – ведь даже взрослые со злорадством называли меня «сыном палача».

Про таинственную трубку, которой я и в глаза-то не видел, узнал немногим позже: когда мне было лет четырнадцать, к маме приехал незнакомый молодой человек, бывший лет на пять старше меня, немного похожий на китайца или японца. Он довольно корректно рассказал маме о трагедии, произошедшей в поселке недалеко от Комсомольска-на-Амуре, и о том, что после визита старшего лейтенанта НКВД Владимира Маскаева у них исчез из дома некий сувенир. Молодому человеку рассказала об этом его мать, которую звали Ксения. Он настойчиво просил вернуть сувенир, как память об отце. Мне тогда, как и маме, ничего не было известно об этой вещице.

Мать не дождалась возвращения твоего деда из мест заключения. А он, освободившись, интересовался, может ли вернуться жить ко мне. Поначалу я отказывал ему, говоря, что хватит, натерпелся позора… И вообще, единственная причина, по которой я продолжал носить отцовскую фамилию, заключалась лишь в том, что мне совсем не нравилась мамина девичья – Хубайдуллина. Ну, это ты знаешь.

К тому времени я забыл о визите молодого человека, но отец опять напомнил о себе, прося похоронить его в скором времени как какого-никакого, а человека: из лагерей он вернулся с необратимо подорванным здоровьем и быстро угасал. Ну, тут что-то дрогнуло у меня в душе: отец все-таки. А незадолго до смерти он отдал мне трубку; талисман, оказывается, все эти годы пролежал в сейфе у начальника администрации лагеря, ждал освобождения твоего деда.

У нас состоялся примерно такой разговор: «Отдай этот предмет, если найдется хозяин… Ты знаешь эту историю?» – «Знаю, отец. Приезжал, кажется, хозяин трубки откуда-то, но имени его не знаю». – «А я не помню фамилии, но вещь принадлежит женщине по имени Ксения из Верхних Сопок. Лучше отдай – мне этот предмет явно принес несчастье».

Хотел я сказать, в чем именно заключается его несчастье, как следователя НКВД, но сдержался.

Когда я заканчивал горьковский Водный, то добился распределения на Амур – туда с Волги мало кто стремился, а мне всегда хотелось повидать те места. К тому же, пока я отрабатывал там три положенных года, все пытался разыскать хозяев странной бамбуковой трубки, да впустую – ни о какой Ксении, жившей с японским военнопленным, в Верхних Сопках никто не помнил, но не в архивы же КГБ было мне тогда обращаться! Словом, так и лежала у меня эта трубка, пока ты не увидел ее и не вообразил, будто стоит ею нарастить бамбуковое удилище, и вся волжская рыба – твоя.

Вот такая довольно мрачная история, Андрей. Я думаю, ты еще не начал раскапывать чужие тайны, а поэтому надеюсь, что выбросишь этот сувенир так, что его никто не найдет. Ни к чему ворошить прошлое. Ну ладно, а чтобы не заканчивать письмо так мрачно, вот тебе рыбацкий анекдот: Удит мужик рыбу, к нему подходит милиционер: «Здесь ловить рыбу запрещено!» – «А я не рыбу ловлю, а червяка купаю». – «А ну, покажите». Вытаскивает мужик червяка. «Ага! – обрадовался милиционер. – Сейчас вы мне заплатите штраф за то, что он у вас без купальника!»

Ну, вот и все. Приезжай как-нибудь, сто лет не виделись. У нас тут и с работой получше вроде бы стало.

Папа».

Сказать, что это письмо меня шокировало, значит, не сказать ничего. Словно рушилось здание, которое я долго и бережно складывал. Так в одночасье превратиться из внука самурая во внука его убийцы – это действительно могло хоть кого вывести из равновесия.

Но приправа к этому была еще впереди.

– В тот день ко мне пришла Лена, – сказала Таня. – Она собралась лететь во Владивосток, потому что неожиданно пришло разрешение на въезд в Японию, о котором она и думать уже забыла, и просила назавтра ее проводить. И я, ты уж прости, рассказала ей, как ты вообразил, будто являешься внуком того японца и некоей Ксении, а на деле все обстоит не так, и что ты вроде бы собрался ехать в Японию и доказывать какие-то свои права. Больше я не сказала ничего. Но Лена ужасно заинтересовалась, особенно, когда я назвала имя Ксения. Потом она быстро засобиралась, хотя сначала мы хотели немножко поболтать. Назавтра она мне не позвонила, я очень удивилась, и приехала к ней сама. Мало ли что… Смотрю – а она уже из дома выходит. Одна, сама не своя какая-то. Меня увидела – словно и знать не знает. Я ей: «Что случилось?» Она долго что-то мямлила, а потом и говорит таким прямо срывающимся голосом: «Ты знаешь, что дед Андрея убил моего? И я поэтому вообще знать никого из вас не хочу. Я вчера приехала к своему отцу и потребовала объяснений – он ведь рассказывал мне, что мою бабушку звали Ксенией, и что она имела какие-то неприятности из-за близкого знакомства с японскими пленными во время войны. Отец ходил вокруг да около, да потом и рассказал мне все».

– Подожди-подожди, – заговорил я. – Что-то у меня башка пухнуть начала. Ну не может же быть таких совпадений!

– Лена приехала в Новосибирск с родителями из Хабаровского края, если хочешь знать.

– Да я, вообще-то, знаю об этом…

– Это ее дед был японским пленным по имени Кивата Дзётиин, которого, как получается, застрелил твой дед – Владимир Маскаев, старший лейтенант НКВД. А бабушку Лены так и звали: Ксения Кирюшина. Ей, как я поняла, инкриминировали знакомство с человеком, который теоретически мог поддерживать связь с другими японцами, и приговор она действительно получила, правда, гуманнейший по тем временам – пять лет исправительных работ с поражением в правах. Впрочем, сына своего она не потеряла и рассказала ему впоследствии о том, как умер его отец. И о том, что некий предмет исчез из дома после обыска, устроенного чекистами. Илье Кирюшину, отцу Лены, как оказалось, было многое известно. В детстве он постоянно требовал от матери все новых и новых рассказов об отце, потом увлекся культурой и искусством Японии, пусть все это и не стало для него делом жизни, в отличие от Лены, которая, как она сама говорила, всегда мечтала стать японисткой. Но, разумеется, за пределы семьи сведения о том, чьей внучкой была Лена, не выходили, да и самой Лене отец рассказал всю правду только сейчас. Она, по-моему, была очень расстроена. Просто жутко. Пожалуй, сильнее, чем расстроилась бы на ее месте я. Почему – не понимаю.

Пока не понимал этого и я. Ясно было только то, что хозяйкой омамори должна считаться Лена Кирюшина, черноглазая и черноволосая Ленка, похожая на азиатку, еще больше, чем я, и уверенная в том, что родилась в России по трагической ошибке… Ну что ж, теперь понятно, почему ее постоянно тянет в самую восточную из всех восточных стран, и почему я там чувствовал себя так неуютно… Мистика, конечно, но теперь я воспринял факт моего выдворения из Японии как закономерный – не твое это место, Маскаев!

Я повалился на кровать в номере. На душе было пусто и пакостно. Скелет, высунувшийся из шкафа, нагло ухмылялся, лязгая челюстями и гремя косточками.

– Устал? – участливо спросила Таня. Я пожал плечами. – Плохо себя чувствуешь? – Я лениво кивнул головой. – Водочки хочешь?

У нее действительно была припасена четвертинка. Господи, я совсем не ценю свою жену!