Финал новогодней пьесы

Франсис появился следом – румяный, заснеженный. И отступил в сторону, пропуская их.

И они вошли: щуплый и белесый Джозеф Сведен, высоченный бородатый Альберт Сон и черноволосый приземистый Филип Фальски.

На всех рагу не хватит, – лихорадочно пронеслось в голове, – боже мой, Франсис, ну разве так можно, почему ты не предупредил меня, когда звонил?!…

– Познакомьтесь, – сказал Франсис, – это госпожа Марша Брассен, свободный журналист. Господа Сведен, Сон и Фальски, известные также как Три мушкетера.

Он держался строго и официально, как будто пришел с визитом к совершенно чужой женщине. Франсис! На его отросших усах медленно таяли снежинки.

Драматурги молча кивнули и вошли в прихожую. Пюпитр запутался между длинными ногами Сона, тот споткнулся и чуть не потерял равновесия. Сведен и Фальски негромко рассмеялись. А Франсис…

Франсис закрыл входную дверь – с той стороны.

В узкой прихожей стало слишком людно, чтобы быстро пробраться к выходу, да это было и невежливо – вот так стремиться напролом к двери, игнорируя и даже расталкивая знаменитых гостей… но такие мелочи не имели никакого значения…

– Франсис!!!

Он уже спускался по лестнице и остановился с явным неудовольствием.

– Иди к гостям, Марша. Бери интервью.

– Франсис…

Он вздохнул, потрогал пальцем усы, прикусил нижнюю губу, снова вздохнул. Заговорил:

– Ты должна меня понять, Марша. Я встретил другую женщину, – женщину, которая подходит мне гораздо больше, чем ты. Извини. Я сделал для тебя все, что было в моих силах. У тебя впереди блестящая карьера, так что ты вполне можешь обойтись без меня. Прощай.

– Франси-и-и-и-ис!!!

Гулкое эхо лестничного пролета подхватило и умножило ее крик, а из квартиры выскочил металлический треножник и запрыгал по ступенькам, ритмично дребезжа при каждом прыжке…

Марша проснулась и резко села на диване. Телефон звонил уже, наверное, очень долго, и она бросилась в маленькую комнату, спросонья попав ногой только в один тапок. Свет в этой комнате не горел, и в темноте Марша налетела на что-то твердое, опрокинувшееся с раскатистым грохотом. Наверное, этажерка, предположила она, тормозя у телефонной тумбочки и протягивая руку к трубке. Обычно в таких случаях именно этот звонок оказывается последним, и после всех опустошений по дороге в награду достаются только короткие гудки.

– Алло.

– Марша, золотце, привет. Это Люси. Я тебя случайно не разбудила?

А как же! Очень даже случайно. Пожалуй, не стоило так лететь к телефону…

– Нет, что ты. Я очень рада тебя слышать.

И к тому же этот дурацкий сон. На редкость дурацкий.

– У меня потрясающие новости! Мы с Питером не придем к вам на Новый год, и знаешь почему? Мы решили встретить его в Южном полушарии! Скажи, это шикарно: у вас тут снег, холодина, все делают вид, что так и надо, Новый год, то да се, – а у нас лето и пальмы! У Питера выгорело одно денежное дело, а он давно мне обещал… Кстати, мы сегодня отмечали это в «Плезире», и знаешь, кого там видели? Только не говори ему, что это я тебе сказала… В общем, твоего благоверного! И не подумай, что одного – с дамой!

Марша вздохнула. Уже не в первый раз. И как Люси не надоест?

Марша не сомневалась, что подруга в лучшем случае ошиблась, а скорее всего попросту вдохновенно сочиняет. И ответила первое, что пришло в голову:

– Это была его начальница.

Люси на том конце провода была явно разочарована.

– Да? А она у него очень даже ничего, я тебе скажу. Молоденькая, фигурка очень даже, челочка гладенькая и такая родинка пикантная над губой…

И что-то оборвалось, и накатилась неудержимая волна чего-то темного и в то же время издевательски пронзительного и откровенного, как лязг металлического пюпитра в том нелепом жутком сне…

– Я знаю. Пока, Люси, передавай привет Питеру. И счастливого Нового года.

Она повесила трубку и медленно, стараясь не споткнуться об опрокинутую этажерку, добралась до стены. Пошарила ладонью и включила свет.

На стенных часах большая стрелка лихорадочно дернулась, перескакивая к двенадцати, а маленькая мелко завибрировала на десяти.

И Франсиса не было.

/…/

– … Исполняются мечты, – ненавязчиво журчал негромкий голос Сона. – Обычно это представляют себе так: вот человек заключил сделку, – он иронически усмехнулся, – с дьяволом… или с кем-нибудь еще, и все его фантазии начинают сбываться со скоростью автоматной очереди. Или же более плавно, почти естественно, одна за другой… Это детали, а суть одна и та же: у него рано или поздно не остается ни одной мечты. История с предсказуемо грустным концом: глубокая депрессия, полное душевное опустошение и смерть, чаще самоубийство. Без мечты человек не может. Я имею в виду, если всю жизнь до этого они у него были, мечты… Что очень важно, несбыточные мечты.

Брассен недоуменно пожал плечами.

– Что хорошего в несбыточных мечтах?

– Ничего, – согласился Сон. – Но человек так устроен, что сживается с ними, привыкает, словно к сильному наркотику. Безнаказанно сломать эту зависимость невозможно.

Он помолчал. Хорошая пауза, эффектная. Альберт Сон по-прежнему сидел на полу, теперь он перенес тяжесть тела на одну подобранную под себя ногу, а другая, согнутая в колене, выступала вперед, и с нее свободно свисала большая костистая рука. Кончики пальцев насквозь просвечивались красноватым огнем камина. Не хватает лишь рубинового перстня на пальце, – подумала Лара, из последних сил принуждая себя воспринимать все это с ироническим скепсисом. Она перевела взгляд на Брассена – белокурый красавец уже подался вперед, широко раскрыв глаза и на полном серьезе приготовившись слушать продолжение.

– С вами все произойдет совершенно иначе. Я долго думал… путь только один. Диссонанса в психике не будет, если начать с самого начала, с самой первой мечты. Человек, для которого с детства не существует ничего несбыточного, – сильный и счастливый человек. Новые мечты возникают у него естественно и органично, его ничуть не смущает, что они обязательно сбудутся. Я наложу такой фильтр на ваши судьбы в обратной перспективе… если вы согласитесь, конечно.

– Но ведь это, – медленно выговорил Брассен, – это означает… совсем другую жизнь?

Сон не стал спорить.

– Жизнь, основанную на ваших о ней представлениях. Расхождения с оригиналом, так сказать, зависят от того, насколько вы счастливы теперь. Грубо говоря, все хорошее останется с вами, а плохое… Ну, я не предлагаю вам приторную идиллию. Будут и разочарования, и неприятности, и неисполнившиеся желания, как в любой нормальной человеческой жизни. Речь идет только о мечтах, – он улыбнулся. – В четыре года вы могли сколько угодно закатывать истерику на набережной – мама все равно не покупала вам третьего за день мороженого, и это обстоятельство не изменится. А вот велосипед, который с шести до двенадцати лет снился вам каждую ночь…

– У меня был велосипед, – с легким вызовом бросила Лара.

Улыбка пропала с лица Сона.

– Меня не интересует, что вам снилось, – проговорил он неожиданно жестко.

– И вы можете отказаться. Хотите – сейчас. А можно и после того, как попробуете. Ровно через неделю я гарантирую вам возвращение… в теперешнюю жизнь.

– В это же самое место и время? – по-деловому поинтересовался Брассен.

– А было бы неплохо? – драматург довольно зло усмехнулся. – Да нет, при чем тут место и время… Я с ними не работаю. Только мечты.

Скрипнула дубовая спинка стула, качнувшегося под тяжестью навалившейся на нее широкой мужской груди. Лара взглянула на Брассена с почти настоящим сочувствием. Он верил. Верил каждому слову, произнесенному этим глуховатым, проникающим в душу голосом. Дурачок, если б ты действительно писал для «Древней башни» или хотя бы в «Обозрение», если б ты целый вечер потратил на бессмысленную расшифровку кассеты, наговоренной тем же обаятельным голосом и с той же обволакивающей убедительностью…

Кстати! Есть гениальная идея.

Если изощренный план чисто женской мести полетел, пора признаться, ко всем чертям, почему бы не отомстить господину Альберту Сону в лучших традициях одной из древнейших свободных профессий?

Если получится.

А почему бы и нет?

Лара поставила на пол кофейную чашку и громко спросила:

– У меня не размазалась помада?

Брассен даже вздрогнул от неожиданности, а Сон с театральной беспомощностью развел руками. Разумеется, вы мужчины и ничего в этом не понимаете. Лара вздохнула, открыла сумочку, вынула круглое зеркальце и придирчиво изучила вишневый контур четко очерченных губ. Защелкивать сумочку назад она не стала, так и оставила распахнутой на коленях. Не такой уж он мощный, наш старый верный диктофон…

Потом отыскала взглядом прищуренные серые глаза драматурга и громко спросила в упор:

– Скажите, Сон, а вам зачем все это надо?

Он приподнял домиком брови.

– Мне?

– Вам.

Драматург встал. Потянулся, хрустнув сцепленными замком пальцами.

И вдруг заходил по комнате широкими размашистыми шагами. Неторопливо пересек ее по диагонали – от камина к цепочке стульев, постоял у дальней стены, так же неспешно вернулся обратно. Легонько поскрипывали в такт шагам половицы древнего паркета. Зубы Лары медленно впивались изнутри в нижнюю губу.

Он словно издевался. Как будто не только знал о диктофоне в сумочке, но и довольно четко представлял себе радиус его работы. Совсем маленький, несерьезный радиус. Даже если встать вот тут, слева, у каминного изразца, то, учитывая два с лишним метра моего роста, ваша машинка ничего не запишет, не так ли? Я так и думал, госпожа Шторм… то есть Штиль.

Спокойно, как ни в чем не бывало, он произнес:

– Хорошо, я вам отвечу.

Скрипнул стул под напрягшимся Брассеном. Этот звук непременно запишется на пленку. Даже более чем отчетливо.

Ну и наплевать! Выключить диктофон к чертям собачьим, чтобы не позориться, и пусть Сон будет доволен. Только не сейчас, когда в тишине уютно потрескивают огненные язычки. Такого удовольствия, как громкий звук отжимаемой кнопки, я ему не доставлю. Пускай начнет говорить.

И Альберт Сон начал говорить.

Но за секунду до этого неуловимым кошачьим движением он переместился на краешек свободного стула напротив Лары и всем корпусом наклонился вперед, так что задняя пара дубовых ножек оторвалась от пола.

А шевелящиеся губы оказались почти что в полуметре от раскрытой сумочки.

– Дело в том, что я пишу… то есть мы – Сведен, я и Фальски – не так давно написали пьесу, это будет новогодняя премьера Театра на Проспекте. «Жизнь и мечта», вы знаете, мы говорили о ней на пресс-конференции. Эта пьеса – далеко не самое сильное наше произведение. Возможно… я высказываю свое мнение, Джо и Фил могут со мной не согласиться… Словом, откровенно слабая пьеса. Хлипкая, бездоказательная сказка. На Новый год, учитывая средства, затраченные на рекламу, она пойдет и, может, будет иметь какой-никакой успех. Но после, когда зрители оправятся от новогодней эйфории, спектакль скорее всего снимут. Так вот, чтобы этого не случилось…

Лара снова кусала изнутри губы – чтобы не расхохотаться, не взвизгнуть от восторга или хотя бы не расплыться в глупой блаженной улыбке. Браво, Альберт Сон! Такие заявления из ваших уст будут пикантной неожиданностью для читателей «Обозрения». А может…

Действительно, ну его к черту, это «Обозрение», с Рокси, Вероникой и Стариком вместе взятыми! С настолько сногсшибательным материалом вполне реально предложить себя в какую-нибудь лучше финансируемую и менее прогнившую изнутри контору. Почему бы не совместить приятное с полезным? Браво, Сон! Продолжайте.

– Есть немало технологий подогревания интереса публики к провальным пьесам. Например: появление в центре общественного внимания реальных прототипов персонажей вещи. Через пару недель после премьеры в центральных журналах – таких, как «Люкс» или «Древняя башня», – появится интервью с человеком, все мечты которого регулярно сбываются. С неким Франсисом Брассеном, например. Во врезке, да и несколько раз в самом интервью корреспондент ненавязчиво вспомнит, что история господина Брассена послужила толчком к написанию нашумевшей пьесы Сведена, Сона и Фальски «Жизнь и мечта». Тем, кто до сих пор не видел спектакля, станет стыдно перед знакомыми. Или же попросту любопытно. И пьеса будет идти, так как привлечет все новых и новых зрителей. Вот зачем это нужно мне. То есть нам.

Узловатые пальцы Сона копошились в нижней половине его лица, касаясь крыльев носа и перекрывая губы. Врет, скучно подумала Лара. Мог бы удосужиться прочитать хоть одну книжку по практической психологии и языку жестов, все-таки драматург, пригодится… Врет и даже не в состоянии этого скрыть.

Стоп. Так что же, получается, раньше он говорил правду?

Да нет, что за ерунда.

– Я ответил на ваш вопрос, Лара?

Закончить на этом? Или подбить его еще на пару-тройку столь же абсудных откровений? Она откинулась в кресле и скрестила руки на груди. Око за око. Кассету за кассету. Вы наговорите мне на целую полосу, господин Сон.

– Допустим. Но не слишком ли много усилий? Почему бы просто не заплатить какому-нибудь брассену, – так потом и напишем, с маленькой буквы, – заплатить за то, чтобы он дал такое интервью?

Брассен дернулся, чуть не сломав спинку стула.

– Я не…

Как будто кто-то его спрашивал.

– Ну, серьезные дела так не делаются, – Альберт Сон улыбнулся, на секунду убрав руку ото рта. – Да и теперешняя жизнь Франсиса не очень-то отвечает сюжету нашей пьесы.

– А после… будет полностью отвечать?

– Разумеется.

В его голосе прозвучали жесткие нотки, такие неожиданные на фоне обаятельной улыбки. Как и тогда, после реплики Лары про велосипед. Из соседней комнаты донеслось что-то похожее на телефонный звонок, но Сон не обратил на него внимания. Он встал, нагнулся и принялся собирать кофейные принадлежности, недвусмысленно намекая, что разговор окончен. Ну нет, это вы так думаете. Кое-что еще вы должны мне сказать, иначе материал останется без самой вкусной изюминки.

– Господин Сон, – Лара встала и сделала шаг с раскрытой сумочкой в руках, приближаясь к нему на диктофонное расстояние, – а если этот самый прототип… некто брассен… откроет журналистам, что это вы исполнили его мечты?

Драматург прищурился. Руки его были заняты блюдцами и чашками с кофейной гущей.

– А он не будет об этом помнить. И вы тоже, Лара. Вы будете искренне считать, что ваша жизнь всегда была именно такой, с исполняющимися мечтами. Вы, скорее всего, вообще забудете нашу встречу. Впрочем, ровно через неделю я вам о ней напомню, и вы сможете отказаться. Если не откажетесь уже сейчас.

Лара поморщилась. Слишком уж часто он повторял эти слова. Словно старался внушить, вдолбить в сознание: откажись, пока не поздно. Пока я не сел в глубокую лужу со своей сказочкой о сбывающихся мечтах.

Не надейтесь, Альберт Сон. Я не откажусь.

Она широко улыбнулась и хотела было защелкнуть сумочку… Нет, еще чуть-чуть.

– Последний вопрос. Сон – это ваша настоящая фамилия?

Он пожал плечами.

– Разумеется, настоящая.

И зачем-то повторил, словно представлялся кому-то:

– Сон.

/…/

В порту раскатисто выстрелила пушка и тоненько пробили склянки. Полдень.

Солнце жарило напропалую, и футболка Франсиса, белая с полустершейся физиономией когда-то популярной эстрадной дивы, высохла за пять минут. Джинсы оставались сырыми дольше, но снаружи этого не было видно, а палящее светило потихоньку делало свое дело. К половине первого ни одна живая душа на набережной не заподозрит, что сей демократично одетый молодой мужчина только что сделал вплавь несколько километров. Сколько точно, он не знал. Плыть пришлось часа два, не меньше.

Вообще-то корабль уходил из порта не сегодня, а послезавтра, но лейтенант Брассен слишком хорошо знал женщин, чтобы давать Ларе Штиль так непростительно много времени на размышления. Женщины способны на безрассудство только тогда, когда точно знают, что им не представится больше шанса проявить его.

К черной доске подошли мужик со стремянкой и худенькая незаметная барышня. Она влезла вверх по ступенькам, стерла все предыдущие надписи и аккуратным ученическим почерком вывела мелом в графе «температура воздуха» число 32, «температура воды» – 24, а волнение моря, явно прикинув на глаз, оценила в три балла. Тут Франсис бы поспорил. С тремя баллами он бы не наглотался столько воды, пока доплыл.

Но Поль, скотина! Вчера Франсис ждал его с таким нетерпением, что совершенно не следил за картами и в результате проиграл почти двадцать монет матросу Жуку, тоже загулявшему накануне. Лейтенант не сомневался, что Жук передергивал, но какое это имело значение, когда вот-вот должен был вернуться Поль и рассказать… Вернулся. Рассказал, черт возьми!

И сначала Франсис поверил.

Равнодушные глаза из-под гладкой челки. «Как вы сказали? Лейтенант Брассен? Да, что-то припоминаю… но у меня совершенно нет времени разговаривать о таких мелочах. Простите». И узкая рука на локте белого смокинга. И Поль, глупо хлопающий ресницами.

А что, вполне правдоподобная картинка. Это же Лара Штиль, она могла повести себя так. Даже после того вечера в парке и на набережной. Даже после спасения из бушующих волн, честь которого уступил ему по непостижимым мотивам Альберт Сон… А может, она узнала? Может быть, вдоволь нахохотавшись над раскатавшим губу лейтенантом, этот двухметровый столб ненавязчиво нагрянул к ней на следующий день: «А знаете, вчера я пошутил, госпожа Штиль. А тот пацан, как его, Брассен, он даже не нашел в себе смелости признаться…»

И потухшим голосом Франсис скучно спросил:

– А письмо?

Поль усмехнулся.

– Порвала, не читая. В мелкие клочья.

Франсис прикусил губу, примерился и без всякого предупреждения заехал Полю прямо между его честных глаз.

Матрос Жук поспешно собрал карты, укоризненно покачивая головой и цокая языком, а уходя, повертел напоследок пальцем у виска.

Ну и гад же Поль! И последний идиот к тому же. Представить себе Лару, рвущую в мелкие клочья письмо от какого-то лейтенанта Брассена, да еще в присутствии какого-то лейтенанта Риволи… Надо уметь врать, ты, друг называется! Разумеется, Поль сделал это из самых лучших побуждений, спасая его, Франсиса, от необдуманных преступлений перед воинской дисциплиной и маячащего на горизонте трибунала. Разумеется. Постоянные шастанья на премьеры шедевров великого режиссера Витти и с десяток фотографий недосягаемой звезды Лары Штиль на стене в каюте тут совершенно не при чем.

Однако понятия о чести у Поля имелись. Франсис знал об этом и не допускал мысли, что друг вообще не брался за его поручение. Без сомнения, он видел ее и передал письмо. Она взяла, иначе Поль вернул бы его.

Взяла – значит прочитала.

Прочитала – значит, может быть, хоть на одну десятую процента вероятности,

– придет.

И он обязан ее ждать. Слово, данное женщине, нельзя нарушать под страхом смерти, – кроме тех случаев, когда обещаешь провести рядом с этой женщиной остаток жизни. И вероломство лучшего друга, не договорившегося, естественно, насчет лодки к борту, не могло остановить Франсиса. И шторм – четыре-пять баллов, никак не меньше! – тоже не мог.

Вот только плыть в полном обмундировании с кортиком включительно – удовольствие ниже среднего. Да и вид после такого заплыва не ахти.

… Франсис облокотился на чугунную решетку и вытянул ноги, подставляя сырые джинсы жаркому солнцу. Гражданской одежды он не носил уже целую вечность: а что прикажете делать, если женщины всего мира, как известно, предпочитают мундир? Даже в отпуску лейтенант Брассен не был намерен терять столь важную составляющую своей популярности. Так что ему с большим трудом удалось отыскать эти шмотки на самом дне шкафчика. Певица, чьи элементы осыпались с футболки, сошла с эстрады лет семь-восемь назад, а рассчитанные на юношескую талию джинсы слегка жали в поясе. Зато свежий ветерок беспрепятственно обдувал тело, нейтрализуя увековеченные хлипкой барышней тридцать два градуса, ничто не мешало расправить как следует плечи, и вообще, Франсис давно не испытывал настолько фантастического чувства раскованности, всемогущества и не знающей преград свободы!…

Если Лара не придет, он не потащится к ней в коттедж и не будет больше торчать, как дурак, на съемках. Он придумает что-нибудь такое… ну, придумает что-нибудь. В конце концов, ни на одной женщине на свете этот самый свет еще ни разу не сходился клином. К его, лейтенанта… нет, сегодня просто Франсиса Брассена, услугам весь южный, красочный город, который они покидают послезавтра, чтобы уйти на север, к зиме, холоду и снегу. И если уже пришлось сбежать из-под ареста в самоволку, можно найти тысячу способов провести ее так, чтобы запомнилось и самому, и всем, кто ему сегодня повстречается. А ну ее, эту Лару Штиль! Надо было уступить ее Полю.

Он потянулся. Плечи еще болели после плавания.

– Франсис, вы будете богаты. Я не узнала вас.

Он даже вздрогнул. И только потом ослепительно улыбнулся ей навстречу.

На Ларе было простое сине-белое платьице, стилизованное под матроску, и здоровенные темные очки на пол-лица. Честное слово, он бы тоже не узнал ее. Шестнадцатилетняя девчонка, неумело изображающая важную даму, желающую остаться неизвестной. Родинка подрагивала над смеющимися ненакрашенными губами, край челки прятался за оправой очков, отражавших море и всю набережную. Франсис припомнил свои только что оборванные появлением Лары мыслишки. Ну и дурак.

– Думаете, мне было легко вырваться? – тем временем весело щебетала она. – Я провернула операцию, как агент иностранной разведки. С утра мы были на пляже, а потом я отправила Фрэнка домой, чтобы он не сгорел: трогательная забота, правда? Но он действительно сгорает на открытом солнце, – и вы тоже, кстати, у вас уже вся шея малиновая, и руки! – давайте отойдем в тень, Франсис. Так вот, сама я осталась еще на полчасика, а потом пошла к вам. Оставила мужу записку углем на нашем плоском камне, – видите, какая я жестокосердная авантюристка? Не стоило вам связываться с такой женщиной. И все-таки ужасно жаль, что вы уезжаете. Я не могла не попрощаться с вами, а вообще-то в три у меня съемки, да и Фрэнк будет волноваться, вдруг он не найдет мою записку? Там такой шторм, ее может смыть. Так что, Франсис…

Никогда раньше он не слышал, чтобы она вот так болтала без умолку.

Совершенно непредсказуемая женщина.

Он галантно предложил ей руку, но Лара проигнорировала согнутый локоть и по-детски протянула открытую ладонь. И в самом деле, офицерская галантность как-то не шла к старой футболке и просоленным джинсам. И Франсис взял маленькую прохладную ладошку девочки в матроске, и их пальцы переплелись дружески-бесхитростным замком.

– Жарковато, – начал Франсис, кивая на черную доску. – Может, посидим где-нибудь? Я знаю отличное местечко, там есть кондиционер…

Лара замахала руками.

– Ни в коем случае! Вы даже не представляете, как мне надоели все эти «отличные местечки»! Вчера мы с Фрэнком… ну да ваш друг вам, наверное, рассказывал. Вам жарко, Франсис? Мне не очень. Давайте пройдемся вдоль набережной, если вы не возражаете, как тогда…

Что ж, он не возражал.

И они зашагали по ракушечным плитам, держась за руки, словно парочка влюбленных подростков. Лара то и дело пускалась вприпрыжку и даже пританцовывала, и еще он заметил, что она старается не попадать ногой на стыки между плитами. За очками не было видно ее глаз, и все равно ощущалось, что они постоянно улыбаются, даже когда оставались серьезными губы. Девчонка! Через пару десятков метров Франсис предпринял попытку обнять ее за талию и не встретил сопротивления. Более того, он почувствовал, как узкая рука скользнула ему за спину, и большой палец удобства ради зацепился за петлю для пояса на джинсах.

А море было синее-синее, у берега сине-зеленое, почерканное белыми пенными гребнями и сверкающее от бликов на спинах волн. Море пестрело разноцветными парусами прогулочных яхт, нанятых отважными или попросту неопытными и доверчивыми туристами.

– У вас бывает морская болезнь, Франсис?

Лара остановилась, слегка откинувшись на его плечо, и оглядела те яхты, что раскачивались у набережной на приколе, угрожающе кренясь бортами до самой воды.

– Я моряк! – слегка оскорбленно ответил он.

– Моряк! – она заливисто рассмеялась. – А самостоятельно управлять яхтой вы умеете, моряк?

Кстати! Идея просто замечательная, и как он сам не додумался? В море не будет так жарко, ветер позволяет поставить парус, что ужасно романтично и потому должно произвести на нее впечатление, и на яхте, в конце концов, они будут одни… А Лара уже вывернулась из-под его руки, подбежала к самой решетке и перегнулась через нее, высматривая подходящую, по ее мнению, посудину.

– Вот эта, смотрите! Справитесь?

Звонкий голос разлетелся далеко вокруг, и немолодой, сильно потрепанный жизнью хозяин яхты устремился им навстречу.