Золото тайги

Часть первая. Золото

Золото… У каждого, кто слышит это слово, в воображении возникает разное, но у всех оно, наверное, связано с ощущением богатства и власти, неограниченной свободы и парения над бренным миром, населенным плебеями, которые не обладают тяжелым металлом с номером семьдесят девять в таблице господина Менделеева. А большинство граждан родной планеты и вообще не подозревает о существовании этой таблицы. Так что же оно – добро или зло? Заставляет оно прожить достойно или убивает в человеке все человеческое? Цари земные правили людьми, опираясь на силу, которую покупали на золото. Церкви облачали в него свои артефакты и блеском его привлекали верующих. Бандиты с больших и малых дорог отбирали его у слабых, чтобы добыть себе место в обществе и откупиться от наказания за грехи. И копилось оно на свете и не исчезало, утекало из рук старателей и скапливалось у власть имущих. Так золото и власть – синонимы? Ибо есть ли примеры тому, чтобы власть была без золота, а золото без царей?..

У Женьки золота никогда не было. Потому как рос он в деревне, где не было вблизи ни железных, ни шоссейных дорог, только два раза в неделю ходил от них по взрытому проселку автобус до Тихвина, а оттуда уж можно было доехать до Ленинграда на электричке. В школу ходил в соседнее село, пешком, километров пять, учился хорошо, учителя хвалили, в пример ставили. Мать на молочно-товарной ферме пропадала сутками, брательник сосал кулак на печке – мал был. Женька трудился после школы в огороде, всё было на нем: и картошка, и капуста, и свекла, и огурцы в теплицах самодельных, что батя ставил с весны, когда выходил из запоя. Матери некогда – она деньги зарабатывает. А батя – инвалид войны. Как проснется, выйдет на крыльцо избы да заорет «Синенький скромный платочек…» или еще чего из военного своего репертуара, потом сядет на завалину, выпьет из горла чекушку и начинает материть всех, и власть тоже. А если чекушки не найдет – Женьку в школу не пускает, гонит в сельпо. Женька старался убегать, стыдно ему было за отца.

На фронте бате перебило ногу, и он хромал, подволакивая ее. На Девятое мая батя всегда надевал чистую рубаху под старый пиджак и шел в совхозный красный уголок, где сначала пил водку, потом закусывал, и лишь затем начинал петь вместе с другими мужиками, гремевшими медалями и не слушавшими речь директора совхоза о международной обстановке и победе социализма. Батя своих наград не надевал никогда, хотя у него их было три: две медали и орден – на полосатой ленте потемневшая звезда со Спасской башней и облезлой красной надписью «Слава». На расспросы Женьки батя, когда не был вовсе пьян, отвечал: мол, начальники московские денег не стали давать за награды, кровью омытые, и сдать их хотел он обратно, но не дошел, потому что выпимши сильно был в тот день, а вот надевать больше не стал, раз денег не дают за них. После этого рассказа батя ронял крупные слезы, напивался, и уже к ночи мать затаскивала его бездыханное тело в избу.

Женька очень сильно хотел вырваться из этого скучного мира. Ему казалось, что там, в городах, бьет жизнь ключом, а он здесь обречен на вечное, бессмысленное и безнадежное прозябание. Поэтому и учился хорошо, а как закончил школу, в один из июньских дней полил огурцы, пошел к матери на ферму и сказал:

– Всё, мам, я уезжаю.

– Куда ж ты, Женечка? – мать вытерла руки о подол грязноватого халата, разогнула спину.

– В Ленинград поеду, в университет поступать.

– Да как же ты там один-то? Давай хоть телеграмму отобьем тетке, чтобы приютила.

Мать побежала на почту, дала телеграмму дальней родственнице, и поехал Женька в своей самой лучшей одежде, с батиным чемоданом, который тот привез еще с фронта, из Германии, поступать в ЛГУ.

Электричка простучала по городским кварталам, шипнула сжатым воздухом тормозов у перрона Московского вокзала, в самом центре Ленинграда, на площади Восстания. Народу, машин было так густо, что Женька сначала растерялся. Потом сориентировался на шпиль, вспомнил объяснения учителя географии Зинаиды Витальевны, у которой консультировался перед поездкой, и прямиком пошел туда. Там должно быть метро. Тетка жила на Коломягах, довольно далеко от центра, добираться было долго. В конце концов Женька доехал, дошел, доплелся по старому деревянному району до новых светлых пятиэтажных панелек, нелепо смотрящихся среди темных дореволюционных построек. Тетка встретила радушно, отвела ему целую комнату из двух, накормила, напоила, объяснила, как ехать в университет, и утопала на работу – была санитаркой в стационаре, часто дежурила в ночь.

В коридорах университета витал дух знаний высокого благородства. Женька прошелся по всему зданию, чуть не запутавшись в переходах.

Экзамены проходили быстро, он сдал все предметы на пятерки и был зачислен на первый курс физического факультета. В перерывах между экзаменами Женька гулял по Ленинграду, вдыхая свежесть невских набережных, привыкая к веселой многолюдности улиц и проспектов. В магазинах продавали мороженое и апельсины, которых он в деревне не видел. Все мамины деньги, выданные на пропитание, на эти приятности и спустил. Хорошо хоть тетка настойчиво откармливала его утром и вечером, когда была дома, супом да еще пирогами по выходным.

Курс собрался в сентябре, собирался медленно, каждый день на первых лекциях Женька видел новые лица. Потихоньку познакомились, притерлись. Девочек на физфаке практически не было, а тех, которые были, девочками было назвать сложно. Да и побаивался Женька женского пола, стеснялся: считал себя некрасивым, к тому же лучшая его деревенская одежда здесь казалась просто нелепой.

Всё изменилось перед первой сессией. Тогда, уже зимой, на первую пару ворвался румяный богатырь, которого Женька никогда за весь семестр не видел, в модном пальто, небрежно распахнутом так, что было видно на алом подкладе двух львов явно несоветского происхождения, обозрел аудиторию и громко объявил:

– Эй, физики-шибзики! А ну в «Баррикаду», на «Операцию „Ы“», осталось двадцать минут, бегом! Плачу за всех!

Первокурсное физическое сообщество взволновалось. Хоть кто-то и смотрел новый фильм еще осенью, хоть утренний сеанс в «Баррикаде» стоил десять копеек, но желание смотаться с пары оказалось превыше, и курс с ревом рванул из аудитории за неизвестным богатырем, как стая собак за вожаком. Остались заумные товарищи и девочки физфака, в которых девочек никто бы не определил.

Так курс познакомился с веселым парнем по прозвищу Генри. «Генри» было образовано от имени Гена и желания Гены подражать героям О’Генри, которые были веселыми и не уважали капиталистическое общество, хотя как раз сам-то Генри его уважал. По слухам, его отец или дядя работали в Москве в самом ЦК партии, и Генри имел все, что было недоступно другим советским людям или скрыто от них, но благодаря своему характеру нес это скрытое искусство в массы. Результатом воздействия великого Генри на неокрепшие умы начинающих физиков была провальная сессия. А как учиться, если Генри сообщает куратору, что комсомольская организация курса решила в преддверии двадцать третьего съезда КПСС провести политинформацию об осуждении западной военщины и ее музыки, которая приводит к агрессивности, а на самом деле из принесенного Генри магнитофона в аудитории звучат песни «Битлз», которые только из его магнитофона и можно было услышать? Как готовиться к экзаменам, если всю ночь тряслись под короля рок-н-ролла Элвиса? Вот и перебивались с тройки на четверку, пока не дошло, что вуз их и факультет – в списке не подлежащих призыву, так что при отчислении – в армию.

Потому во втором семестре положение начало исправляться. А Генри как-то сошелся с Женькой, и Женька с ним, хотя они были практически две противоположности. Генри брал от жизни все, что она могла дать, выжимал пространство, невзирая на время, а Женька осторожно, но верно шел путем освоения знаний и старался с этого пути не сбиться. Подружились после зимней сессии, где Женька на всех экзаменах писал для Генри шпаргалки, а тот в это время прикрывал Женьку от преподавателей своей широкой спиной. После экзамена Генри тащил Женьку в кино или в кафе-мороженое на Невский. С ним было легко и весело. Изредка Генри давал свой магнитофон с парой катушек послушать дома – так сказать, познакомиться с новинками зарубежной музыки. За год Женька начал разбираться в тенденциях рок-н-ролла, прослушал всех битлов, Пресли, Чака Берри и конечно же самых своих любимых «Роллинг стоунз». Теперь на вечеринках, организуемых на факультете, он мог запросто узнать любую песню по первым аккордам.

В четвертом семестре «гнилое нутро» комсомольской организации второго курса физфака раскусили закоперщиков, в том числе Женьку и Генри, вызвали на партсобрание факультета, пропесочили, пригрозили отчислением, и лавочка закрылась. Но и тут Генри не стал унывать. Оказалось, что у него прекрасная квартира на Петроградской, где редко бывает его мать, потому что постоянно ездит в Москву к отцу, а бабушка глухая и из своей комнатенки не выходит. А раз так, то ничто не мешает веселиться и танцевать всю ночь напролет, потому что и Кировский, и Тучков, и Биржевой мосты разводились, и лишь зимой можно было добраться в ночь от веселой квартиры Генри до дому, да только все равно никому не хотелось. «Хванчкара» и «Киндзмараули» манили своими таинственными названиями, олицетворяющими далекие холмы Грузии, где девы поют печальные песни. И хоть Женька ни разу в Грузии не был, но после бокала красного вина хотелось распахнуть крылья, казалось, вырастающие за спиной, и от плавного «Сулико» ринуться в бешеную лезгинку.

Девчонки от Генри были без ума. Весь филфак, половина химфака и особо статные девушки мехмата жаждали проникнуть к нему на вечерние посиделки, переходящие в ночную танцевальную площадку.

Спали потом вповалку, секса не было – ну какой секс: так все натанцуются, что только прилечь где-нибудь и хотелось, да большинство и не знало еще о том, что это такое, а про то, что было у Генри с различными феминами, иногда ходившими вместе с ними в кино и кафе-мороженое, Женька особо не расспрашивал. У него же девушки по-прежнему не было: не замечали они Женьку в тени его ослепительного друга. Генри как-то раз, будучи в благодушном настроении, решил поговорить с Женькой об этом.

– Жень, ну ты что один да один? Смотри, на прошлой неделе какая девчонка была с химфака, помнишь? Ленка. Смотрела на тебя во все глаза, а ты и не реагировал. Давай, брат, пора уж тебе.

Женька Ленку помнил. У нее ужасно пахло изо рта, даже танцевать не хотелось. Он помотал головой.

– Ну, брат, и разборчив же ты. Ладно, давай в субботу пойдем в кино, премьера комедии «Кавказская пленница», мне мать из Москвы с премьеры звонила, говорит, не фильм, а просто смех! Я четыре билета достал, у моей Лерки есть подружка, только не из нашей альма-матер. Надеюсь, ты не против девушек, не обучающихся в ЛГУ? Ну вот, Лерка говорит, красивая, одна, парня нет. Познакомитесь невзначай – вдруг понравится? Идет?

– Идет, – нерешительно ответил Женька.

Встретились на проспекте Горького, у зоопарка. Была весна, снег уже грязнел по обочинам, Нева в основном вскрылась и текла мутным потоком в сторону Кронштадта. Подружку Леры звали Катя. Катя была стройной девушкой с каштановыми волосами, подстриженными под каре, большими карими глазами и красивыми губами. Женьке она сразу понравилась, но показать свою симпатию он опасался.

Генри, как всегда, был жизнерадостен и общителен:

– Привет, девочки! Давно не виделись! Побежали, а то опоздаем!

И они припустили по улице, пытаясь быстро выбраться на Большой, в кинотеатр «Молния».

Фильм и правда был веселый. Женька смеялся, как никогда, Катя тоже захлебывалась от приступов хохота. Расходились уже в темноте, Генри в свою сторону, то ли прямо к себе, то ли просто проводить Леру до метро, а Женька пошел с Катей, провожать ее до дому. Катя жила на Старо-Невском, в нескольких кварталах от площади Восстания, куда они добрались на метро. Народу в вечерний час было немного, и они медленно шли от площади. Женька подпинывал куски льда, Катя старалась не поскользнуться на укатанных ребятней ледовых прогалинах, а он коварно ждал, чтобы поскользнулась: будет законный повод покрепче взять ее за руку.

– Вот и мой дом, – неожиданно сказала девушка, кивнув на старое здание с двором-колодцем внутри, куда вела с проспекта арка.

– Ты с родителями живешь?

– Да, с мамой и папой. Они коренные ленинградцы. Бабушка в блокаду умерла. Вот прямо тут, в нашей квартире. А ты? Ты из Ленинграда?

Женька смущенно помотал головой. Как сказать ей, прекрасной девушке, что он деревенский олух? Но Катя не стала задавать вопросы, удовлетворившись жестом.

– Спасибо, что проводил, – улыбнулась она. Пользуясь тенью от арки дома, легонько прикоснулась губами к его щеке и быстро скрылась в колодце двора. Женька, ошеломленный, не кинулся за ней, а остался стоять на границе света от фонарей проспекта и темноты старинной арки. В душе были смятение и счастье. Он вспомнил, что забыл спросить Катю, когда она будет свободна, чтобы еще раз увидеться, и номер ее телефона не спросил…

Телефон Женька узнал позже, как и то, что Катя учится в пединституте, на филфаке, на первом курсе. Выходит, она младше Женьки на год, и это придало ему уверенности: любовного опыта не было, но старшинство позволяло делать вид, что он есть.

Он забросил лекции и таскался к ней в «пед» на Мойку, подкарауливая за углом после лекций, скупал на всю повышенную стипендию гвоздики у грузин на рынке. Грузины ломили цены, стипендии не хватало, и иногда приходилось подзанимать у Генри, который благосклонно выдавал трешку, одобрительно поглядывая на влюбленного Женьку и противно подмигивая.

Родители Кати были преподавателями института, филологами во втором поколении. Один раз она пригласила Женьку вместе с Генри и Лерой в гости к себе домой. Квартирка была небольшая, выгороженная из коммуналки, – две комнаты, в одной из которых обитали разделенные шкафом родители и Катя, а в другой стоял диван и высоченные, под старинные потолки, полки с книгами. Многие книги были дореволюционными, с «ятями», в основном русская классика, и некоторые авторы были совершенно незнакомы Женьке. Читать он любил, но потребность в художественной литературе у него ограничивалась Жюлем Верном и Луи Буссенаром, Дюма и Александром Беляевым – это из интересного, а дома, в школьной библиотеке, он не брезговал ничем, в деревне на «ура» шли и Николай Островский, и Константин Седых, и какой-нибудь Владимир Зазубрин. Катя увидела Женькин интерес к книгам, подошла к полке, вытянула одну, показала:

– Вот, очень хорошая книжка. Достоевский, «Белые ночи». Моя любимая. Хочешь почитать?

Женька к Достоевскому относился скептически, так называемый детектив «Преступление и наказание» был осилен им не полностью, он обошелся прочтением учебника литературы и критики Белинского. Но как отказаться? Женька осторожно взял книгу. Генри оторвался от веселой перебранки с Лерой, вырвал томик, покрутил, отдал обратно.

– Ну что это за сопли? Вот я такие книжки читал – закачаешься! Запрещенные. Хотите дам?

Лера радостно захлопала в ладоши.

– Только ни-ни! Это запрещено! Завтра принесу, кому первому? Ай, ладно, завтра первого Жентоса увижу на лекциях, ему и дам. А он Кате отдаст, а потом Лере.

Лера обиженно фыркнула, но обаятельный Генри тут же предложил идти гулять, есть мороженое и пить коктейль «Луна», Леркин любимый, и обида забылась.

На следующий день Генри притащил толстую пачку листов папиросной бумаги с чуть внятной машинописью, заговорщически сунул их Женьке, прошептав:

– Убери и никому не показывай! «Мастер и Маргарита»! Веселенькая вещь, не знаю, чего ее запрещают.

По таинственному тону Генри и запрещенности труда Женька сначала вывел, что книжка порнографическая, но уже с первых строк увлекся и читал до глубокой ночи. Проглотил быстро, мог бы еще быстрее, да неудобно было переворачивать тонкие, липнущие к пальцам, несшитые страницы. Генри спросил:

– Ну, как книжонка? Веселая?

Женька кивнул, но высказать свое мнение не решился, хотя предполагал, что запретили книжку правильно: а как иначе реагировать руководству, если, по роману Булгакова, дьявол властвует над Страной Советов? Однако книга зацепила, захотелось даже прочесть Библию, однако кроме «Забавной Библии» Лео Таксиля в библиотеке ЛГУ ему ничего не предложили.

В следующий раз Генри подсунул ему вполне уже эротику. «Лолита» смутила Женьку, кто такой Набоков, он не знал, перепечатку прочитал от корки до корки, краснея в подушку. Кате решил такое не отдавать. Хотя и она подкармливала податливый и жаждущий новых знаний Женькин ум порциями хорошей литературы. «Белые ночи» он проглотил за ночь, Ахматова, Есенин тоже пришлись ко двору, а запрещенный Гумилев, существовавший у родителей Кати еще в старинном издании, вообще поразил Женьку загадочностью и плавностью прекрасных строк. Ну как же не очароваться таким:

В Женькиной душе прямо всё вздымалось и требовало выплеска – любовь, обожание, желание сделать для Кати что-то невозможное. Правда, потом он узнал, что замечательный поэт Гумилев расстрелян в Гражданскую, и стихи его запрещены, потому как он был белый офицер, притеснявший рабочий класс.

Ближе к июню, когда подготовка к сессии занимала уже все свободное время, писались шпаргалки, штудировались горы учебников, выискивались и выкупались на пару дней за бутылку «Агдама» или «Изабеллы» тетрадки с полностью записанными лекциями, Женька пошел в штаб стройотряда, чтобы заранее «забить» место в денежном направлении: в прошлом году он работал в Гурьеве в Казахстане и заработал за лето неплохие деньги. Туда и хотел вновь. По дороге в одном из переходов университета натолкнулся на Генри с парой повисших на нем девчонок, которых прежде не видел.

– Жентос! Ты к методам матфизики готов? Я вообще ничего не понимаю в этой белиберде!

– Готов, шпоры написал. Муть, конечно, но если разобраться…

– Когда разбираться – послезавтра экзамен! Короче, шпоры дай почитать, потом объяснишь, что за буковки, а на экзамене как всегда: я прикрываю – ты выдаешь, оʼкей?

Женька кивнул.

– Это Вика, это Маша. Мы с Леркой-то разошлись. Поссорились. Ты как с Катей, чики-пики? А то Маша одинока…

Высокая русоволосая Маша улыбнулась. Женька скривился: ну неужели Генри не понял, что Катю он любит, а не просто так! Помотал головой.

– Тут еще одно дело, старик, – продолжал Генри. – Ты что летом делаешь?

– В стройотряд.

– Что, на все лето? Есть идея получше, слушай. На море надоело, скучно. Предлагаю отправиться в поход, на поиски романтики и сокровищ! Ты как?

Девчонки от радости завизжали, начали наперебой спрашивать про романтику и сокровища. Женька подумал, что на море ему не было бы скучно, тем более что моря он не видал ни разу, но кивнул головой, вопросительно глядя на Генри.

– Старик, мне пока некогда. Видишь, девчонки ждут. Короче, вот тебе одна книжка, прочитай, вечером приду шпоры забирать – расскажу подробнее. Чао!

Книжка оказалась сравнительно новой, какого-то ленинградского автора, его имя ничего Женьке не говорило. Да и содержание оказалось обычным, такие книжки он читал в своей деревне: про революцию, про белых и красных, да еще действие проходило где-то на Урале. В общем, ничего интересного для себя Женька из тонкой книжки не почерпнул, хотя название было заманчивое – «Золотой поезд». Ну, такое уже бывало, в детстве попалась книжка, бабушкина еще, «Князь Серебряный» – так интересно казалось, про князя, да еще и серебряного какого-то, а почитал – скукота. Так и бросил. Вот и эта такая же. Зачем Генри ее дал? Лучше бы методы матфизики еще раз перелистал перед экзаменом.

Генри неожиданно пришел к Женьке прямо на Коломяги, как и обещал. Неожиданно, потому что обещал-то он всегда, но выполнял обещания редко.

– Старик, привет! Так, тетка дома? Нет? Отлично! Давай шпоры, я завтра почитаю, а то сегодня все забуду, да и поздно уже. Выпить есть чего?

Женька вытащил из шкафа бутылку мадеры. Он купил ее только из-за названия: оно напоминало пиратские романы и пахло пиастрами и порохом, так ему казалось. Бутылка была с пластиковой, трудно открывающейся крышкой производства Ленинградского ликеро-водочного завода, Женька сковырнул пробку ножом и разлил в стаканы.

– Бормотуха, – буркнул Генри и выпил. Женька тоже. Генри кивнул на лежащую на столе книжку:

– Прочел?

– Да.

– Ну и как?

– Я честно не понял, что в ней такого. Про Гражданскую войну. Ты увлекся историей?

Генри рассмеялся, плеснул себе еще мадеры.

– Жентос, ты не умеешь читать между строк, несмотря на то, что безумно умен. Ты название хоть прочитал? ЗОЛОТОЙ ПОЕЗД! Чуешь, чем пахнет?

– Ты серьезно? Но это же вымысел, художественная литература. Ты физик, должен понимать, что такое факты, – фыркнул Женька.

– Да вот я-то как раз и знаю. Короче, книжка эта написана в двадцать шестом году – стало быть, сразу почти после событий, автор приврать от забывчивости не мог. Далее, в книжке, если ты ее внимательно прочитал, подробно написано, где, кто и как золото спрятал, а вот про то, что его нашли, всего пара фраз. И еще. Автор книги уже умер, и книгу издал его племянник, ответственный работник по газетной части, – так его уже завалили телеграммами и письмами, предлагая поехать на поиски золота, думая, что ему дядя передал тайну, где золото это спрятано. А мой отец сказал, что такое было тогда, это правда, а про возврат золота в Москву в архивах ничего нет, а мой отец, как ты знаешь, имеет доступ к таким документам и врать не будет. Так что лежит золотишко, увезенное от белых и недоставленное в Москву, где-то в русских лесах… Понял, старик, чем пахнет?

– А ты сам-то книгу читал? – прищурившись, спросил Женька.

– Нет. Я тебе дал, чтобы ты прочитал, а про это мне папа рассказал. Думал, что ты еще что-нибудь почерпнешь, ты же у нас умище!

Женька улыбнулся.

– Ты хоть знаешь, где события происходили? Нет? Так вот, золото везли из Свердловска в Москву, а спрятали вообще где-то в каком-то городе Кизеле, я даже не знаю, где такой есть. В шахте. И что, ты предлагаешь искать иголку в стоге сена? Где город Кизел находится, ты хоть представляешь? Это почти Сибирь! – Женька угрожающе поднял указательный палец, как любил делать их преподаватель ядерной физики. Мадера начала догонять. Налили еще по одной. Генри тряс книжкой и уверенно говорил:

– Ты не понимаешь! Всё организуем! Ты только представь: мы – я с Жанкой, ты с Катькой – едем в Сибирь! Там, как у Джека Лондона, на собаках через тайгу добираемся до Кизела этого, находим заброшенную шахту и достаем золото! Это же приключения, старик! Не распускай нюни!

Женька захмелел, ему явственно привиделась заснеженная пещера, полная золота и каменьев, которая сверкала изнутри и переливалась невероятными красками. Икнул.

– А кто такая Жанка? – с трудом разлепляя губы, спросил он. Генри только махнул рукой. Допил мадеру, сгреб рассыпанные по столу шпоры и нетвердо направился к выходу. На пороге обернулся:

– Короче, до послезавтра. Ты со мной? Ты уважаешь меня, старик?

Женька кивнул. Мадера начала подбираться к горлу, стремясь вырваться наружу. Женька рванул в туалет.

Свидание с Катей было намечено на первый вечер после сессии у кинотеатра «Баррикада». Именно в этот вечер Женька намеревался произнести те самые три слова, которые боялся сказать всю весну: «Я тебя люблю». Он разрабатывал различные схемы действия: как подойдет, как возьмет за руку, как скажет – тихо или нет, громко, на всю улицу… Нет, все же лучше тихо…

Светлым вечером он подошел к «Баррикаде» со стороны Дворцовой, заглянув по пути на почту, чтобы отправить маме телеграмму, что не приедет до сентября: стройотряд. Катя уже стояла у входа. Женька подошел, вздохнул, а Катя взяла его за руку и потащила в кино. Шли «Шербурские зонтики». Весь сеанс Женька смотрел на красивое лицо Кати, а она переживала под дивную музыку Леграна, глядя только на экран. Потом они долго-долго шли по Невскому до ее арки пешком, и Женька никак не мог произнести заветные слова, а Катя просто молчала. Уже возле арки Женька, который вовсю корил себя за нерешительность, мир – за жестокость, людей – за бессердечность и отчасти Катю за то, что «неужели она не видит, как я страдаю», открыл рот и сказал: