Парниковый эффект
- -
- 100%
- +
– Хотим вас, Василий Васильевич, о помощи попросить, – объяснил ему после знакомства Близнюк. – Мы ведь за вами давно наблюдаем и присматриваемся к вашим способностям, – соврал он Ланцову, на самом деле узнав о его существовании лишь утром от бывшего своего подчиненного, ныне работавшего в агентстве «Глухарь».
Такая осведомленность о нем уголовного розыска не принесла Ланцову позитивных эмоций, и он настороженно поинтересовался у собеседника характером ожидаемой от него помощи.
– Надеюсь, о Лене Голубкове вы слышали? – спросил у него Близнюк. – Создателе финансовой пирамиды «Партнеры».
Ланцов это подтвердил, да и как ему было о нем не знать. Прогремевший на всю страну Голубков являлся одним из клонов знаменитого Сергея Мавроди – основателя легендарного «МММ», только мельче масштабом, что не помешало ему, однако, дуря людям головы, сколотить себе состояние, оцененное позднее следствием в двести семьдесят шесть миллионов рублей.
Близнюк расширил его познания, объяснив, что им все же удалось упрятать Леню на пять лет в колонию, откуда месяц назад он освободился по окончании срока и поселился в квартире своей престарелой матери, якобы существуя на одну ее пенсию.
– Представляете, эта скотина уже на свободе, а похищенное так людям и не вернул! Божится, что нет у него никаких денег! – разгорячился в конце своего рассказа Близнюк.
– Вот мы и хотим ваш вирус на нем испробовать, может, признается все-таки. А мы за этим отсюда понаблюдаем, – вмешался в разговор Мухин.
«Какая там к чертям конспирация, сами заразиться боятся», – дошло, наконец, до Ланцова, и первым его желанием было уличить их во лжи, а затем отказаться, но представив обрадованную этим физиономию Голубкова, переборол себя и смолчал.
Укрывшиеся за зеркалом опера, почувствовав его колебания, тут же взялись за его психологическую обработку: воззвали к его совести, патриотизму и состраданию к людям, вспомнив подаренную им дачу, и Ланцов, чувствуя всю наигранность и фальшивость их слов, не в силах был отказать в помощи обманутым Голубковым людям, а потому все-таки дал согласие, но при условии, что самого его оградят от слежки и внешних угроз.
После его рассказа о детективах из «Глухаря», обнаруженных микрофонах и соседе по дому Зотове за зеркалом на какое-то время притихли, а после внушительной паузы пообещали ему разобраться с этой проблемой, но позже, на что Василий Васильевич резонно заметил, что дорога ложка к обеду, а позже они о своем обещании и позабыть могут.
Пришлось Близнюку выяснять через дежурного телефоны агентства «Глухарь» и прекрасно на самом деле известного им предпринимателя Зотова – одного из спонсоров УВД, а затем в резкой форме громко, чтоб слышал Василий Васильевич, по очереди стращать их статьями уголовного кодекса и грозить недоделанным «глухарям» лишить их лицензии и всех пересажать за незаконное применение ими спецтехники.
– Они вас теперь за версту обходить будут, – завершив свой громогласный разнос, объявил он Ланцову, и тот, повеселев от услышанного, готов был теперь приступить к работе, уточнив только в каком качестве.
– Правозащитником ему назовитесь, – предложил, немного подумав, Близнюк, после чего минут через пять в кабинет ввели Голубкова, известного всей стране по кадрам телевизионной рекламы и криминальной хроники. «Мы сидим, а денежки капают», – вспомнился Василию Васильевичу рекламный слоган «партнеров», обладавший поразительной гипнотической силой и вскруживший головы миллионам стремившихся быстро обогатиться, но неискушенным в финансовых капиталистических тонкостях гражданам.
Мошенник развязной походкой уверенно подошел к столу, сел напротив Ланцова и протянул ему руку, и тот с большой неохотой и исключительно в интересах дела пожал ее, после чего представился Голубкову и завел с ним душещипательную беседу на правозащитные темы, продолжавшуюся более часа, но не принесшую каких-либо существенных дивидендов.
Все это время Леня, умело выжимая из себя слезу, клялся в отсутствии у него денег, обещал ударным трудом погасить потерпевшим их судебные иски и жаловался на нарушения его человеческих прав, маленькую пенсию матери и беспредел правоохранителей, прося у правозащитника помощи, и как ни старался Василий Васильевич пробудить в нем какие-то зачатки совести, из этого ничего не вышло. Сыщикам все это, в конце концов, надоело, и Близнюк из-за зеркала громко скомандовал:
– Голубков, на выход!
В глазах у Лени мелькнула усмешка, и, поднявшись из-за стола и похлопав правозащитника по плечу, он с нескрываемой издевкой посоветовал ему пользоваться услугами государственного «Сбербанка», после чего вышел из кабинета, где его дожидался Баринов.
– Боюсь, что зря это все. Не на каждого этот вирус действует, – словно, как извиняясь за свою неудачу, объяснил Ланцов операм и стал одеваться.
– Таких только дыба проймет или могила исправит, – согласился с этим Близнюк, явно разочарованный результатом эксперимента, после чего поблагодарил Василия Васильевича за помощь и выразил уверенность, что их последующее сотрудничество будет более плодотворным.
Добравшись до дома на полицейской машине, он пришел к ожидавшему его с нетерпением Разумовскому и поведал ему о перенасыщенных драматизмом событиях дня, вызвавших у профессора противоречивые чувства.
Несмотря на обещания главковских оперов, страх его перед Зотовым никуда не исчез, да и осведомленность о болезни Василия Васильевича уголовного розыска тоже не радовала, но вместе с тем нежданно-негаданно появилась надежда залатать финансовую прореху в семейном бюджете.
Дело в том, что и сам он в конце девяностых был цинично обманут «партнерами» Голубкова, «кинувшими» их с женой на приличную сумму. С деньгами, естественно, они давным-давно уже распрощались, приобретя взамен им бесценный жизненный опыт, и тут вдруг благодаря болезни соседа стал осязаемой реальностью возврат своих сбережений. И хотя во избежание разочарований Ланцов призвал его трезво смотреть на вещи, напомнив об избирательном действии вируса, Разумовский слышать этого не желал и твердо верил в конечный успех.
Вернувшись домой, Василий Васильевич достал первым делом из шкафа пиджак от костюма и снял с него спрятанный под лацканом крошечный микрофон, но тут же сзади под воротом обнаружил еще один, со злостью сорвал его и задался вопросом: «А этот-то кто еще прицепил?»
Обматывая изолентой «жучки» и думая о треволнениях прошедшего дня на этом, судя по всему, не закончившихся, он осознал вдруг, что жизнь по совести без вранья – это, оказывается, не только внутренняя свобода, радость и душевное наслаждение, но и тяжелый изнурительный труд, требующий огромного мужества и терпения. Это открытие не на шутку его встревожило и породило сомнения в собственных силах, и от пугающих этих мыслей у него, как и в прежние времена, подскочило давление, и он, глотнув морозного воздуха через открытую форточку, зашвырнул злополучные микрофоны в снег.
Глава 7
С приближением международного женского праздника небеса все же сжалились над измученными за зиму горожанами и коммунальными службами, и погода стала налаживаться, вернув людям утраченную ими было веру в более теплое и светлое будущее. Опостылевшие всем до чертиков морозы и снегопады, словно по мановению чьей-то невидимой руки прекратились, сквозь поредевшие облака стало выглядывать иногда солнце, зажурчали под ногами ручьи, а в воздухе запахло долгожданной весной, что повысило в торговых сетях спрос на резиновую непромокаемую обувь, но это было уже шагом вперед.
Приход весны, впрочем, не принес Нине Петровне, как в прежние годы, особой радости – скорее наоборот. Лишенная привычных хлопот, связанных с предстоящим дачным сезоном, она чувствовала себя обездоленной и за несколько дней до предстоящего праздника вручила мужу повестку в суд.
Утрата любимой фазенды и идиотские его выходки окончательно убедили ее в необходимости срочного расторжения брака, в чем ее поддержал старший сын Игорь. Вадик же в свою очередь пытался отговорить мать от этого шага и, поддавшись эмоциям, как-то обмолвился о предполагаемой болезни отца, что только ускорило окончательную развязку. Расписавшись в своем в этом вопросе бессилии и забросив работу над диссертацией, он с головой погрузился в поиски злополучного вируса, в одночасье разрушившего родительскую семью и их отношения с братом, рассчитывая на быстрый научный успех.
Предпраздничным утром, оставшись наедине с Ларисой, Ланцов торжественно преподнес ей флакончик духов и букет желтых тюльпанов, заслужив этим рыцарским жестом ее благодарность, улыбку и поцелуй в щеку. Всем остальным он разрешил досрочно закончить работу, и в шестнадцать часов коллектив в полном составе сел за праздничные столы, истосковавшись по живому вне службы общению. Выпавшие на долю людей тяжелые испытания, к счастью, остались в прошлом, и они, по мнению Василия Васильевича, имели полное право расслабиться и немного повеселиться, благо повод для этого был подходящий.
В разгар застолья Ланцов признался сидевшей по правую от него руку Ларисе в своих не дававших ему покоя сомнениях, и та, взволнованная услышанным, предложила ему прогуляться по улице и спокойно все обсудить, после чего, не привлекая к себе внимания, они покинули торжество.
Весь путь до своего дома Лариса слушала его преисполненные страхами и сомнениями рассуждения о бессмысленности своих действий, лишь осложнявших всем жизнь, когда же он полностью выговорился, осторожно спросила его:
– Ты что же, во всем раскаиваешься?
Ланцов после ее вопроса смутился и как-то неуверенно произнес:
– В общем-то нет… Но ты сама посуди, Лара. Я не молод уже, и боюсь, что на все это у меня ни сил, ни здоровья не хватит. И потом кому от моей правды легче стало?
– Мне, – ответила без раздумий Лариса
– Ну, разве что тебе. Ты хотя бы ярмо с себя сбросила, – с горечью усмехнулся он.
Лариса после его слов нахмурилась, но промолчала, и в таком далеко не праздничном настроении они дошли до ее подъезда.
Там, о чем-то раздумывая, она достала из сумочки связку ключей, повертела ее в руках, а после, повернувшись к Василию Васильевичу, заявила ему:
– И не только мне, а и всему нашему коллективу, кроме отдельных невосприимчивых личностей. Люди в тебя поверили, а уж жильцы-то как счастливы. Ты за всех нас, Василич, теперь в ответе, – на полном серьезе заключила она.
Неожиданный пафос ее слов вкупе с твердой гражданской позицией сбили Ланцова с толку. Никогда еще бывшая его любовница не представала перед ним в таком необычном свете, и он достал из кармана пальто сигареты и зажигалку.
Закурив, он закашлялся, и оба они замерли в ожидании его судьбоносных слов, но их не последовало, и Ланцов объяснил, что это, очевидно, от дыма, и Лариса, твердо уверенная в своей правоте, попыталась вдохнуть в него свежие силы.
– Ты главное не бойся, мы тебя все поддержим. К тому же обратного пути у нас с тобой все равно нет, поэтому, несмотря ни на что, остается только вперед.
Ланцов попробовал отделаться шуткой, заявив, что прикинется слепоглухонемым или же в монастырь уйдет, в крайнем случае, но Лариса юмор этот не поддержала, а позвала его, чтобы не киснул дома, к завтрашнему обеду.
– У тебя есть с кем праздновать, а я к сыну поеду, – отказался он от ее приглашения и, попрощавшись, неспешно поплелся в сторону своего дома.
На следующий день он отправился на званый обед к Вадику и, устроившись на сидении в вагоне метро с бесплатной газетой, стал изучать городские новости. В отличие от Разумовского, регулярно отслеживавшего теперь полицейские сводки, он в неуязвимости Голубкова нисколько не сомневался и иллюзиями по поводу его заражения себя не тешил.
На станции «Нарвская» в вагон, опираясь на палочку, зашла сгорбленная старушка в платке и потертом пальто, не один уже год собиравшая подаяния на операцию сироте внучке. Ланцов в подобные байки не верил и каждый раз ей отказывал, искренне поражаясь доверчивости людей, а неделю назад, заметив, как старушонка без помощи палочки резво перебежала на остановке из одного вагона в другой, не удержался и бросил ей в спину: «Внучка давно уже замуж вышла». «Нищенка» на его слова обернулась и зыркнула на него злобным колючим взглядом, но тут же вновь вошла в образ, скрючилась и громко заголосила на все лады о своем несусветном горе.
Вот и сейчас, оказавшись в вагоне, она как обычно застыла в отрепетированной позе в проходе, и у Ланцова вдруг возникло желание сделать ей по случаю праздника что-то приятное и запоминающееся.
– Люди добрые, помогите… – зазвучала на весь вагон знакомая всем песня, и Василий Васильевич полез в карман за бумажником, но старушка вдруг кашлянула и смолкла.
– Люди добрые, помогите… – вторично заголосила она и вновь осеклась. В глазах ее появился страх, и она, сжав в руке трость, в растерянности опустилась на свободное место, соображая, как ей теперь поступить, но вскоре, стянув с головы платок, поднялась и громко на весь вагон объявила: – Люди добрые, обманывала я вас прежде, простите! Нет у меня никакой сироты внучки!
– Пассажиры разом притихли и навострили уши. – Зять меня в это дело втянул, он в охране метро работает! А на деньги ваши машину уже купил, теперь вот на дачу копит! – под стук колес стала исповедоваться старушка.
«Что я вам говорил! – мысленно закричал Ланцов. – Похоже, еще одна моя жертва», – глядя на «нищенку», с гордостью заключил он и тут же вспомнил слова Ларисы.
Тем временем «нищенка» извлекла из кармана пальто пачку банкнот и двинулась по вагону.
– Лучше уж вам все вернуть, чем в грехе таком жить, – протягивая людям деньги, объясняла она. Те в большинстве своем от нее отмахивались, кто-то отпускал в адрес раскаявшейся грешницы шутки, а кто-то искренне возмущался. Лишь троица молодых парней со смехом взяли у нее на всех сотню, а один из них снял небывалое зрелище на айфон, пообещав тут же выложить его в Сеть.
– Завтра, бабуля, звездой проснешься, – хохотнул другой. – Зять обижать будет, звони, поможем.
Дойдя до сидевшего в середине вагона Ланцова, «нищенка» протянула ему сотенную купюру, но тот вежливо отказался, однако старушка не отошла, а вглядываясь ему в лицо, сказала:
– Я ведь узнала вас, правы вы тогда были. Простите меня, Христа ради.
– С праздником вас, – поздравил ее Василий Васильевич.
Глаза этой немолодой уже женщины неожиданно просветлели, морщины на сморщенном ее до того лице разгладились, и она, смахнув со щеки слезу, тихо поблагодарила его. Тут уж Василий Васильевич не удержался и преподнес ей купленный для невестки букет цветов, а пассажиры, не ожидавшие такой голливудской развязки, дружно зааплодировали.
В приподнятом настроении от увиденных результатов своей просветительской деятельности Василий Васильевич появился у сына и с гордостью рассказал ему о дорожной истории, и тот, перестав чему-либо уже удивляться и не имея возможности похвастаться собственными успехами, лишь молча развел руками.
За обедом посаженная во главу стола Анюта сияла от произносимых в ее честь здравиц, но вскоре, истощив свое красноречие, Вадик вызвал отца на балкон и стал увлеченно рассказывать ему о биологической природе и структуре вирусов, их жизнедеятельности и каких-то труднопроизносимых кислотах, но тот, пропуская мимо ушей непонятные ему научные рассуждения, думал о земных житейских вещах и молча курил.
Расстроенная длительным отсутствием мужчин Анюта заглядывала несколько раз на балкон и приглашала их к чаю, но поглощенный своим рассказом Вадик отмахивался от нее, пока Василий Васильевич не назвал его, не стерпев, эгоистом, не видящим за своим микроскопом живых людей.
– Для кого ж тогда я стараюсь? – удивился его словам тот.
– Думаю, прежде всего, для себя, – резанул ему правду в глаза отец и отправился в комнату.
За чаепитием он старался развлечь невестку и внука, а притихший после его слов Вадик хрустел шоколадным тортом, но в какой-то момент, поперхнувшись, закашлялся, и Ланцов от души треснул ему несколько раз по спине, после чего, отдышавшись, тот выдавил из себя:
– Кашель… Вот точка опоры…
Поднявшись из-за стола, он извинился перед женой, поцеловал ее в щеку и вновь повел отца на балкон, где выложил ему собственную гипотезу. Согласно ей при кашле и последующих за ним острых приступах откровений в крови инфицированных людей по всем законам природы должны происходить существенные химические изменения, и их фиксация и последующий научный анализ позволят быстрее добраться до вируса и обнаружить его в лабораторных условиях.
Василий Васильевич с его гипотезой в принципе согласился, но усомнился в возможности как-то ее проверить, на что взбудораженый своим открытием Вадик заявил о созревшем у него плане действий и попросил отца переночевать у них.
На следующее утро они приехали вдвоем в институт, где, усадив отца на единственный в лаборатории стул, Вадик начал готовить его к доселе невиданному еще научному эксперименту, не объясняя до поры до времени его сути.
Вся его почти часовая подготовительная работа заключалась в подробном рассказе о внутренней жизни своего института и роли в ней некого Сяськина. По словам сына, их директор – членкор Академии наук Аркадий Григорьевич Антонов, являясь крупным ученым, был абсолютно беспомощен в вопросах хозяйствования, чувствуя себя в условиях рыночной экономики вечным студентом, а все финансовые потоки поставил под свой неусыпный контроль зам по экономическому развитию, тридцатипятилетний Сяськин, появившийся в институте несколько лет назад.
Тот на свой современный лад быстро оптимизировал деятельность учреждения, сдав за короткий срок в аренду все мало-мальски пригодные помещения владельцам малого и среднего бизнеса, что существенно облегчило жизнь сотрудников института и позволило им без лишних забот сосредоточиться на науке. Те теперь, практически не сходя со своих рабочих мест, могли в кратчайшие сроки решить любую жизненную проблему – от ремонта квартиры до починки обуви и протезирования зубов, что сохраняло им массу рабочего времени. Центрами же научных дискуссий из-за сокращения числа кабинетов вновь, как и в старые добрые времена, стали курилки общественных туалетов, отремонтированные и оборудованные для этих целей по самым высоким европейским стандартам.
Сам же Антонов, будучи человеком высоконравственным и интеллигентным, профита с этого не имел, но вынужден был мириться с экономической политикой зама из-за скудности выделяемых бюджетных средств, едва хватавших на зарплаты сотрудников и канцелярские принадлежности. Сяськин же с барского своего плеча подкидывал им иногда кое-какие деньжата на премии, покупку нового оборудования, текущий ремонт и сувениры к праздникам, превратившись де-факто в хозяина института, определявшего все, вплоть до расстановки научных кадров.
Взбешенный рассказом сына в особенности тем, что раньше его лаборатория служила кладовкой для ведер и швабр, Ланцов ерзал на стуле и напоминал разъяренного красной тряпкой быка. Именно такого его состояния и добивался для чистоты эксперимента Вадик, но, в конце концов, сжалившись над отцом, вывел его на лестничную площадку, спустил на лифте на третий этаж, дал установку и указал дорогу к кабинету всемогущего Сяськина.
Промчавшись, как спринтер по ковровой дорожке, Василий Васильевич распахнул массивную дверь с золотистой табличкой и влетел в обитую красной кожей приемную, заставленную гарнитуром из карельской березы. В глубине ее в обрамлении офисной техники сидела молоденькая красотка и пудрила, глядя в зеркальце, носик.
– Сяськин у себя? – тяжело дыша, спросил у нее Ланцов.
Красавица нехотя оторвалась от дела, смерила его взглядом, после чего попросила представиться и изложить цель своего визита.
– Василий Васильевич… – начал было Ланцов, но в силу предсказанных сыном мощных изменений в крови потерял над собой контроль и с каким-то даже садизмом завершил свое представление:
– Чайка. Из генпрокуратуры. Насчет аренды.
На секретаршу его фамилия впечатления не произвела, и она по селектору доложила шефу о визитере, после чего на том конце провода, услышав фамилию Генерального прокурора, испуганно ойкнули, а затем, превозмогая спазм в горле, ответили, что ровно через пять минут будут готовы его принять.
«Документы гад сожрать хочет», – пронеслось в воспаленном мозгу Ланцова, красотка же, уловив реакцию шефа, любезно предложила гостю присесть, но тот вместо этого шагнул к двери кабинета и одновременно с этим громко закашлялся, после чего секретарша услужливо предложила ему импортное лекарство. Еле сдерживая себя, Василий Васильевич потряс головой, а затем, не дожидаясь повторного приглашения, рванул на себя дверную ручку и ринулся в кабинет.
Сяськин, торопливо поправляя галстук, дожидался его у входа, но Ланцов даже не дал ему раскрыть рот и, едва переступив порог кабинета, взревел, как смертельно раненный бык:
– Ты что ж, сукин сын, базар здесь развел!! Всю науку распродал!! Да я тебя самого в кладовку к швабрам отправлю!! Или в «Кресты» на нары!!
От такой невиданной наглости самозванца Сяськин утратил дар речи и лишь растерянно хлопал глазами, Ланцов же, добавив ему для верности еще пару «ласковых», на пике своей активности развернулся и, с шумом распахнув дверь, выскочил из его кабинета.
Промчавшись мимо застывшей за столом секретарши и выбежав из приемной, он трусцой добрался до лифта, поднялся на пятый этаж и, ворвавшись в лабораторию сына, плюхнулся там, держась рукою за сердце, на стул и обессилено выдохнул: «Готов, кажется», после чего Вадик, закрыв дверь на засов, стал брать у него кровь из пальца. Когда же за пару минут образцы были получены, он, сгорая от нетерпения, уселся за микроскоп и погрузился в исследования, тогда как Василий Васильевич, устроившись на пачке журналов, принялся восстанавливать силы бутербродами с чаем.
А в это время, придя в себя, Сяськин активно взялся за поиски хулигана, и вскоре из бюро пропусков ему доложили, что это отец одного из сотрудников института Вадима Ланцова. Распорядившись не выпускать обоих из здания, он прихватил с собой пару охранников и поспешил с ними к Вадику, но уткнулся носом в закрытую изнутри дверь. И, невзирая на все его требования, угрозы и истеричные вопли, ему ее не открыли.
Кипя от негодования и жаждая достойного для наглецов наказания, Сяськин выставил на площадке пост, а сам помчался к Антонову и, ворвавшись к нему кабинет, потребовал от директора немедленного увольнения Вадика.
Конечно же, Аркадия Григорьевича рассказ его озадачил, но он все же попробовал успокоить и образумить зама, объяснив ему, что нельзя просто так на эмоциях разбрасываться ценными кадрами, да и сын, в конце концов, за психически больного отца не в ответе, однако тот, ничего не желая слушать, настаивал на своем и, в конечном счете, выдвинул ультиматум:
– Или я, или сынок, решайте! Это он на меня, как пить дать, старика натравил, другого и быть не может! И за это должен ответить, чтоб другим неповадно было!
Антонов стал его убеждать, что не против сурового наказания Вадика, но желает вначале во всем разобраться и тогда уже принимать окончательное решение, но Сяськин не унимался:
– О’кей. Тогда я уйду. И что тогда с вашей наукой будет, да вы без меня даже туалетной бумаги не купите, диссертациями подтираться будете.
Антонов нахмурился и озабоченно потер лоб, мысленно признавая справедливость его пророчеств, но, чтобы хоть как-то сохранить свое директорское лицо, вызвался самолично поговорить с нарушителями общественного спокойствия.
– Закрылись они, гады, не открывают, – со злостью бросил ему зам.
На лестничной площадке возле двери кабинета уже толпились заинтригованные происходящим сотрудники, но Вадик, не обращая внимания на жесткий со всех сторон прессинг, продолжал упорно отмалчиваться и вглядываться в окуляр микроскопа.
И все же в какой-то момент он, не выдержав напряжения, устало откинулся на спинку стула, поднял руки и признался отцу в своем поражении, на что восстановивший силы Ланцов предложил ему повторить опыт, но Вадик, махнув рукой, от этого отказался. А когда через пару минут за дверью послышался голос Антонова, поднялся из-за стола и со словами: «Пора самому сдаваться» пошел ему открывать.
– На меня все вали, дескать, отец у тебя псих, – посоветовал ему вслед Василий Васильевич.
Открыв дверь директору института, Вадик впустил его, поздоровавшись, внутрь, а собравшегося зайти следом Сяськина отодвинул плечом и захлопнул у него перед носом дверь, закрыв ее изнутри на засов.
Оставшись наедине со смутьянами и напустив на себя строгость, Антонов потребовал от них объяснений их хулиганскому поведению, но вместо извинений и покаяний Вадик шокировал его заявлением о проводимом им таким образом научном эксперименте.
С благословения Василия Васильевича он усадил на стул пораженного его ответом директора и подробно с примерами рассказал ему о таинственной болезни отца, своей гипотезе и постигшем его фиаско, что вызвало у Антонова поистине детский восторг, присущий настоящим ученым. Все это время он смотрел на Ланцова, как на космического пришельца, а в конце, будучи уже не в силах сдержаться, вскочил, опрокинув стул, и устремился к нему, но Вадик преградил ему путь.