Пение птиц в положении лёжа

О ТРАТЕ ПАРТИЙНЫХ ДЕНЕГ

Встретились на вокзале. Знойное лето. Хочется на природу. Поехали в Комарово. Илья сладострастно купался в озере Красавица. Бросался розовым пухлым телом в коричневое стекло лесной воды, подымал брызги павлиньим хвостом, раз пять переплыл «туда» и «обратно», преодолевая водную гладь, как мужиков покоряет блядь.

Я любовалась на этого мощного лосося, сидя на колючих сосновых хвоинках и лакомясь пирамидкой арбуза. Вспоминала слова своей подруги о том, что, чтобы узнать человека получше, следует наблюдать его общение с водой. Каков он с водой, таков и в любви. Водный тест моего друга следовало оценить наивысшим баллом.

Наконец акт с Красавицей завершился, вылез голый, довольный, сверкающий от воды, будто обмазанный канцелярским клеем. Как нефритовый ствол, только что вышедший из яшмовых ворот. Между бровей – ямочка, след от буддисткого третьего глаза, родинки.

На ежовом ковре полежал в изнеможении и истоме. Оделись. «А теперь – в ресторан!» – «Какой ресторан? На что? Откуда деньги?» Я знала, что у него двое детей и три жены, или наоборот. Заработки оператора газовой котельной вряд ли позволяли кутить с девочками по-купечески. «Денег достаточно. – Он похлопал себя по карману брюк. – В «Репинскую» гостиницу! В ресторан!»

Всю дорогу я высказывала сомнения и мучилась совестью. Ему надоел мой напряжённый вид. «У меня взносы Народного Фронта. Тут вполне хватит на ресторан», – раскололся он, демонстрируя мне туго набитый мятыми бумажками карман. Я вспомнила экзальтированных маргиналов, делавших революцию в России, трясших рубликами и медяками у партийных касс демократического движения. Мне открылась в тот миг вся будущая судьба русской демократии.

Руководители революционеров, после достигнутой смены власти, отрежут от денежного пирога кусок побольше. Высокий уровень интеллекта позволял им оправдать свою сатанинскую жадность и бездонный цинизм наилегчайшим умственным усилием.

Поели мы вкусно. И хорошо выпили. Деньги народного фронта хорошо легли в желудок.

О МИКРОБЕ

Бывают микробы небольшие. Бывают поменьше. Бывают побольше. Бывают жирные, сочные микробы. Очень большие. Они натыкаются на лезвие бритвы. Ранятся до крови. Если микроб был болен или заразен, то лезвие тоже становится заразным. Кровь из микроба вытекает, распространяя заразу по металлу.

ПОЗА ОЖИДАНИЯ

Как плохо быть девушкой!

Когда внутри всё горит, полыхает ясным пламенем, и спать невмоготу. (Откуда Пушкин знал о девичьих страданиях Татьяны? Подсмотрел? Услышал от неё? Ведь сам же он не девочка, и по ночам, если и терзался, то совсем, совсем не так, вот вопрос!) И самое главное – некому это пламя отдать. А ведь кому-то оно очень бы пригодилось и могло бы доставить неимоверное счастье. И сколько гореть девушке этим адским пламенем беспредметной любви – никто не знает – день, месяц, десять лет… Когда пламя начнёт угасать, волосы потускнеют, позолота осыплется, а на зубы врач предложит поставить коронки.

Пытка ожиданием Годо. Невроз. Оттого, что вывелся человек неправильный. Оттого, что человек неправильный – мечтатель. Он мечтает о полноте жизни. Он чётко знает, чего ему не хватает.

Не хватает Годо. Вот, когда Годо придёт… Будет счастье. Всё, что кругом – это нехватка, недостаток, это не то… А счастье – оно там. Когда оно придёт, его нельзя будет не узнать. В Х1Х веке вывелся идеалист. У кого идеал. Он алкал идеал. В среде романтиков, юношей пылких со взором горящим и конгруэнтных им дев. А потом идеалист пошёл в массы. Массовое производство идеалистов.

Откуда, откуда в нём эта уверенность, что именно достижение идеала даст ему счастье? А всё остальное, всё, что под ногами, вокруг ног, до идеала, вне идеала – всё это не то, не счастье, нет, не оно.

Прав ли он, глядя вдаль? Или же надо по-американски, как учил Карнеги, улыбнуться – в никуда и всем, всему миру сразу, и с улыбчивым оскалом, над которым хорошо поработал дантист, взглянуть на ближних. А так как они тоже улыбаются, как бы тебе, то иллюзия счастья ближе, доступней.

Русские уже лет 100 ждут Годо. Чеховские герои «Вишнёвого сада» как отвернулись друг от друга, нелюбимых, как посмотрели в даль светлую – туда, за горизонт, откуда приплывёт счастье, так и стоят в таких позах, не глядя друг на друга, а глядя поверх голов, примерно как на салюте.

Маша смотрела на Сашу, Саша смотрел на Дашу, Даша на Копытова, а потом все устали страдать от неразделённой любви и посмотрели вдаль. Туда, откуда должен придти Годо. «Увези меня в даль светлую», – просит русская женщина русского мужчину. Там хорошо, а здесь плохо, даже с тобой плохо здесь, плачет она. Не хватает только третьего, Годо, из прекрасного далёка, для полноты счастья.

Летка-енка – замечательный танец. Каждый тянется руками к ближнему, но натыкается на его спину. К крайнему сзади никто не тянется. Он лишён знания о том, что значит быть любимым. Крайний спереди любим, но не нашёл, кого любить. У остальных также нет гармонии в любви, но им знакомо, что за мука – не любить, но быть любимым, и что значит – наоборот. Летка -енка – танец современных людей, не нашедших своей половинки. Может, просто центр разреза Андрогина сменился – не по центру разрез приходится, когда соединяется правое и левое, а по центру – разрез на перёд и зад. Чреватый разгулом гомосексуализма.

Поза ожидания – замечательная поза современного человека. «Мыслитель» Родена в характерной позе, которую юмористы любят переделывать в сидящего на унитазе, – нет, не мыслит он. Он ждёт.

ОБ ИМИДЖЕ ДАМ

Соседка по дому умела удивительно подчеркнуть свою красоту. Волосы красила в яркий белый цвет, джинсы носила цикламеновые, шубку – светящуюся изнутри изумрудную. Очень дешёвую, но безумно шедшую ей, подчёркивающую нежную розовость лица, голубизну наивно распахнутых глаз и солнечность вьющихся волос.

Летом она обожала короткие и совсем сходящие на «нет» брюки, шорты и юбочки, плотно сидящие на её белом, рыхлом, но привлекательном теле. Она даже специально укорачивала доставшиеся ей обновки. Говорила: «Чем короче, тем моложе». Её ровесницы, забывшие о том, что такое шорты или короткая юбочка лет 20 – 30 тому назад, а может вовсе не знавшие об их существовании, только отплёвывались или отворачивались стыдливо.

К любому выходу в свет из комнатной тьмы, к любому походу на улицу, даже на 10 минут – в соседний ларёк за сигаретами, она готовилась как к выходу на сцену. Зачем? К чему? К чему эта рассеивающаяся в никуда, по пустякам, доведённая до высшей степени совершенства красота?

Когда она выходила из дому, мужские головы, подобно железным опилкам под воздействием магнита, все оборачивались к ней по радиусу. Она шла – и всё мужское, что встречалось ей на пути, приподнималось.

Однажды я шла и издалека заметила её, дворовую непревзойдённую королеву красоты. Цикламеновые джинсы, сапожки с узором, лучезарная шубка, яркие волосы. Рядом с ней стояло что-то, чей пол, возраст и внешность не вызывали никакого интереса рядом с этим ярким зайчиком. Оказалось – её подруга, ровесница, очень обеспеченная сама собой дама. На ней был дом. Если всё снять и продать – на полученную сумму можно купить небольшой сельский дом. Весь этот ассортимент элегантных дам – норковая шубка, песцовая шапочка, золотые украшения с «брюликами», парфюм, косметика на лице и косметические шрамы под нею, вплоть до резиновых узорчатых трусиков и шёлковой сорочки ценою в двухмесячный оклад какой-нибудь бедолаги. Хорошо сделанные зубы невероятной стоимости. Чересчур солидная дама, начисто убившая своей солидностью эротическое начало.

Впрочем, представить подходящего кавалера и для той и для другой было трудно. Обе были одиноки, несмотря на чрезмерную красоту одной и чрезмерное богатство другой. Природа любит срединный путь.

О БАБОЧКЕ

Смотрю, под цветами, на голой земле, лежит половина бабочки. Одно её крыло откушено, очевидно. Потеряно навсегда. Безвольно лежит, и треплет её свежий летний ветер. Но полбабочки за что-то зацепилось, лежит на одном месте, ветер не уносит этот лёгкий цветочный полутрупик. Грустное зрелище. Всё цветёт и радужно трепещет, стремясь к плодоношению и заселению земель своими растительными и порхающими подобиями, расставив пестики и перебирая тычинками, подавая сигналы запахами и красками. А она – всё, отпорхалась, бедная, ни на что уже не годится. С одним крылом – не до любви.

Вдруг – три бабочки, о, чудо, прибывают из голубого эфира, резвясь и играя, переплетаясь траекториями, со своими бесподобными полупадениями в воздушные ямы. Летающие треугольники и пятигранники, порхающая геометрия праха.

Две бабочки – любовная пара. В восторге любви, друг над другом, меняясь ролями… Дело идёт к слиянию. Третий – лишний.

Вдруг он, бедолага, увидел то, мёртво лежащее крыло на земле. Встрепенулся, бросил компанию, с которой прилетел, стал призывно, настойчиво порхать над мёртвой девушкой. И так трепещет, и этак, красиво, словно голубок, пытающийся эротично привлечь Марию… Грустное зрелище… Не выйдет у тебя с ней ничего, мой милый, не ответит она на твой страстный призыв! Но и какова жажда любви! Он хочет её даже мёртвую! Вот она, жестокая жизнь! Один взывает к любви, другому уже не до неё…

Вдруг у полутрупика безвольного и бездыханного появляются признаки жизни. Дохлая полукрасавица разворачивается, как бы приподымается с одного бока, у неё появляется второе крыло! Оно не было откушено злодеем, о, радость! Бабочка была жива! Красавец летун вынудил её изменить свою трупную позу инвалидки.

Бабочка–девочка распускает крылышки свои во всей своей красе, но не взлетает. Уцепившись за что-то у самой земли, выгибает ствол своего тела. Приподымает попку свою и не шевелится, распластанная и красивая, как крупный цветок с торчащим пестиком. Бабочка-жених вьётся над ней величественно, надменно и целенаправленно, снисходит до неё, опускаясь всё ниже и ниже. Они совокупляются, ура!

Подумала о том, что все красавицы, пользующиеся особым признанием в мужской среде, обычно малоподвижны. Статуарны. Обладают чёткими, заметными чертами лица. Предпочитают яркие тона. Всё, как у бабочек: чтобы позволить себя заметить издали, дать себя рассмотреть повнимательней. Может, прикинуться спящей, или инвалидом каким. Чтобы изумился, затормозил свой полёт…

О ЛЫСЫХ ДЕВУШКАХ

Я как-то видела очаровательную девушку, обритую на лысо. Актриса из театра «Дерево». Нежная её кожа лоснилась на голове сексуально, напоминая то ли сладкую общипанную курочку, приготовленную для обжарки, то ли бритый лобок. Я написала стихи:

Как хорошо быть лысой!

Чтобы дедушки писали,

А бабушки ссали.

А ты купаешься в славе!

Волос долой –

Череп там голый,

С тонкой женской кожей,

На глянцевое яблочко похожий – и т.д. и т.п.

Посматривала на себя в зеркало, с любопытством зажимала волосы в кулак, примеряясь. Мечтала придти однажды на свою ужасную работу, в комнатушку возле уборной, куда любил заходить в определённое время тучный наш директор… Он громко и смачно делал своё дело (перегородка была тонка), а потом, следом за ним, прибегала его немолодая секретарша с отечественным освежителем воздуха, большая любительница ,докторской колбаски… Я всё это видела и слышала, задыхаясь в смешанных газах. Ох, как мечтала выглянуть из двери в момент появления директора из уборной, потрясти его своей новой причёской. Но публики для этой акции было всё же маловато.

Директор, его секретарша и мой научный руководитель – нет, слишком мало зрителей, слишком мало. Хотелось большего отклика. Мечта осталась неосуществлённой.

ЕЩЁ О ТОМ, КАКИХ ЖЕНЩИН ЛЮБЯТ

Мне ещё рассказала историю одна девушка-аспирантка о том, каких женщин любят. Ей нравился один философ, изысканный, тонкий с виду. Наверное, не из тех, которого, встречая, приветствуешь не вслух такими вот словами: «О, здорово, хиломысл и словоблуд!» А, может быть, из тех самых.

Он ей нравился, она к нему и так и сяк. Не обращает внимания. Загадочный какой-то.

Потом выяснилось – ужасная трагедия. Этот молодой человек влюблён. Сильно и безнадёжно. В девушку. В девушку-олигофрена. Где её подцепил, половозрелую и беспризорную, на свободе, неизвестно. Но она показалась ему соблазнительной. Говорит, добрая она, ласковая, безответная. Мало говорит, всё время улыбается. Бурно проявляет радость, активно реагирует на ласку, всем всегда довольна. Среди нормальных такую не найти. Привык к ней, привязался, на то, что олигофрен, внимания не обращает уже.

Бедная моя подруга! Я думала, мне хуже всех. Мой К. ушёл к женщине-зубному врачу. Крепко она держит его за зубы!

О КРАСАВИЦАХ

Красивой девушке, высокой, яркой труднее, чем некрасивой. Она издалека привлекает внимание. И вблизи тоже, привлекает. На неё облизываются, из-за неё ссорятся, бьют друг друга больно. Делают подарки, пытаются снискать расположение. А зачем? И сами не знают. Какая-то генетическая эстетическая надежда на лучшее. Но, добившись расположения, на обладании не настаивают. Пользуются другими для этой цели. В постели и для дружбы ищут тепла, задушевности, доброты – не обязательно у самой яркой красавицы.

Мою подругу один такой тип пригласил в казино. Там он с друзьями играл то ли в бильярд, то ли в рулетку, то ли ещё во что. Она в вечернем платье, с разрезом на спине, наблюдала. В чужом дыму и угаре, как он проиграл за два часа несколько тысяч долларов. Она стояла и еле сдерживала слёзы от жадности. Ей так хотелось этих денег. Дома сын, мать, ботинки прохудились. А он пригласил с целью похвастаться перед друзьями. Близости не требовал, денег не предлагал. Пригласил в качестве украшения бильярдного стола, так сказать. Как зелень петрушки кладут в рот к жареному поросёнку, чтобы оттенить румяную корочку (в нашем случае наоборот – оттенить зелень стола аппетитным румянцем красавицы). Она испытывала все муки ада. Он перед ней попонтовался, какой весь крутой, какой такой богатый и спустить несколько косых баксов – для него как сплюнуть. Отвёз её домой, поехал ещё куда-то.

Красивой быть любимой не легче, чем обыкновенной. Красота как дополнительная трудность перекрывает путь от сердца к сердцу. Мужчина хватается за красавицу, чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты – тщеславие, гордыню, похоть. Использует, как оружие, при помощи которого можно опередить соперников на турнире жизни – кто круче. Кто на пиру номер первый, а кто номер второй. Красавица больше весит на весах тщеславия.

Но красивая девушка – тоже человек. Ей хочется, чтобы её любили как других, – за то, что вечно, за то, что внутри. За тот огонёк, который нужен другому человеку, невзирая на изнашиваемость футляра. Красавица ищет такого мужчину, который любил бы её и некрасивой, и в болезни, и в старости. По-человечески. По-настоящему. Но где такого найдёшь?

Дурнушке проще. Если её, такую невзрачную, без талии и ресниц, с бородавкой на носу и с лошадиными ногами, кормят, одевают, делают детей, живут ноздря в ноздрю, сексуально используют – не это ли свидетельство истинной любви?

Истинная любовь редка повсюду, несмотря на выигрышный билет в виде ослепляющей и вызывающей разгул страстей внешности.

О ЕДЕ

Ешь не то, что хочется, а то, что принято есть. Завтрак – кофе, бутерброд с маслом. Так тошно. Черно! Жирно! Так, что вскоре этот принятый внутрь яд необходимо чем-нибудь закусить. Принять пищевое противоядие. Апельсин какой-нибудь. Плюшку. Конфету. Потом, после конфеты, – опять тошно. Нужно опять эту мерзость чем-нибудь заесть. И так всё время: яд – противоядие, яд – противоядие.

В результате эта плюшка проступает на попке.

Где ты, чистая, любезная телу пища, привлечённая чистейшим голосом тела? Как узреть её в хаосе стереотипов? Где ты, не заплывшее жиром хотение?

ПЕЛЬМЕННЫЕ И ПЫШЕЧНЫЕ

Пельменные, где можно поесть горячих скользких пельменей с многообещающей, но часто обманывающей начинкой! Надкусишь – а там что-то в мясе хрустит – нет, не так, как смолотая кость. Скорее, похоже на хитиновую оболочку. Чёрно-коричневые вкрапления, явно не перец по вкусу, подтверждали отвратительную догадку.

Более приятные воспоминания вызывают пышечные. Бог знает, из чего пышки делались, но есть их было приятно. Особенно в сочетании со столовским кофе. Дома навести такую вкусную пропорцию суррогатного напитка и сгущёнки не удавалось. Слава вам, мастерицы ведёрного разлива!

Столики в таких заведениях были обычно круглые, из чего-то серого, надколотого – типа мрамора, на высокой железной ноге, окружённой, подобно юбочке мухомора, железным кольцом со штырьками для сумок. Полы в таких заведениях были обычно очень неровные, показывающие наглядно, как тысячи, десятки тысяч ног за годы эксплуатации уносят на подошвах молекулы, горы молекул камня, отчего в полу появляются углубления и выемки. Вследствие этой кривизны столы тоже были все чуть перекошены. Ставишь на такой стол гранённый мутноватый стакан, непременно чуть надкусанный, а он начинает от тебя убегать. Скользит, скользит, медленно, но верно в сторону напротив кушающего соседа. Постой, погоди – а он уже примостился у чужой тарелки, того и гляди, из него попьют.

Среди леса из этих фундаментальных грибов всегда затерялся где-нибудь в уголке нормальный четвероногий друг – столик о четырёх ногах, по краям – четыре кресла, обычно с надрезанным кем-то дерматином и свисающей из дыры ватой. Над столиком и израненными креслами – табличка, оповещающая о том, что это места для избранных счастливцев – пенсионеров и инвалидов, и, действительно, за ним примостилась какая-нибудь трясущаяся престарелая сладкоежка (сладкоёжка), с отвислой сине-слюнявой губой, поедающая пирожное и запивающая его горячим (годячим) кофе (гофе). В 90-ых в таких заведениях появился новый персонаж – бомж или дошедшая до крайней степени нищеты (наркоты, быть может) молодёжь того или противоположного пола. Стоит скромно в уголке, потупив глаза, незаметно. Не успеешь отойти от столика, оставив одну треть недопитого кофе или недоеденный пончик, – и уже бежит, галантно выхватывает, быстро допивает, или прячет в заветный мешочек. Испытываешь первобытное ритуальное содрогание – волей-неволей оказываешься вступившей в магическую связь с этим падшим существом, долизывающем твою слюну и уничтожающим энергетическую линию твоего объедка.

Ещё один непременный персонаж такой забегаловки – падшая синюшная посудомойка. Выходит она вразвалку, как из лесу, в люди, хватает жирно-мокрыми пальцами стаканы, норовя из-под носа выхватить тарелку с недоеденным…

Ещё эта дама обычно подтирала пол. Любила она это делать со злобным, угрожающим видом. Ловишь убегающий от тебя по скользкому столику стакан, придерживаешь пирожок на тарелке и, одновременно, пританцовываешь, чтобы ненароком её тряпка не обмоталась вокруг твоей ноги, не сделала подсечку и не увлекла на пол, под стол-гриб.

А какая удивительная бумага предлагается в этих кафе вместо салфеток! Откуда берут они эту ужасную твёрдую бумагу, кто её режет, почему она дешевле, чем салфетки, – неясно. Но пользоваться ею для вытирания губ нельзя. Можно порезаться до крови. Будешь ходить со шрамом на губе. «А! Понятно! – скажет знаток русского общепита. – Вытирал рот общепитовской картонкой!» Но вот соскоблить присохшие крошки к подбородку – можно. Можно также побриться, если у кого над губой растут усики.

ЕЩЁ О КАФЕ

Однажды мы с Руру зашли в другое кафе. Приятные интерьеры, идеал чистоты и стерильности доведён до крайней степени – столики сделаны из прозрачного стекла. Всегда можно понаблюдать за выражением ног соседа или соседки.

Выбор Руру упал на кусок шоколадного торта, в завитках и финтиклюшках, а мой – на привлекательного вида сооружение под названием «клюквенное желе со сливками».

Руру, откусив своего шоколада, сказала, что есть пластмассу не будет.

У меня возникла другая проблема. Ложка, легко пробравшись сквозь сугроб сливок, застряла в желе. Я сделала отпиливающее движение – никакого результата. Я попыталась вынуть железо из желе – вместе с нею поднялись на воздух вся стеклянная толстая креманка. Я поелозила этим сооружением по столу, постучала, помахала приветливо им проходящей мимо официантке. Она не реагировала.

Ну, бля, и «Лакомка»!

О ПОСЛУШНИКЕ, ТАК И НЕ СТАВШЕМ МОНАХОМ

Под могильной плитой на островном монастырском кладбище покоился послушник, так и не ставший монахом. Он пробыл послушником 50 лет, но, когда у него спрашивали, почему он отказывается от пострига – ведь всё равно живёт как монах, по монашескому уставу, и уходить в мир из монастыря не имеет желания, и проверил себя достаточно, – он на это отвечал: «Говорят, молитвами монахов земля держится. Я не чувствую достаточную силу своей молитвы». Так и умер в глубокой старости, прожив, как монах, но монахом не став, пострига не совершив, оставаясь послушником.

Плохо верил? Или мечтал о вере более страстной, но так и не получил её примет? Но, чтобы почувствовать свою большую силу, может, стоило стать монахом? Замкнутый круг, из которого не выйти – чтобы стать монахом, нужна более сильная вера. Чтобы сильнее верить, надо стать монахом… Остановившийся на пороге и умерший, не начав пути…

Так у многих людей вся жизнь проходит в надежде на чувства более страстные, которые засвидетельствовали бы правильность жизненного выбора, но которые так и не приходят, – и не было ничего страстнее и сильнее, чем надежда на более сильную страсть…

ЭЛЕКТРИЧКА.

Ехали в электричке. Зелёная такая вся внутри. С заржавелыми потоками на мутных, пыльных стёклах. На потолке что-то поблескивает – как бы рябь капель, которые вот-вот упадут. Навечно пугающие капли, застывшие в своей сиськообразности. Стёкла запотели изнутри. Лампы, как в тумане. Светят темно и желто. Мы в желтке, господа! – писк.