Не бойся, мама!

– Ну, что тебе нужно? – спросила она.

Я хотел подойти к ней, но не смог сдвинуться с места.

– Я же просила тебя не ходить ко мне! – сказала она с упреком.

– Просила. Но я не мог пересилить себя… Вот пришел, увидел тебя, теперь уйду…

– Увидел? Теперь уходи.

– Не гони меня, Феридэ! Побуду еще минуту…

– Ты ведь уехал в Тбилиси?

– Не вытерпел там. Без тебя не вытерпел!

– Врешь!

– Зачем же тогда я вернулся?

– Этого я не знаю…

– Так знай: из-за тебя, Феридэ! Она улыбнулась.

– Чему ты улыбаешься?

– Врешь ты все…

– Не вру! Раньше я думал, что ты нравишься мне. Теперь понял: я люблю тебя!

– Когда же ты успел влюбиться в меня?

– Два года… Два года я, оказывается, люблю тебя.

– Не говори так, парень… А вдруг я поверю тебе, что тогда? Нельзя так шутить с женщиной! – сказала она серьезно.

– Феридэ, клянусь матерью, я не шучу! Я очень тебя люблю, очень!

– А меня ты не спрашиваешь?

– Потому я и пришел к тебе!

– Так знай, парень: я еще от той любви не пришла в себя… Не губи и не срами меня… Не ходи ко мне… Зачем людям давать повод для разговоров о том, чего нет и быть не может?

– Никто меня не видел, Феридэ! И потом, что в том дурного и зазорного, если я люблю тебя? Хочешь, я сейчас закричу об этом на все село?

– Авто, ты думаешь, о чем говоришь?.. Ты еще молод, не осилить тебе мою любовь!.. Не губи меня, не своди с ума!.. Хватит мне своего горя!.. – Голос Феридэ задрожал, глаза ее наполнились слезами. Я подошел и опустился перед ней, как перед иконой, на колени.

– Феридэ, дорогая моя, я люблю тебя больше всего на свете, сильнее самого себя! Я не вру, Феридэ, я не так уж молод, чтобы не понимать… Поверь мне, Феридэ, поверь и полюби меня, полюби!.. – Я обнял и осыпал поцелуями ее колени.

– Успокойся, Авто, успокойся… Верю я, верю тебе… Но не надо этого, поверь и ты мне, не надо!.. Подумай обо Мне, Авто, пожалей меня, пожалей!.. – Она высвободила руку и стала нежно гладить меня по голове. Я плакал от счастья, от переполнявшего меня неизмеримого счастья.

Успокоившись, я взглянул на Феридэ. Она улыбалась, и по бледному ее лицу текли слезы.

– Встань, Авто, отойди!

Я встал, поплелся к столу, сел. Мы долго смотрели друг на друга. Феридэ заговорила первая.

– Не смотри на меня так, не смотри! Сколько раз просить тебя! – Она закрыла лицо руками. – Я все знаю! И почему тебя отпустили в Тбилиси, и как погиб Щербина, и как вы ловили нарушителя… Все знаю… Знаю и то, что ты – хороший парень, что тебе сейчас очень, очень не хватает чего-то, может, любви… Ты ищешь ее и думаешь, что нашел мою любовь… Но вот этого я не знаю… Не знаю, ради меня ли ты вернулся из города? И потому я боюсь… Боюсь… Ты и сам-то не уверен, что это так… – У нее сорвался голос.

Я встал.

– Не подходи! – крикнула Феридэ.

– Феридэ…

– Уходи, Авто, оставь меня!.. Уходи…

– Хорошо, я уйду, Феридэ… Позволь мне прийти к тебе еще раз… Вот так, просто – прийти и смотреть на тебя…

– Уходи. И не спрашивай сейчас ни о чем… Потом…

– До свидания, Феридэ…

– Уходи, ради бога, уходи, Авто…

После гибели Щербины к нам из комендатуры прислали солдата – невысокого плотного крепыша. Он тихо вошел в комнату и нерешительно остановился у койки Щербины. Мы с Пархоменко играли в шахматы.

– Здравствуйте! – сказал он и поставил на пол чемодан. Мы кивнули ему головой и продолжали играть.

– Меня направили к вам… Старшина Зудов направил, по приказу майора Чхартишвили… – сказал он тихо.

Пархоменко встал.

– Как фамилия? – спросил он, окинув новичка критическим взглядом.

– Луговой, Владимир Петрович!

– Откуда сам?

– Из Серпухова.

– Подготовку прошел?

– Конечно!

– Ну-ка, поди сюда! Луговой подошел.

– Присаживайся! – Пархоменко уселся за стол.

– Садись, садись!

Луговой сел. Пархоменко расстегнул правый рукав и уперся локтем в стол.

– Дай руку!

Луговой помялся, потом тоже расстегнул рукав и протянул руку.

– Держись, парень! Посмотрим, каковы орлы на Серпуховщине!

Рука Лугового утонула в огромной ладони Пархоменко.

– Джакели, считай! – бросил он мне.

– Раз, два, три!

И в тот же миг две руки, сцепившись в мертвой хватке, задрожали на столе. Прошла минута, другая, третья… Лицо Пархоменко покраснело, на его широком лбу вздулись жилы… Он с шумом выдохнул и жадно, словно выброшенная из воды рыба, открыв рот, набрал в легкие свежий воздух. Это движение оказалось для него роковым. Кулак Лугового чуть заметно качнулся влево, потом медленно, медленно стал приближаться к столу, увлекая руку Пархоменко. Луговой побледнел, голубые его глаза налились кровью. Еще мгновение – и рука Пархоменко с глухим стуком упала на стол.

Луговой вытер пот с лица. Пархоменко сидел не двигаясь и, тяжело дыша, изумленно смотрел на свою ладонь.

– Ты кто? – спросил наконец он упавшим голосом.

– Чемпион Серпухова по поднятию тяжестей, – ответил Луговой, виновато улыбаясь.

– Чего же ты сразу не сказал?! Чуть все кишки у меня не оборвались! – Пархоменко встал и пересел на койку.

– А это так… Ты сильнее меня, только у меня рука лучше натренирована, – успокоил его Луговой.

– Натренирована… Ничего себе тренировка… – пробормотал Пархоменко. – А ты собак не боишься?

– Чего их бояться-то…

– Ну, коли так, быть тебе отныне хозяином Акбара!

– Воля ваша… – согласился Луговой.

– А теперь давай знакомиться… Я – Пархоменко, это – Джакели, наш старшой!.. Ну, мы с тобой уже пожали друг другу руки, поздоровайся теперь с ним!

Луговой вытянулся, откозырял мне и протянул руку. Я крепко пожал его сильную и вместе с тем удивительно мягкую ладонь.

– Теперь отдохни, ночью нам в наряд, – сказал я ему и вернулся к шахматам.

Луговой сел на койку Щербины и стал скидывать сапоги. Услышав скрип койки, Пархоменко взглянул на меня. Я отвел глаза. Он встал, прошелся по комнате, выпил воду и вдруг обернулся к Луговому.

– Володя!

– Слушаю! – поднял тот голову.

– Володя, пожалуйста, не ложись на эту койку… – Луговой непонимающе взглянул на Пархоменко, потом на меня.

– Прошу тебя… На ней никто не спит и не садится… Это… понимаешь… это койка Щербины…

Луговой быстро вскочил с койки и стал поправлять смятое одеяло.

– Ты не обижайся, Володя, – продолжал Пархоменко, – Щербина… Ты слышал про него? Ложись вот на мою койку, отдохни… Я сейчас же принесу новую… Только не обижайся, прошу тебя, ладно?

– Ребята… Да что вы… Извините меня… Но я ведь не знал… Извините… – Луговой покраснел от волнения. Я почувствовал, как к моему горлу подступает горький комок, и отвернулся. Пархоменко выпил стакан воды и вышел из комнаты. А Володя стоял с одним сапогом в руке, побледневший и растерянный.

Знойная лунная июльская ночь… Я, Пархоменко и Луговой сидим, расстегнув гимнастерки, в секрете и всматриваемся вдаль. В ночном бинокле нет нужды, освещенное серебристым светом луны село – как на ладони… Ничто не нарушает тишины, – лишь изнемогающий от жары Акбар, высунув язык, громко дышит.

…Жизнь на границе улеглась в обычное свое русло. Опять потянулись спокойные, мирные, похожие друг на друга дни. Неделю тому назад прошел сильный ливень. Пришлось перепахивать контрольную полосу, восстанавливать поврежденную связь… И снова жара – не знаешь, куда от нее укрыться…

Наш писатель, отслужив свое, возвратился в Тбилиси. Как-никак, мы привыкли к нему. Не знаю, сочинял он или говорил правду, но рассказывал интересные вещи. Провожали его всей заставой, торжественно – с оркестром, танцами, песнями. В тот вечер произошло странное событие: на наш концерт пришла Феридэ. Она не пела, не танцевала – сидела молча и смотрела. Я хотел было подойти к ней, но она глазами приказала: «Не смей!» И я повиновался. Потом она ушла. Концерт длился до полуночи. В заключение Мдинарадзе поднялся на сцену и произнес прощальную речь. Поблагодарил всех нас, наговорил с три короба: дескать, так и так, напишу, говорит, про вас, про границу. А что он напишет, когда писать-то не о чем? Да и кто его проверит? А, бог с ним, пусть пишет, что хочет, лишь бы получилось складно, пусть присочинит малость. Про Щербину, говорит, напишу. Посмотрим…

…На той стороне запустили белую ракету. Она взвилась высоко в небо, на минуту повисла над селом, потом зигзагами пошла вниз, на полпути погасла и упала где-то в кустарнике Акбар вскочил.

– Лежать! – приказал Луговой. Собака покорно легла …Да, о писателе… Проводили мы его, и опять стало по-прежнему скучно и однообразно. Правда, за последнее время участились экскурсии туристов. Бывают дни, приходится по три, по четыре раза встречать их, отвечать на одни и те же вопросы… Щербина умел с ними ладить. У нас с Пархоменко не получается. А Лугового вконец измотал этот страшилище Акбар…

…Взвилась еще ракета.

– Что они взбесились там, что ли? – проворчал Пархоменко.

– Ищут, наверно, чего-то, – сказал я.

– По-моему, от скуки, – добавил Луговой.

– Вставайте, пройдемся по участку! – предложил я. Луговой с собакой пошел вперед, мы – за ним. Только мы подошли к мостику, турки запустили третью ракету.

– Тут что-то не так! Может, позвоним на заставу? – спросил я.

– Чего звонить, не видят сами, что ли! – ответил Пархоменко. Он снял с плеча автомат и ускорил шаг. Я подошел к столбу и включил телефон.

– Дежурный слушает!

– Говорит Джакели. Турки запускают ракеты!

– Знаю.

– Что нам делать?

– Вести наблюдение. – Я выключил телефон.

Мы дошли до границы нашего участка и повернули обратно. Только засели в секрете, как с той стороны вновь взвилась ракета. На сей раз она вспыхнула довольно низко и, шипя, опустилась почти у самой нашей вышки.

– Вот сволочи! – выругался Пархоменко. – Затеяли тоже игру!.. – Мы поудобнее расположились на своих местах.

– Закурим, что ли? – предложил Пархоменко.

Я достал измятую пачку «Примы» и извлек из нее последнюю сигарету. Эх, к нам бы сейчас писателя Мдинарадзе! Целых два месяца мы добросовестно уничтожали его неиссякаемые запасы «Кента»! Вот было здорово!.. Что ж, придется удовлетвориться матушкой «Примой»!

Я чиркнул спичкой, и тотчас же резкий порыв ветра погасил пламя. Я взглянул на небо: белые рассеянные облака плыли в сторону моря. Неужели опять к дождю? Опять перепахивать контрольную полосу, восстанавливать связь, поправлять ступени… Невеселая перспектива!.. Кое-как я раскурил сигарету. Ветер усилился.

– Хорошо-о-о!.. Наконец-то вздохнул свободно! – произнес удовлетворенно Пархоменко, подставляя ветру распахнутую грудь. Потом вдруг обернулся ко мне:

– Э-э, довольно тебе!

Я протянул ему недокуренную сигарету. Он сильно затянулся и поперхнулся.

– Черт! Не табак, а каверна!.. На! – Он передал остаток сигареты Луговому.

– Что я, пепельница? Курить-то здесь нечего! – заворчал Луговой, но окурок тем не менее взял.

– Сигарета – не собака, сама за тобой не погонится! Ее нужно купить! – произнес назидательно Пархоменко.

Порывы ветра становились все сильнее.

– Не нравится, братцы, мне эта музыка! Пахнет дождем! – поморщился Луговой.

– Этого еще не хватало! – откликнулся Пархоменко. Новый порыв ветра швырнул нам в лицо свежевспаханную землю с контрольной полосы.

– Пропади ты пропадом! – воскликнул я, протирая глаза. И в тот же миг раздался тревожный крик Лугового:

– Ребята, огонь!

Мы вскочили. Напротив нашей вышки, там, где недавно упала турецкая ракета, колыхалось пламя.

– Пархоменко, ракету! – крикнул я.

– Какую? – спросил он, выхватывая ракетницу.

– Красную!

Ракета взвилась в небо, озарив границу багряным светом. Я подбежал к телефону.

– Дежурный слушает!

– Я Джакели!

– Что там у вас происходит? Чья ракета?

– Наша! Пожар здесь! Дай майора! Товарищ майор! Докладывает рядовой Джакели! Вспыхнул пожар!

– Где?

– Под самой вышкой!

– Территория?!

– По-моему, не наша!

– Сообщите всем участкам! Иду к вам!

Спустя пять минут он был у вышки. Я смотрю на него и спрашиваю:

– Стой, кто идет?!

– Чхартишвили!

– Пароль!

Он плюнул в сердцах, но ответил:

– Чайка! Отзыв?

– Мак!

– Где горит? – подбежал Чхартишвили ко мне. Показывать не пришлось. Языки пламени, с неимоверной быстротой перекидываясь с кустов на кусты и с треском пожирая все на своем пути, уже подбирались к столбам, выстроившимся вдоль самой границы.

– Если огонь охватит столбы, мы пропали! Доберется и до построек! Дай трубку! – Он мигом подключился к линии.

– Дежурный! Объявить тревогу! Передайте Зудову – пусть бегом доставит сюда динамит и ручные гранаты! Где офицеры? Всех сюда! Ведра, ведра скорее!

Через несколько минут вся застава была на ногах. А огонь усиливался. Он стремительно шел по кустам, облизывал землю, проволочное заграждение. Вспыхнул, словно свеча, первый столб. На той стороне вдруг запылал крытый дранкой дом. Завыли собаки. Раздались душераздирающие вопли женщин. Замелькали тени аскеров.

– Всем – к реке! – приказал Чхартишвили.

Мы бросились к воде. Построились в цепочки и стали быстро передавать друг другу ведра с водой. А огонь гудел, бушевал, охваченные пламенем деревья стонали, словно живые, с треском валились на землю, вздымая снопы искр. Едкий, густой дым застилал глаза. Дышать становилось все труднее. Забыв об опасности, мы – кто с ведром, кто с лопатой, а кто и вовсе голыми руками – боролись с озверевшей стихией, стараясь сбить коварные языки пламени, которые, скрывшись в одном месте, вдруг с новой силой вспыхивали в другом. Теперь уже огнем были охвачены несколько домов на той стороне.

Все смешалось.

– Спасайте дома!

– Стены, стены обливайте водой!

– Берегись!

– Ко мне, ребята!

Я носился, словно очумелый. Хватал ведра, копал землю, что-то кричал, на кого-то натыкался. Дождя, дождя бы теперь! Но дождя не было. Кругом бушевал огонь… Мычали коровы, выли собаки… Отовсюду неслись обрывки русской, турецкой, грузинской, лазской речи… Вдруг я почувствовал, что мои плечи освободились от какого-то привычного груза… «Автомат!» – промелькнуло в голове, и я бросился в пылающий куст, закрыв автомат собственным телом. Запахло паленым, нестерпимая боль пронизала меня с ног до головы. Я вдохнул воздух, захлебнулся и, уже теряя сознание, почувствовал, как чья-то сильная рука схватила меня за пояс, вытащила из огня и бросила на землю.

– Накройте его чем-нибудь! Быстро! Сбейте огонь! – донесся до меня чей-то знакомый голос. «Дождя, дождя, дождя…»– билась в сознании назойливая мысль. Потом она заколыхалась огромным кровавым заревом, потом стала куда-то уплывать, уменьшаться, превратилась в чуть мигающую точку и наконец погасла…

Первое, что я увидел, открыв глаза, было заплаканное лицо Пархоменко. Он неуклюже водил по моим щекам своей огромной лапой и бормотал:

– Слышь, Джакели, как дела?.. Что с тобой, бичо?.. Людей бы постыдился!.. Ну-ка, глянь сюда! Смотри, кто тут!

Я скосил глаза и увидел… улыбающуюся Феридэ. Рядом с ней стоял Луговой.

– Ребята… Где я?.. Что со мной? – Я приподнялся, огляделся и тут только почувствовал, что шел проливной дождь.

– Очнулся? Ну, слава богу! – обрадовался Пархоменко. – Ты на турецком дворе, вот ты где! Здесь же ты и того… пострадал малость… А дом все равно сгорел, брат… Дотла!.. Жаль!.. Мужику-то каково без дома, а?..

Я окончательно пришел в себя. И понял все… Мы – Пархоменко, Луговой, Феридэ, я, другие наши ребята – стояли на чужой земле, перед обуглившимся скелетом дома. Тут же на земле лежала и тихо плакала убитая горем женщина в черном – хозяйка сгоревшего дома…

Сотни глаз с благодарностью взирали на нас. В этот тяжелый час словно исчезло расстояние, отделявшее друг от друга людей с той и с этой стороны… Большое человеческое горе сблизило нас.

В толпе я разглядел красивую молодую женщину с родинкой – жену учителя.

– Здравствуй, девушка!

– Здравствуй, брат!

– Ты узнала меня?

– Конечно.

– А как звать тебя?

– Мевнунэ.

– Ты не обижаешься на нас?

– Что ты, брат! Если бы не вы, выгорело бы все село!

– Испугались, Мевнунэ?

– Конечно. Но теперь ничего… Обошлось… А ты как, брат? Очень больно?

– Нет, Мевнунэ, уже не больно…

– Что ж это получается, брат… Нужно было случиться пожару, чтобы встретились мы?

– Пойдем, Авто! – шепнул мне Пархоменко.

Я повернулся лицом к нашему селу. Оно было тут же, рядом, такое близкое и родное. У ручья стоял Чхартишвили – уставший, грязный, в истрепанной одежде. Мы медленно двинулись. Меня поддерживали Пархоменко и Луговой. Переправившись через ручей, мы подошли к майору. Он не сказал ничего, лишь одобрительно похлопал нас по плечам и внимательно взглянул на мои обгоревшие руки. Пройдя еще несколько метров, я обернулся. Наши солдаты спокойным, деловым шагом возвращались домой – уставшие, обтрепанные и все же довольные и веселые. Вооруженные ведрами, лопатками, топорами, они перебирались через ручей, поднимались по холмику и молча выстраивались за своим командиром. Это была удивительная картина!..

В конце сентября и начале октября побережье – по эту и ту сторону – полно рыбаков. С утра до вечера стоят они, словно изваяния, в двух-трех шагах друг от друга. Время от времени они крутят над головой длинную шелковую леску с грузиком и ловким движением забрасывают ее в море. На самом конце лески – блестящая металлическая приманка в виде рыбешки и тройной крючок. Как только крючок опустится в воду, рыбаки начинают быстро и плавно выбирать леску.

Осенью к побережью идет саргана. Она преследует ставриду и хамсу, гонит к берегу. Окружив скопище рыбы с трёх сторон, косяк сарганы врезается в него, словно голодный волк в овечье стадо. Что тогда творится! Море бурлит и кипит, как вода в котле. Тогда и выходят рыбаки на промысел. С веселыми громкими возгласами тащат они на берег жирную, сверкающую под солнцем саргану.

С нашей вышки все побережье видно как на ладони. На пляже заставы, у небольшого пирса стоят две лодки: одна большая, рыбацкая, другая – поменьше, сторожевая. Лодка поменьше принадлежит нам, на ней по утрам и вечерам старшина Зудов и лейтенант Королев инспектируют побережье. Большая лодка – колхозная. В колхозе есть рыболовецкая бригада, которой руководит Али Хорава. Все лето лодка бригады праздно простояла у пирса. Краска на ней осыпалась, несколько досок сгнило.

Сегодня с утра к берегу привалил целый караван ставриды и хамсы. Перепуганная рыба прямо-таки лезла на пляж. Ватага ребятишек с визгом носилась по воде, пригоршнями выбрасывая на берег рыбу. Потом появился первый – небольшой – косяк сарганы. Словно опытный разведчик, присмотрелся этот «передовой отряд» к скопищу мелкой рыбы и повернул обратно. Теперь начинается! Теперь жди полчищ сарганы!

Я вижу, как бригада Али Хорава хлопочет вокруг своей лодки. Двое заменяют прогнившие доски, другие красят лодку в белый цвет. Сам Али и еще один рыбак возятся с разостланными на песке огромными сетями. Похоже, на днях бригада соберется в море, на ночной промысел. Али придет к майору, попросит разрешения – с наступлением темноты без разрешения Чхартишвили никто не смеет выйти в море. Но Али… Разве может майор отказать в просьбе Али Хорава? Али пробудет в море до утра, а утром он принесет нашему повару лучшую часть улова. Это уж как пить дать! На заставе знают: если уж Али Хорава вышел в море – жди наутро уху и жареную рыбу! И потому сейчас Пархоменко и Луговой, наблюдая за приготовлениями бригады Хорава, молят бога о том, чтобы скорее собрался в поход старый рыбак Али Хорава…

– Добрый вечер, Автандил Джакели!

– Вечер добрый, уважаемый Али!

– Узнал я, ты свободен сегодня.

– Свободен, уважаемый Али.

– А послезавтра кончаешь срок службы, едешь домой.

– Еду, уважаемый Али.

– Рад?

– Еще бы.

Али уселся на край пирса, свесил вниз ноги, не спеша достал кисет, набил трубку, закурил.

– Пошла саргана.

– Видел, уважаемый Али. Утром видел, играла рыба.

– Сегодня ночью выхожу в море.

– С бригадой?

– Нет, с бригадой пока рано, рыба еще далеко.

– Один?

– Почему один? Ты пойдешь со мной.

– Я? Как я?

– Так сказал Чхартишвили.

– Он сам назвал меня?

– Нет, тебя назвал я, он разрешил.

– А… Почему именно я, уважаемый Али?

– Ты нравишься мне… Хочу поучить тебя своему ремеслу… К двенадцати часам будь готов… До свидания!

– Спасибо, уважаемый Али!

Али Хорава выбил трубку, медленно спустился по бетонным ступенькам и зашагал вдоль берега.

Мы плывем по светлой полосе, проложенной лучом прожектора на море. Я сижу на корме, у мотора, Али Хорава – на носу, спиной ко мне. Море чуть колышется, и брызги воды приятно освежают мне лицо. Рыба играет в свете прожектора. Иногда подпрыгивает высоко, серебром мелькает в воздухе и тотчас же со шлепком падает в воду.

По знаку Али Хорава я выключил мотор. Лодка по инерции проплыла несколько метров, потом остановилась и мерно заколыхалась. Луч прожектора переместился куда-то вглубь. Али Хорава развернул сверток, разложил на дне лодки жареную ставриду, мчади, бутылку водки.

– Подкрепимся, – предложил он.

– Может, после, уважаемый Али? Половим пока… – сказал я.

– Ловить еще рано, – ответил он, – рыба пойдет к рассвету…

Он наполнил водкой крохотный рог, молча выпил и налил мне, потом закусил хвостом ставриды.

Я выпил так же молча и тоже закусил ставридой.

– Значит, уходишь из армии? – спросил он.

– Ухожу, уважаемый Али!

– Рад, говоришь?

– Рад, конечно… Но, с другой стороны, жаль расставаться…

– С кем это тебе расставаться жаль?

– Да так… Вообще… Привык я здесь ко всему. Трудно будет забыть…

– Что забыть?

Как вам ответить, Али Хорава?.. Разве сможет Автандил Джакели забыть бессонные ночи и веселые дни, проведенные здесь за эти два года? Сможет ли забыть Щербину, Пархоменко, Чхартишвили? Или ту красивую девушку – учительскую жену Мевнунэ? Или дом на чужой стороне, сгоревший в ту страшную ночь? Или его самого – доброго, мудрого старика Али Хорава? Или… Феридэ?.. Как вам объяснить все это, уважаемый Али? Да и зачем вам знать об этом?..

– Вообще – все… Два года не так просто забыть, – повторил я.

– А сколько тебе лет, сынок? – спросил он.

– Скоро двадцать.

– Двадцать лет – это немало! – сказал он и стал набивать трубку. – Но ты мне не ответил: с чем тебе жаль расстаться?

Али Хорава поднял голову и пристально взглянул на меня. Освещенное луной его худое, изрезанное глубокими бороздами лицо напоминало каменное изваяние. В глазах старика угадывалась какая-то невысказанная мысль. Меня пронзило подозрение.

– Уважаемый Али, – начал я осторожно, – вы что-то не договариваете… Скажите мне прямо…

Он, видно, не ожидал такого вопроса и поэтому смутился Чтобы скрыть смущение, он начал раскуривать трубку. Потом тихо произнес:

– Я жду, что ты сам мне скажешь все… Давно жду!

– Чего вы ждете, уважаемый Али? – вырвалось у меня.

– Эта девушка – несчастная девушка… – сказал Али, и голос его задрожал. Я похолодел.

– Уважаемый Али, вы могли сказать мне об этом дома… Зачем вы взяли меня в море?

– Море – мой дом, Автандил Джакели… Море чисто, как ничто другое на свете. Море не терпит пыли, грязи, мусора… Оно очищает душу и тело людей и выбрасывает грязь на берег. Гляди! – Али Хорава зачерпнул рукой воду и рассеял ее в воздухе. Фосфоресцирующие брызги светлячками засияли в темноте. – То, что я тебе скажу, – это правда, как само море. И от тебя я должен услышать только правду!

– Хорошо, уважаемый Али, я скажу вам все… Я пришел в дом Феридэ и ушел оттуда чистым, как море!

– Селу об этом неизвестно. Село не видело, что ты делал в том доме…

– Клянусь вам, уважаемый Али! Матерью клянусь!

– Феридэ – честь нашего села, дочь нашего села. Тот, кто снимет с нее траурное платье, должен стать совестью и сыном нашего села.

– Я люблю Феридэ больше жизни!

– Когда ты успел, сынок, столько прожить и так полюбить? – Дядя Али… Уважаемый Али… – У меня пропал голос, одеревенел язык. Я зачерпнул горсть воды и выпил. Соленая вода обожгла горло.

– У тебя, сынок, вся жизнь впереди, а Феридэ уже прожила полжизни… Ты еще ребенок, а Феридэ уже вдова… Феридэ нужен сильный и верный покровитель, ты же сам пока нужда ешься в покровительстве… Феридэ может спасти настоящая любовь, тебе же любовь представляется в виде красивой женщины… Феридэ – женщина простая, деревенская, и с тобой в городе она никогда не будет счастливой… Я знаю, ты – чистый, честный парень, но ты слишком молод. Ты еще не испытал бури в море, и море еще не просило у тебя души. Ты еще не попадал в пасть к киту и не возвращался невредимым из его чрева… Я прошу тебя, перебори свой двадцать лет, одолей свою страсть и возвращайся домой с миром! Так будет лучше, сынок, поверь мне! Все на свете имеет пару, и человек должен искать себе пару!.. Посмотри на небо: день и ночь Яуна гоняется за Землей, а она, матушка наша Земля, каждое утро ждет не дождется восхода Солнца… Так-то, сынок! Али Хорава умолк.