Последний Волхв

Песнь тихого берега

Солнце, словно золотой щит, клонилось к темнеющему лесу, рассылая по воде алые блики. Воздух был теплым, густым от запаха цветущего иван-чая и влажного речного ветерка, что ласково трепал волосы печального мальчика. Звали его Всеслав и казалось, сама природа вторила его имени. Он сидел на примятой траве, босые ноги чуть погружены в прохладную воду, где резвилась серебристая плотва. Рыбешки, будто завороженные, замерли у поверхности, их спинки вспыхивали розоватым отблеском заката. Даже кузнечики в высокой траве смолкли, и только стрекозы, словно живые искры, проносились над гладью.

Всеслав улыбнулся, доставая из-за пояса свирель — вырезанную из тростника и успевшую стать гладкой от частых прикосновений. Пальцы сами нашли знакомые отверстия, и в воздух полилась мелодия — то ли ветра в камышах, то ли ручья, бегущего по камням. Звуки, простые и чистые, сплетались с шепотом листьев, и казалось, сама река замедляет течение, чтобы послушать. В чаще притихли птицы. Сорока, обычно болтливая, уселась на ветку ольхи, наклонив голову. Даже вечно суетливый дятел прекратил стук где-то в глубине дубравы. Только Леший, невидимый, но чуткий, наверное, прислушивался из-за корявых стволов, вспоминая давние времена, когда люди и духи говорили на одном языке.

А Всеслав продолжал играть, и в мелодии слышалось все великолепие окружающего мира: журчание родников, шум спелой ржи, смех детей у вечернего костра. Солнце коснулось верхушек деревьев, и первые звезды зажглись в потемневшем небе. Но паренек словно не замечал времени. Звуки свирели, словно живые, вились над водой, сливаясь с шелестом камышей и последними лучами солнца. Он почти полностью растворился в своей игре, пока неожиданно что-то холодное не коснулось его ступни. Сердце мгновенно екнуло. Юноша рванулся назад, речной песок взметнулся под босыми пятками, а в следующее мгновение он уже стоял на берегу, сжав свирель в дрожащих пальцах.

Вода, поглотив последние следы его всполоха, вновь стала совершенно неподвижна. Даже мальки, испуганные его прыжком, уже вернулись, мелькая у самого берега.

— Водяной?.. — прошептал Всеслав, вглядываясь в темнеющую гладь.

Но река молчала. Ни всплеска, ни тени в глубине — только песчаное дно, освещенное последним алым отсветом заката.

— Или русалки… — проворчал он, вспоминая бабушкины сказки про дев с зелеными волосами, что заманивают неосторожных в омут. — Но если это они, то почему не показались? Ведь обычно они любят дразнить.

Всеслав склонился с края небольшой кручи, стараясь разглядеть хоть что-то среди водорослей и вдруг…

Тень.

Она промелькнула так быстро, что он даже не был уверен не показалось ли ему.

Он резко выпрямился, но снова — пустота.

— Кто здесь? — громко спросил он, и эхо разнеслось по берегу.

Ответа не было. Только ветер внезапно поднялся, зашелестел листьями ольхи, словно высмеивая его страхи.

Всеслав сжал свирель крепче. Может, это просто линь, или уж, стремящийся выползти на берег? А может… духи реки решили пошутить?

Он сделал шаг назад, готовый уже повернуться к лесу, как вдруг — всплеск. Вода взметнулась вверх прямо перед ним, и на мгновение ему показалось, что в каскаде брызг нарисовался силуэт седовласого старца, сжимающего в левой руке странный посох в основании, которого был странный узор, или знак, а в самом центре синеватый камень. Но едва капли опали обратно, видение растворилось словно ничего и не было.

— Ладно, — прошептал Всеслав, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Пора домой.

Он бросил последний взгляд на реку — теперь уже тёмную, навевающую жуть, и быстро зашагал по тропинке, ведущей к поселению.

Вечерняя тропа вывела Всеслава из дубравы на край золотого моря – бескрайнего поля спелой ржи, колышущегося под лёгким ветерком. Тяжёлые колосья, будто сотканные из последнего солнечного света, шептались между собой, пересказывая древние тайны. Вдали мелькала фигура жницы, желающей завершить работу до наступления темноты, а над полем кружили стрижи, прощаясь с уходящим днём.

За полем, на пригорке, словно вырастая из самой земли, раскинулось большое поселение, окружённое мощным частоколом из заострённых брёвен. Над высокими воротами возвышались резные лики богов-покровителей – благодатная Макошь и мудрый Велес с бычьими рогами. За оградой теснились крепкие срубы, украшенные затейливой резьбой: солнечные круги и волнообразные узоры на фронтонах казались застывшими заклинаниями, охраняющими покой обитателей. Дым из печных труб стелился по вечернему воздуху, смешивая аромат свежего хлеба с горьковатым запахом тлеющего можжевельника.

По улицам, вымощенным дубовыми плахами, важно расхаживали гуси, а у колодца с резным журавлём звенели девичьи голоса. На центральной площади, под сенью древнего дуба, увешанного цветными ленточками-оберегами, степенно беседовали старцы, а рядом резвилась детвора, гоняясь за пёстрым котом. Из кузницы доносился ритмичный звон молота – кузнец, невзирая на приближающуюся ночь, продолжал работу, и алые искры разлетались в сумерках, как огненные светляки.

Но даже в этой мирной картине Всеслав не находил покоя. Холодное прикосновение в реке всё ещё ощущалось на его коже, будто дух реки не хотел отпускать свою добычу. Он обернулся – за спиной темнел лес, а над ржаным полем уже стелился лёгкий туман, похожий на дымку забытого сна. Сжав свирель в потной ладони, юноша шагнул под сень резных ворот, где его встретил знакомый шум родного поселения – смех, лай собак, скрип телег. Но в ушах по-прежнему звучал тот странный шёпот воды, и сердце сжималось от необъяснимого предчувствия. Последние лучи заката дрожали на резных солнечных знаках, украшавших фронтон его родного дома, будто предупреждая о чём-то, что ещё только должно случиться.

Всеслав осторожно приоткрыл скрипучую дверь, сплетенную из дубовых досок и украшенную резным изображением коня – символа Рода-покровителя. Тёплый воздух, пропитанный ароматом сушёных трав и древесной смолы, нежно обволок его. В сенях, где обычно хранились берестяные коробы с зерном и глиняные крынки с молоком, сейчас было пусто – только пучки чеснока и зверобоя, развешанные под потолком, тихо покачивались от сквозняка.

Основная горница встречала полумраком, сквозь который пробивался трепещущий свет лучины, воткнутой в железный светец у красного угла. Там, под расшитым рушником с изображением Макоши-пряхи, стояли деревянные обереги предков, а рядом – глиняная чаша с мёдом для поминальных треб. Пол был устлан душистым сеном, поверх которого лежали домотканые половики с геометрическими узорами. В центре стояла массивная дубовая лавка, почерневшая от времени, а над ней на цепи висел медный котелок, в котором ещё тлели угли от вечерней каши.

У печи-каменки, сложенной из дикого камня и глины, сидел старец Радогост – его седая борода, заплетённая в три косы по обычаю волхвов, почти касалась колен. Глаза, глубокие как лесные озёра, неотрывно следили за Всеславом, пока тот снимал пояс с обережными бляхами. Взгляд старца был тяжёл, словно осенний дождь – в нём читалось и знание, и какая-то невысказанная тревога. Он молча водил костяным перстом по кромке стола, от чего в доме повисла звенящая тишина, будто даже домовой затаился за воронцом у печи, где обычно оставляли ему угощение.

Всеслав замер на пороге, ощущая, как под босыми ногами холодеют выщербленные доски пола.

Радогост – седобородый ведун, чьё имя шептали с опаской даже взрослые мужики, сидел в их доме, словно тень из древних сказаний. Его появление здесь было таким же неожиданным, как снег среди лета.

Старец жил далеко за частоколом, в избушке, что стояла на границе леса и болот, где даже самые смелые охотники не решались собирать грибы. Говорили, что сруб его жилища сложен из деревьев, поваленных ураганом в ночь зимнего солнцестояния, а крышу крыли шкурами волков. К нему шли только в крайней нужде – когда хворь не брали ни травы, ни заговоры, когда скот дох от неведомого мора, или, когда пропадали дети в лесу. И он помогал – всегда, словно сами Боги были его помощниками.

Его силу знали все. Рассказывали, как однажды он остановил кровь у раненого воина одним взглядом, а в другой раз заставил град обойти стороной поле, где был воткнут его посох. Но были и другие истории – будто по ночам к нему в окна стучатся вороны с красными глазами, а в полнолуние он разговаривает с лешим и кикиморами. Старухи шептались, что он может обернуться рысью, или туманом, а дети клялись, что видели, как лесные тропинки сами расступаются перед ним.

И вот теперь он сидел у их очага, его крючковатые пальцы водили по резным знакам на столе – тем самым, что отец Всеслава вырезал для защиты от нечисти. Его платье, сшитое из грубой конопляной ткани, пахло дымом, сушёным мухомором и чем-то ещё – тёплым и звериным, похожим на шкуру медведя. Взгляд его, жёлтый, как у совы, не отрывался от Всеслава, и мальчик чувствовал, как под этим взглядом по спине пробегают мурашки.

— Садись, — хрипловатым голосом произнес Радогост.

Всеслав медленно опустился на лавку, не решаясь даже отряхнуть с ног речной песок. Время словно остановилось – даже огонь в печи будто притих, и только тень ведуна, неестественно большая, колыхалась на стене, принимая то ли птичьи, то ли звериные очертания.

— Ты сегодня играл у воды, — вымолвил старец и в его устах это звучало ни как вопрос, а утверждение.

Всеслав кивнул, не в силах соврать, даже если бы захотел.

Радогост медленно поднял руку и провёл ладонью над чашей с мёдом, стоявшей на столе для подношений Богам.

— Он отметил тебя, - загадочно провозгласил старец и перевел взгляд на испуганную мать Всеслава, которая стояла возле стола боясь даже пошевелится.

Велеслава, женщина статная и гордая, с волосами, что спелые колосья, заплетённые в тугую косу до пояса, встала между сыном и старцем. Её глаза, обычно тёплые, теперь сверкали тревогой.

— Радогост-батюшка, — голос её дрожал, — да что вы говорите? Всеслав — обычный мальчик, ни в чём не отличный от других. Бегает с остальными ребятишками, рыбу ловит, на дудочке играет... Может, вы его с кем спутали?

Она машинально поправила вышитый рукав своей понёвы, где красные нити обережных узоров сплетались в знаки Макоши. Её движения были резкими, словно она пыталась отгородить сына от незримой угрозы.

Радогост решительно поднял руку.

— Хватит.

И в этот момент даже пламя в печи на миг словно приникло к поленьям.

— Не тебе судить кого выбирают Боги!

Велеслава побледнела, её пальцы вцепились в складки одежды. Она хотела возразить, но слова застряли в горле.

Радогост поднялся, а его тень, приняла угрожающие очертания. Он опёрся на посох, украшенный волчьими клыками, и вновь обернулся к Велеславе.

— Готовьте его. Через два дня я вернусь.

Не дожидаясь ответа, он вышел даже не попрощавшись.

Едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним, Велеслава рухнула на колени. Густая коса растрепалась и рассыпалась по плечам, когда она, содрогаясь, прижала ладони к лицу. Горестные рыдания начали неистово вырываться из её груди. Всеслав растерянно присел рядом, обняв мать за дрожащие плечи. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань его рубахи проступают горячие слёзы, но слова утешения застревали в горле. Велеслава лишь сильнее вцепилась в него, её пальцы впились в спину, будто она пыталась удержать сына от незримой пропасти.

– Матушка, да что случилось? – прошептал он, но в ответ раздался лишь новый приступ рыданий.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что берестяной оберег, висевший на косяке, сорвался и закружился на полу. На пороге стоял Яромир – отец Всеслава, высокий, широкоплечий, с медвежьей силой в руках и чёрной, как смоль, бородой. Его глаза, обычно спокойные, вспыхнули яростью, заметив страдания жены.

– Велеслава?! – душа моя. В два шага он оказался подле нее и склонившись на колено обхватил ладонями лицо супруги. – Кто тебя обидел? Говори!

Велеслава лишь покачала головой. Её пальцы дрожали.

– Он... он, – причитала она не в состоянии успокоится. – Радогост... пришел… за ним...

Яромир побледнел. Его взгляд метнулся к двери, затем к сыну, и в глазах мелькнуло что-то дикое, необузданное.

– Всеслав, – произнес он тихо, – иди... погуляй ненадолго.

Мальчик замер, чувствуя, как сердце бешено колотится. Он хотел ответов, пояснений, но отец уже отвернулся, стремясь поскорее обнять мать, а в его позе читалась такая непоколебимая решимость, что спорить было немыслимо.

Выбравшись на улицу, Всеслав глубоко вдохнул вечерний воздух и ноги сами понесли его прочь от дома, к окраине поселения, где за частоколом уже темнело поле, а за ним – лес.

Сгорбившись под тяжестью необъяснимой тоски, он брёл к своему тайному убежищу — шалашу, спрятанному за могучим дубом, сразу за частоколом. Ствол древнего исполина, покрытый глубокими трещинами, словно морщинами старца, надежно укрывал это место от любопытных глаз. Здесь, среди сплетённых ветвей и высушенного камыша, всегда царил особый покой, пропитанный ароматом нагретой солнцем коры и полевых трав.

Именно здесь его уже ждала Веселина — единственная, кому он доверил секрет этого уголка. Девочка, на два года младше него, сидела на подстилке из мягкого мха, поджав под себя босые ноги. Её волосы, цвета спелой ржи, были заплетены в две небрежные косы, из которых уже выбивались светлые пряди, будто солнце специально цеплялось за них своими лучами. Глаза, большие, как лесные озёра и зелёные как юная весенняя листва, встретили Всеслава без слов, но с таким пониманием, что ему сразу стало легче.

— Опять старичье тебя донимает? — спросила она по-взрослому деловито, поправляя подол своей простой льняной рубахи.

Её голос звучал, как ручеек — звонко, но уже без детской слащавости. В её чертах уже угадывалась будущая красота: высокие скулы, мягкий овал лица, губы, всегда готовые сложиться в улыбку. Но главное — была какая-то внутренняя теплота, словно в ней самой жил кусочек летнего солнца.

— Ты же знаешь, они все глупенькие, — добавила Веселина, протягивая ему горсть лесных ягод. — Вот, собрала для тебя. Ешь, а то опять киснешь, как гриб после дождя.

Всеслав хмыкнул, но ягоды взял. Она всегда умела развеять его мрачные мысли — даже когда они впервые строили этот шалаш, и он, рассердившись, что ветки не слушаются, чуть не разломал всю постройку. Тогда она просто села рядом и начала напевать какую-то нелепую песенку, пока он не рассмеялся.

— На этот раз всё серьёзно, — пробормотал он, разглядывая ягоды. — Радогост приходил...

Девочка замерла, даже ветер, игравший её косами, будто притих. Это имя у всех в поселении вызывало робость, граничащую со страхом.

— Ну и?

— Он сказал, что вернётся через два дня и что я должен быть готов.

Тень пробежала по её лицу, но уже через мгновение она решительно вскочила на ноги, отряхнув мох с одежды.

— Тогда нам надо что-то придумать! — твердо произнесла она, а в глазах вспыхнул ранее не свойственный ей огонек.

Темнело.

Всеслав сел, поджав колени, а Веселина начала суетливо копошится, разворачивая свой узелок из выцветшего платка.

— Держи, — вдруг сказала она, протягивая ему что-то блестящее.

В её ладони лежала бусина — синяя, с золотыми прожилками.

— Это тебе. Моя бабка говорила, что она волшебная.

Всеслав поднял бровь и едва сдерживая улыбку, начал перекатывать бусину между пальцами.

— И что, она спасет от Радогоста? — иронично спросил он.

— Может, и спасёт! — Веселина упрямо поджала губы. — Бабка знала такие штуки, что тебе и не снились. Говорила, если беда прижмёт — держи её при себе, и она путь укажет.

Он хотел пошутить, но вдруг заметил, как серьёзно смотрят на него её зелёные глаза.

— Ладно, — он сунул бусину в мешочек на шее. — Пусть будет.

Веселина мгновенно оживилась.

— Значит, завтрашний день наш? — прошептала она, придвигаясь ближе. — Я подготовлю узелок с едой и спрячу под корнями дуба, а ещё...

Она робко взглянула в сторону входа и вытащила из-под мха отцовский нож в берестяных ножнах.

— Веся! — Всеслав аж подпрыгнул. — Ты с ума сошла? Он тебя...

— Он сегодня снова во хмелю будет — не хватится., — буркнула она. — А нам ведь надо как-то дичь добывать, если...

Она не договорила, но Всеслав понял, что она хочет убежать. Убежать вдвоем.

Ветер внезапно зашевелил листья дуба, и сквозь щели шалаша пробился последний луч заката, возвещающий что им пора возвращаться.

— Значит, решено — завтра, — твёрдо сказал Всеслав.

Они сцепились мизинцами, как всегда делали, когда клялись друг другу в чем-то важном и выйдя наружу поспешили по домам.

Побег

Багряная полоска заката уже исчезала с острых кольев частокола, когда Всеслав подошел к родному дому – и замер. У ворот стоял их запряженный воз, нагруженный узлами, котлами и даже веретеном матери. Лошадь, обычно спокойная, била копытом, будто чуяла недоброе.

Сердце Всеслава упало. Он рванул дверь – внутри горели все лучины, и в этом тревожном свете мелькали тени родителей. Мать, бледная как холст, наспех завязывала последний узел, а отец, сжимая в руках топор, что-то сердито шептал ей.

— Сынок! – Велеслава первой заметила его. Она бросилась к нему, схватив за плечи. – Собирайся, сейчас же! Мы едем к дяде Светозару, вверх по реке. Там переждем…

— Что? Нет! – Всеслав вырвался. – Мы не договаривались! Я не могу…

Он не успел договорить. Яромир, шагнул вперед, и его тень накрыла сына, как черная туча.

— Ты слышал мать?! Не обсуждается. Ни слова больше, или я тебя связанным в телегу брошу.

Его глаза горели жестким, незнакомым огнем. Это был не просто гнев – в них читался страх, но страх не перед чем-то, а за него – Всеслава, его единственного сына.

— Но… Веселина… – попытался вставить Всеслав.

— Забудь про нее! – мать вдруг вцепилась ему в руку, и ее ногти впились в кожу. – Ты даже не представляешь, что…

Яромир резко поднял руку в знак молчания.

— Одевайся. Бери только необходимое, как полностью стемнеет - трогаемся.

Всеслав стоял, сжав кулаки, чувствуя, как бусина на шее жжет кожу. Он должен был предупредить Веселину… Но отец, будто прочитав мысли, бросил на него строгий взгляд и перегородил путь к двери.

— Давай же! – рявкнул он.

Всеслав, стиснув зубы, поплелся к сундуку.

Когда они выезжали за ворота, дозорные проводили их удивленными взглядами, но ничего не сказали. В их глазах лишь отразился суеверный страх и желание как можно скорее затворить за ними ворота, чтобы ненароком не запустить внутрь нечистую силу, таящуюся в ночном лесу.

Тьма сомкнулась вокруг них, словно живая пелена, когда ворота городища с глухим стуком захлопнулись за их спинами. Всеслав почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Будто они не просто покинули поселение — а переступили черту, за которой кончался мир людей и начиналось царство ночных духов.

Лес стоял стеной, чернее самой ночи. Деревья, знакомые днем, теперь вытягивали узловатые, скрюченные ветви, словно руки голодных великанов. Ветер шевелил листву, и шепот листьев звучал как ворожба, перешептывание невидимых существ.

Яромир крепко сжимал поводья. Он был настолько напряжен, что казалось даже не мигал, а только пристально вглядывался в темноту.

Велеслава куталась в накидку, но дрожь выдавала ее. Она беспрестанно водила рукой перед собой шепча заговоры — то к Макоши, то к Велесу. Ее глаза бегали по опушке, ловя каждый странный силуэт, каждое подозрительное движение.

Всеслав сжимал в руке бусину, подаренную Веселиной, она в одночасье превратилась для него в самый сильный оберег. Он был готов поклясться, что видел в кустах желтые глаза, следящие за ними, а когда ветер стихал, ему чудились шаги — мягкие, осторожные, словно идущие за ними последам.

Лошадь шла, заложив уши, и ее круп дрожал. Она фыркала, будто чувствуя что-то во тьме.

— Не смотри назад, — прошипел Яромир.

Но Всеслав не удержался и обернулся.

На миг ему показалось, что между деревьями скользнула высокая фигура — бледная, как лунный свет и слишком длинными руками. Он съежился и еще сильнее сжал бузину в руках.

— Отец... — испуганно простонал он.

— Я сказал — не оглядывайся! — взревел Яромир, хлестнув лошадь.

Лошадь с бешеным ржанием рванула вперед, ее копыта в безумном ритме били по корням, вывороченным на тропу. Воз трясло так, что зубы Всеслава стучали, а кости гудели от ударов. Ветки, словно живые, хлестали по лицу и рукам, оставляя тонкие кровавые полосы — то ли в наказание, то ли пытаясь уцепиться, удержать.

Всеслав зарылся под грубую овчинную накидку, но страх гнал кровь в виски, заставляя снова и снова выглядывать. И каждый раз — эти глаза.

Из чащи, сквозь частую сетку ветвей, на него взирали горящие янтарные зрачки, без век, без моргания. Они следили, провожали, прожигали его насквозь. А сбоку, едва поспевая за повозкой, ковыляло нечто — высокое, кривое, словно трухлявый пень, оживший и вырвавший корни из земли. Его сучья-руки тянулись к колесам, царапая ободья, а из разверстой щели, похожей на рот, доносилось хриплое посвистывание, словно ветер в пустом дупле.

— Леший... — прошептал Всеслав, и губы его онемели от ужаса.

Яромир хрипло ругался, хлестал лошадь, но та, итак, находилась на пределе своих возможностей.

Велеслава воплотилась в живой оговор, непрестанно шевеля губами, а ее пальцы лихорадочно перебирали обереги на шее:

— «В лес не хожу, в травы не ступаю, Лесовика не призываю... Чур меня, чур!»

Но тень не отставала. Она переваливалась с ноги на ногу, ее сучья скрипели, а из-под мохнатой «головы» вдруг показалась длинная щель — рот, растянувшийся в немой усмешке.

Всеслав вжался в дно повозки, чувствуя, как бусина на его шее нагревается.

И тут — …. Ветер рванул с такой силой, что деревья заскрипели, склоняясь до земли, а затем словно сама нечистая сила швырнула перед ними огромную осину. Ствол с грохотом рухнул поперек тропы, подняв тучу прелой листвы и хвои. Земля дрогнула, лошадь встала на дыбы, и воз с грохотом опрокинулся на бок.

— К реке! Быстро! — Яромир рванул топор из-за пояса, а в другой руке сжал нож.

Внезапно ночь разрезал Волчий вой — сначала один, потом другой, третий, пока не слился в жуткий хор, от которого кровь стыла в жилах. Где-то совсем близко хрустнули ветки, послышалось тяжелое дыхание и щелканье когтей по камням.

Всеслав и Велеслава бросились к звуку воды, спотыкаясь о корни, падая и поднимаясь снова. За спиной у них раздавались громкие выкрики Яромира пытавшегося отпугнуть хищников и выиграть для них драгоценные мгновения.

Река оказалась ближе, чем они думали и вот их ноги уже замерли на крутом берегу, под которым бушевала стремительная черная вода. На другом берегу виднелись очертания леса но более редкого и дружелюбного по сравнению с тем из которого они выбрались. От него веяло светом и спасительной безопасностью. Два берега соединяла полупрогнившая береза, очевидно находящаяся здесь очень давно.