Писарь Глебушкинъ

Глава 1

День для волостного писаря двадцатилетнего Савелия Глебушкина начался из рук вон плохо. Он проспал. Давеча долго гулял при луне с зазнобою своею – дщерью хозяина лавки скобяных товаров Агапкина шестнадцати лет. Нет. Шестнадцать годов исполнилось девице, а не хозяину магазина. Отец ея, высокий лысоватый человек возрастом не определялся и был со спины как бы молод и строен, а с лица морщинист и несколько уныл.

С таким лицом он и встречал завсегда прилетающего на крыльях любви Савелия, который, изображая собою покупателя, бросал томные взоры на девицу, что помогала отцу в лавке, записывая товары, должников и сообщения от оных отцу. Девица именовалась Анною и лик имела прекрасный. Ланиты её украшал нежный румянец, коим она и сразила наповал юного писаря, разбив его сердце в один момент, когда явился он в лавку для приобретения скобы на дверь своей комнаты, какую снимал за недорого в старом флигеле, принадлежащем вдове вахмистра Петра Игнатьича Лебедева, женщине одинокой, бездетной, и по сему случаю привечавшей бедного писаря. И принимающей в нем доброе участие, как в родном сыне. Вдову именовали Ольгою Леонидовною.

Нагулявшись вволю с девицею в городском парке, Глебушкин явился домой, упал на кровать и, глядя, улыбаясь, в потолок, принялся вспоминать дивную прогулку. И мечтать уже о другой. Намечтавшись, он и уснул под утро.

На службе потому он клевал носом, едва не куная его в чернильницу, зевал и с трудом держал глаза свои открытыми.

Потому и случилась с ним та удивительная, трагическая, но вместе с тем и счастливая история, определившая его судьбу.

Утро выдалось в тот злополучный для юного писаря день серым и тоскливым. С зари шёл докучливый дождь, и в конторе сделалось малолюдно. И то слава Богу! Савелию до окончания сегодняшней службы предстояло переписать распоряжение волостного суда по случаю решения тяжбы меж вдовою купца третьей гильдии Пальц Софьей Карловной и проживающим у ней в доме портным Малкиным Семеном Леонтьичем. Дело было интересным, и Савелий, против воли зачитался. Купчиха, предоставив в распоряжение портного комнату, взяла с него слово жениться на ней, по истечении ея вдовства, коего она рассчитала себе сроком на два года. До этого срока портной проживал в сей комнате вольно, на правах близкого знакомца, починял и шил платье клиентам, от коих не было у него отбою, и плату, полагающуюся за прожитье, не вносил по обоюдному согласию сторон, как он позднее выразился.

По окончании срока их устного договора, жениться на Софье Карловне он раздумал, внезапно повстречав предмет более пылкой любви в лице одной из своих посетительниц, принесшей как-то на переделку салоп.

Сам ли салоп или дородность тела посетительницы внушили столь прекрасные чувства портному, но он теперь намеревался съехать из ранее гостеприимного к нему дома и перебраться к предмету своей новой любви.

Возмущенная неблагодарностию постояльца и его коварным вероломством, вдова требовала компенсации ея матерьяльных и душевных убытков на сумму в 12 рублей с полтиною. Что и было по особому распоряжению ей присуждено решением комиссии, какую возглавлял городской голова Зосима Лукич Таланцев.

"Вот всегда так" – думал Савелий, окуная перо свое в чернильницу и выводя ровные округлые буквы на бумаге. – "Никто любви понимать не хочет. Не знает ее убийственного жара, в коем и сгореть дотла бывает не жаль". Сам Савелий готов был из-за предмета своих чувств на многое, ежели ни на все. Вызови его кто, даже отец ея, на дуэль, пойдёт с радостию и за счастье почтёт пасть от его жестоких хладных рук с ея именем на устах. А здесь… 12 рублей компенсации… За ушедшие чувства… Какая пошлость!

А договорись они полюбовно… Кинься друг другу в объятья. Облобызай уста! Глядишь, и закончилось бы все добром. И решили бы все полюбовно. Полюбовно! Слово-то какое красивое. И в сердцевине своей имеет те же, стало быть, чувства, коим прозвание, обозначающее благородное биение сердца.

Глебушкин, пребывая в сих прекрасных думах, прикрыл глаза, а, когда открыл их, то понял, что лежит головою на столе своём и сладко посапывает. По краю стола бежал прыткий рыжий таракан, шевеля усиками. По весьма довольной морде таракана было заметно, что Глебушкин не сломал совершенно его планов, раскинув волоса свои по столу, аккурат на дороге у сей прыткой животины. Писарь, холодея от своей вольности и страшась совершать опрометчивые движения по отрыванию щеки своей от поверхности стола, огляделся, скосив глаза. В конторе никого не наблюдалось. Начальник его, Демьян Устиныч Зябликов, ругался на улице с дворником, тыкая того носом в крысу, что скоропостижно окончилась прямо на ступенях крыльца, и никто сим трагическим фактом не озаботился, в том числе и самое дворник.

– К нам люди ходят! Посетители ежечасно навещают, а тут такое! Почто не убрал вовремя, Аким?

Дворник почесал в затылке, подумал и ответил густым голосом, опуская глаза долу и покашливая:

– Так это… Я думал соснуть легла животная. Притомилась. Она же давеча, третьего дня от Васьки, кота нашего, все бегала. Спасалась. Да так прытко, поди ж ты, что даже на забор забралась, да по ему прямо в сад госпожи Прокопьевой, генеральши, грянулась. Только пятки засверкали. До чего ж, крысы, животины хитрые. И умные…

Прислушиваясь к сему диалогу, Глебушкин подумал, что генеральша, углядев этакое чудо у себя в саду, вряд ли бы разделила восхищение дворника животным миром. Он сам утром уже видал крысу на крыльце, и по ней до сих пор ещё прыгали блохи, так и не поверившие в безвременную гибель своего дивного источника питания.

– Осел! Остолоп! Заместо уборки, всякой гадостию любуешься! Да я тебя в околоток! Да я тебя! – раздались звуки ударов и скорбные стоны дворника, какому съездили по уху и оттаскали за волосья, сбив с головы фуражку.

Глебушкин вскинул голову испуганно, стряхнул сонный морок и принялся дописывать распоряжение, резво куная перо в чернильницу. Добравшись до фамилии городского головы, он не отказал себе в удовольствии полюбоваться ею. До чего ж хороша она! Таланцев! Всяк сразу поймёт, что с таким именем человек весьма важен, а тут он ещё и при должности. Стало быть, способен на многое! А как же иначе! Фамилию Таланцев абы кому не дают. Это вам не Ивашкин какой-нибудь. Или тот же Глебушкин! Избрали бы купца первой гильдии Зосиму Лукича в городские головы, кабы не фамилия? Да ни в жизнь! А, буде он по рождению своему, скажем, не Таланцев, а Бесталанцев? Умывался бы изо дня в день горькими слезьми, но должности ему не видать, как своих ушей.

Таков закон жизни ныне. Всяка судьба от родового имени зависит.

Глебушкин – вот фамилия мелкая, презрительная, и должность у него мелкая, глазу незаметная, хоть он и грамоте обучен. Даже гимназию городскую окончить ухитрился. И с похвальным листом! А толку-то! Так и сидеть ему до седых волос в оной конторе уныло и мечтать о кренделях небесных.

Дума сия так отяжелила голову Савелия, что он вновь клюнул носом, уронив его на стол, а после дёрнулся, взял себя в руки и дописал резво бумагу. Промокнул чернила тяжёлым пресс-папье, какое любил покачивать пальцами в минуты отдыха и мечтать о дальних странах, ибо оный предмет напоминал ему корабль. И, поднявшись, отдал написанное вернувшемуся после жаркого сражения с дворником начальствующему лицу. Демьян Устиныч бумагу принял и уложил на стол, не успев поглядеть, ибо за окном возникло какое-то движение. Что-то крикнул зычным голосом городовой, заглядывая в контору, и на пороге возник сам городской голова. Собственной персоною. Глебушкин вскочил, кланяясь. То же, но только с большей ленивостию, проделал и Зябликов, улыбаясь и принимая протянутую ему руку. Голова был приятелем его детских лет, и начальник держал себя с ним запросто, помятуя о счастливых юных годах обоих, когда лазали оне по окрестным садам, обирая яблоки. За что неоднократно и тому, и другому были кручены уши, а юный будущий голова даже получил заряд соли в не совсем открытое многим чужим взорам место. Вспоминали об этом оба охотно и часто, радостно смеялись, а Демьян Устиныч даже и повизгивал от упоминаний былого беззаботного счастья.

Контора мигом наполнилась людьми. Голове предложили чаю с баранками и рябиновую настойку.

Тот ни от чего не отказался и с благодарностию тяпнул рюмку рябиновой, закусив румяной баранкою. Глаза его после сих возлияний сделались как бы стеклянны и подернулись поволокою. Он присел подле стола, скинув шубу свою на руки городового, какой только сглотнул, увидав, как содержимое рюмки исчезает в горле городского головы. Ему самому выпить не предложили, ибо был он сейчас на службе и при исполнении…

Глебушкин стоял, вытянув руки по швам и не знал, дозволено ли ему будет отлучиться по нужде или стоит подождать отъезда столь важной фигуры.

Важная фигура, меж тем, оглядела контору и покачала головой, указав рукой городовому и прочим выйти, а Демьян Устинычу остаться и присесть. Тот кивнул, а после сделал страшные глаза Глебушкину, и юный писарь осторожно исчез из конторы, отправившись в отхожее место. Со всей очевидностию выходило, что давним приятелям требовалось поговорить по делу, коего знать другим было не обязательно.

Оправившись и тщательно вымыв руки под водою, какая щедро текла из умывального крана, проложенного (благодаря тому же городскому голове) в контору водопровода, Савелий внимательно оглядел себя в старом зеркале, что прочно, вот уже несколько лет, висело над сим краном, и обнаружил у себя над губою как бы прыщ. Осознание сего несовершенства повергло его в душевное смятение. Ну вот! Не хватало еще, чтобы на встрече с Аннушкой он показался ей в подобном телесном уродстве! Наклонившись к зеркалу и разглядев себя со всем вниманием, Савелий вздохнул с облегчением, ибо это было не досадное проявление его молодости и резвости телес, а всего лишь крошка от той же баранки, какую он успел съесть до того, как уснул за своей конторкою.

Надо сказать, что Глебушкин, проспавши, не опоздал на службу лишь благодаря своей квартирной хозяйке, разбудившей его с всей материнской нежностию. И сумел явиться в контору почти вовремя. Но позавтракать и испить утреннего чаю уже не успел и, потому утянул баранку со стола своего начальствующего лица. Савелию очень повезло, что два других писаря отсутствовали по делам своим семейным, ибо его опоздания на службу на целый десяток минут никто не заметил. Демьян Устиныч сам ещё тогда не прибыл, а сторож, открывший писарю контору, вообще часов не наблюдал, и судя по малость помятой физиономии, сладко спал в своей комнатушке до появления молодого служащего лица, потребовавшего отомкнуть ему двери незамедлительно. Что и было сделано. Надо сказать, что столь вольное обращение начальника с ключами говорило не о безоговорочном доверии его ко сторожу, а лишь о том, что в конторе совершено нечего было красть, кроме перьев, чернил, бумаг и тех же баранок, какие Демьян Устиныч весьма уважал. И осознав однажды такое скромное положение вещей, тот и препоручил сторожу заведовать ключами, возведя его таким образом в должности на ранг выше. Сторож, именуемый скромно Кузьмою, был дальним родственником Демьян Устиныча, прибывшим в город из деревни для получения какой-никакой городской профессии. Но неожиданно открывшаяся в нем любовь к горячительным напиткам и игре в безик, несколько замедлила его карьерные устремления, о коих он, впрочем, похоже, совсем не жалел. Проживая в узкой комнатушке с печкой при конторе, он считал себя абсолютно счастливым человеком. А потому вновь отправился на покой, запустив тихого скромного писаря в помещение и справившись дежурным образом о его здоровье. Вот тогда Глебушкин и умыкнул баранку из связки, высоко висящей над полом, чтобы не достали мыши, соблазнившись ее аппетитным видом. Скинув свой кургузый сюртучок, вымокший под утренним дождём, и аккуратно разместив его на спинке старого рассохшегося стула, Глебушкин дожевал баранку, уложил перед собою листы желтоватой конторской бумаги, откинул крышку чернильницы, окунул туда перо и задумавшись крепко, неожиданно посадил на лист жирную кляксу. Испугавшись своего невольного проступка, он с живостию бывшего гимназиста, какому не раз доводилось получать за такое линейкою по пальцам, скомкал испорченный лист и, оглядываясь на дверь, не идёт ли кто, кинул его в конторскую корзину для бумаг.

В дальнем углу конторы внезапно заскрипела задняя дверь, и Савелий испуганно замер, пригнув голову ко столу. Он страшился привидений до зубовного скрежета. С трудом заставив себя оглянуться, он узрел в помещении, дурно ещё освещенном по случаю дождя и раннего утра, какое-то движение.

Дыхание его прервалось, молодой человек почувствовал, будто по спине прошлась чья-то холодная рука. Волосы зашевелились на его голове. И он начал мысленно набрасывать в уме прощальное письмо, обращенное к любимой Аннет, как он звал девушку, в своём воображении, уже представляя её своей женою. Сейчас он сразится со злой силою, что проникла без препятствий к ним в контору, положит свою молодую жизнь на алтарь победы с тьмою и навеки останется в памяти окрестных людей, своей любимой, а ещё строгого Демьян Устиныча, как герой. Схватив пальцами своими острое перо, чтобы использовать его в борьбе с приближающимся ворогом навроде меча, Савелий распахнул шире глаза, замахнулся уже было, чтобы сразить непонятную нечисть, но совершить ничего путного не успел. Ибо на колени его что-то нахально взгромоздилось, громко урча и постанывая.

Конторской кот Василий, толстый, щекастый и страшно полосатый, держа во рте своём убиенную им мышь, радостно сверкал чуть косящими к носу глазами, предлагая Савелию разделить с ним восторг от удачной охоты.

– Тьфу! Васька, шельмец, опять мне мышь приволок! – Савелий с досадою скинул тяжёлое тельце кота с коленей и отряхнул их от серой кошачьей шерсти. Кот, впрочем, ничуть не огорчился таким поведением своего старого друга, какого любил безмерно, а потому стремился угостить таким вот нехитрым кошачьи образом. Вскинув пушистый хвост свой от нескончаемой гордости собой, он поводил головой из стороны сторону, отчего мышиный хвост в его зубах скорбно закачался и медленно ушёл куда-то во тьму, прятать, очевидно, свой трофей.

Савелий проводил его глазами, улыбнулся и вновь поглядел на стол. Есть хотелось зверски. Но денег было в обрез, аккурат на калач, что он покупал в соседней булошной каждое утро, и, какой составлял в течение дня его завтрак и обед. Задарма в конторе наливали лишь чай, пахнувший старыми опилками и пылью, что предназначался для писарей. Сам Демьян Устиныч, сидя в своём, отделенном от помещения конторы кабинете, начинал день с кофею, какой, сваренный ему приходящим из соседней ресторации слугою, пил с видимой охотой, щурясь от удовольствия. Надо сказать, что пах сей напиток упоительно, вызывая у вечно недоедающего Савелия голодные нутряные спазмы. Баранка улеглась в его желудке весьма нетяжелым грузом, лишь раззадорив его молодой аппетит. Он тяжело вздохнул, повернул перо острым концом к бумаге и решился мечтать об Аннушке, чтобы не думать все утро о еде. Молодой человек осознавал, что мечта его о скорой женитьбе на предмете своей страсти бесплотна. Ибо на то требовались деньги. И немалые, коих у бедного молодого писаря отродясь не водилось. Все уходило на скромное прожитье. Потому, записывая решения волостного суда, он и принялся рассуждать мысленно о несправедливостях жизни и превратностях любви.

Стоя сейчас перед зеркалом конторского ватерклозета, юноша прислушался. Голоса городского головы и начальника конторы звучали отчего-то все громче. Оне будто бы спорили о чем-то. Савелий прислушался и вдруг услыхал с испугом голос Демьян Устиныча, обращенный, без сомнений, к нему:

– Господин Глебушкин! Извольте сей же час пойти сюда!

Толкнув дверь, на ставших непослушными ногах, он явился пред очи начальника и, что ещё страшнее, пылающего гневом городского головы, держащего двумя пальцами лист, на коем ещё недавно Савелий начертал решение волостного суда.

– Это, что ещё такое вы тут понаписали, сударь? Извольте объясниться! – Демьян Устиныч ещё сохранял какое-то приличествующее случаю лицо, тогда как голова выразился гораздо проще. И понятнее:

– Ты что тут понаписал, прыщ мерзопакостный? – И сунул бумагу в самый нос Глебушкина, не успевшего даже оскорбиться на то, что его несправедливо, как он только что убедился, назвали прыщом.

– Это, какое-такое полюбовное решение, молокосос? Я сам там присутствовал! А двенадцать рублев с полтиною куды делись, негодяй?!

Савелий спал малость с лица, и уста его замкнуло от страха. Он не успел перечитать написанное собою, его как раз и отвлекло внезапное появление господина Таланцева в конторе, потому он и не ведал о своей ошибке, какая, судя по виду городского головы, сделается сейчас для него роковой.

– Не волнуйся, Зосима Лукич! Перепишет негодяй сейчас бумагу, да и будет все в порядке. Далее она пойти покуда не успела! – Демьян Устиныч облил Савелия холодом во взгляде и незаметно черкнул пухлой рукою своею себе по горлу, без сомнений обозначая дальнейшую судьбу Глебушкина.

– И то хорошо, а то бы весь город прознал про то, что фамилия моя, оказывается, и не Таланцев вовсе!

Голова глядел в бумагу, зло сощурившись. Ехидная улыбка играла на его губах. А седые усы и борода, подстриженные руками дорогого цирюльного мастера топорщились от справедливого возмущения.

– И как же этот висельник тебя обозначил?

– Бесталанцев я у него! Бесталанцев, видите ли!

Демьян Устиныч шагнул к попятившемуся от ужаса Савелию и ткнул в него указательным пальцем:

– Вон пошёл! Отстраняю тебя от должности, мерзавец!! Так нашу контору опозорить! Мне теперь Зосиме Лукичу как в глаза глядеть прикажешь?! Вон! С белым билетом на улицу пойдёшь! Никто никуда на службу не возьмёт тебя, олуха!

Савелий от ужаса не знал, как оправдаться. Да и не выходило это оправдание. Сам был кругом виновен. Рассуждал да мечтал слишком много. Да все не к месту. А следом за мыслями и рука его действовала, подчиняясь им охотно.

Записала все, о чем он думал. И жизнь его теперь окончена. Навсегда. Остаётся лишь пойти к реке да и пасть в ея хладные воды, утопившись с горя.

– Ну уж больно ты крут, Демьян Устиныч. – Вдруг пожалел побледневшего писаря голова, с внезапно возникшею тревогою глядя на алебастровое лицо того и затуманенный взгляд.

– В участок его всего лучше, с запискою. Выпороть примерно. Да и будет с него. Меньше головой своею думать будет! Бросаться людьми в наши времена не с руки. Грамоту малая толика лишь разумеет. Да и те денег за службу требуют ого-го сколько. Этот-то у тебя, судя по виду его, не жаден.

– Да нет, не жаден. – Согласно кивнул головою начальник конторы, оглядывая Глебушкина, будто примериваясь к чему-то. – Мечтателен больно. Сверх меры даже.

– То-то я и гляжу, вся бумага конторская в завитушках. Почему я и внимание на неё свое обратил, когда говорили с тобою. Уж больно кудрява была. Все крендели небесные, поди на неё перенёс. – Зосима Лукич неодобрительно поглядел на Савелия, который стоял ни жив, ни мертв. Перспектива унизительного наказания почти убила его. Пороли его давно. Ещё в розовом детстве. Маменька своею рукою, за детские проступки. Но тогда было и не больно почти. Маменька его была ангелом земным, а по кончине своей, поди, сделалась и небесным – так был кротка и незлобива, и лишь по материнскому долгу своему решалась поднять руку на мечтательного сына своего.

В участке его, вернее всего, убьют до смерти. Ну, если и не до смерти, то все одно, сидеть и стоять не выйдет долго, и другие писари, прознав про такое, поднимут его на смех, что сделается ещё худшей судьбою, как, если бы его выгнали на улицу все с тем же белым билетом. Думая про такое, Савелий невольно всхлипнул, жалеючи себя.

– Верно твоё решение, уважаемый Зосима Лукич. Истинно, великий ты человек! Мыслитель, каких мало! Целый Спиноза, поди!

– Ну уж ты прямо обижаешь меня, Демьян Устиныч! Спиноза! В краску вон вогнал! – голова радостно улыбнулся, позабыв вовсе, что краску на его лице вызвало не обилие комплиментов, какие он посчитал справедливыми в отношении себя, а выпитая рюмка рябиновой, что разогнала ему кровь, придав некую молодцеватую розовощекость.

– А записку в участок кто писать станет? – Демьян Устиныч прищурил один глаз. – Писарей сегодня нету более, все по делам разбрелись.

– Как кто? А молодец этот у тебя на что? Сам же напишет ее! Сам и отнесет! – хохотнул голова своему остроумному решению, глядя на Глебушкина, какой от ужаса уже готов был грянуться без чувств.

– Садись, негодяй. Да пиши, что сказано тебе будет. Да радуйся, дурак молодой! Милостив Зосима Лукич к тебе оказался! Благодари его!

Савелий взглянул с отчаянием казнимого на городского голову, поклонился ему и вернулся на негнущихся более ногах за свой стол. Медленно опустился на стул, с тоскою обдумываю свою горькую судьбину, и неожиданно вспомнил, что к ужину квартирная хозяйка обещала подать чаю и пирог с визигою, какой всегда выходил у ней отменно. Он вспомнил тёплую улыбку женщины, что так напоминала ему материнскую, яркий блеск её ласковых глаз, перстень с голубым камнем, что всегда располагался на её указательном пальце и весело посверкивал, когда она придерживала крышку заварочного чайника, наливая Савелию чай. И тяжело вздохнул, представляя, что не сумеет более ничем этим насладиться. Ну, по крайней мере, сегодня наверняка. Быть может, что ещё и завтра. А также он вспомнил милого друга Аннушку. Их уговор о непременной встрече этим вечером, и решил, что стоит послать кого к ней, чтоб предупредили, что он болен и явиться пред ней не способен ввечеру никак.

Глубоко задумавшись, он не услышал, как Демьян Устиныч принялся диктовать ему, очевидно решив, что он настроен на работу:

– Подателю сей записки, Глебушкину Савелию… Как по батюшке тебя, я запамятовал?

– Яковлевичу… – Тихо произнёс юный писарь, с трудом вспоминая свое второе имя.

– Яковлевичу… Учинить наказание за проступок по службе…

– "Наказание" – подумал Савелий. – "Название какое, зловещее. Истинно злобное, когда пишешь его, будто ножом бумагу режешь, да лезвием водишь по ней люто. То ли дело – "награда". Весомое слово, тяжёлое. Добром от него веет, да радостию. Почему в жизни таких людей мелких, навроде него, писаря, все больше бед и наказаний, а не радостей тех самых да наград? Нет бы бумагу хоть бы какую придумали. «За добрую службу». А тут…

И Савелий вновь всхлипнул, утирая внезапно навернувшиеся на глаза горькие слезы. Он чувствовал себя приговоренным к смерти, какому самому доверили копать себе могилу. Да ещё собственною рукою.

– В виде… – В каком виде-то, Зосима Лукич? – Начальник конторы поглядел на городского голову, который вновь, но уже сам, дотянулся до графина, налил себе рябиновой, вопросительно поглядев на Демьян Устиныча. Тот отрицательно покачал головою. Таланцев тяпнул настойки, крякнул довольно, утер себе усы, а после посмотрел на спавшего с лица Савелия и сказал:

– Ну вот, по отсутствию двенадцати рублев компенсации в его писанине, десятка да ещё пары розог как раз и довольно будет. И не смертельно. И в ум быстрее войдёт.

– Так… Двенадцати розог для вразумления… И наставления ума. Пиши, чего замер? – Демьян Устиныч склонился над писарем, заглядывая наспех в бумагу.

Савелий выписал красиво букву "р" и замер, не умея более писать других букв никак. "Ну что за напасть такая" – подумал он. – "Буква "о" кругла да и проста в исполнении, а рука начертать её не спешит. Вернее всего, не может совсем. Вот буква "у", когда задумал он писать про двенадцать рублей с полтиною, почти совсем написалась было, да вылезла заместо её буква "п", какая явилась началом слова "полюбовно". Так, видать оно и осталось на бумаге, заместо слова "рублей", как было тому положено. Эх, не видать ему теперь прекрасной девицы Аннушки и женитьбы на ней, о какой он давно мечтает! Ну, почему все, что составить может счастие его, не даётся ему в руки никак, а то, что даётся, судьбу его ещё более усугубляет?

Вот не умей он писать… Не разумей грамоту вовсе, вон, как тот же дворник Аким, и не отправился бы сейчас в участок. Хотя незнание грамоты и основ законов человечьих, как то, что нельзя разглядывать всяких животин подлых во время работ по улице, не спасло дворника от наказания в виде оплеухи, а ещё более, похоже, его усугубило. Да и самому Савелию выпишут сейчас по первое число награду размером в двенадцать хворостин, да с полтиною, какой отродясь в его жизни ещё не бывало, как опять тому же дворнику, какой ходил о прошлой неделе в участок за то, что не удосужился убрать вовремя за лошадью той же генеральши Прокопьевой, какая переев ранних яблок, что угостили ея окрестные мальчишки, оставила позади себя при появлении на улице такое, что и словами не описать. Только лошадь оставила, а не генеральша. Поди ж ты, каким эффэктом обладают ранние фрукты, выращенные на просторах родной империи! Аким, по своей любознательности и необычной любови к наукам, долго восхищался таким природным явлением и проглядел торжественный выезд того же городского головы, колеса экипажа которого неосторожно запачкались о сие явление. После чего дворник и отправился к околоток приказом самого Таланцева.