Не бойся, мама!

– Дато, брат Нателы! – ответил он вдруг потеплевшим голосом и потупил глаза.

– А Натела кто?

– Натела – сестра Дато!

– Ты любишь Нателу?

Мальчик смешался, опустил голову. Смутился и я:

– Где Натела?

– Нателы нет! – вскрикнул мальчик.

– Где же она?

– Ушла Натела!

– Куда?

– Я знаю, никто больше не знает! Я знаю!

– Так скажи, куда она ушла?

– Она спряталась! Я зажмурился – раз, два, три, четыре, пять… Я много считал. Натела не пришла!

– А, вы играли в прятки?

– Да.

– И что же, где она теперь?

– Нету ее! Я считал, считал, все пришли, а она – нет! Я знаю, где Натела, я вижу ее, никто не знает, где она! Я знаю!

– Мераб, – начал я, чувствуя, что меня по коже пробирает мороз, – так куда же она делась, Натела?

– Нету, нету ее! Не веришь. Вот спроси его! – крикнул он и помчался навстречу давешнему мальчику, который приближался с новой вязанкой хвороста.

Мальчики подошли к нам.

– Пойди, приведи осла, – обратился мальчик к Мерабу. Тот убежал.

– Здравствуй, мальчик!

– Здравствуйте!

– Кто это? – показал я на удалявшегося Мераба.

– Мераб.

– А что с ним?

– Воспалением мозга болел…

– Сколько ему лет?

– Тринадцать. А говорит – один.

– А тебе?

– Мне двенадцать.

– А Натела кто?

– Моя сестра.

– Где она?

– Умерла. Три года тому назад.

Чтобы скрыть подступившие к горлу рыдания, я быстро повернулся и пошел к машине. Водитель дал сигнал. Подошла и Дадуна с огромным букетом маков и ромашек в руках.

– Смотри, как красиво! – сказала она, передавая мне букет.

Машина тронулась.

Я выглянул в окно и увидел Мераба – он тянул за веревку упирающегося осла.

– Останови, пожалуйста!

Я сошел с машины и побежал к Мерабу.

– Мераб, отнеси эти цветы Нателе!

– Нателе? – удивился мальчик.

– Да, Нателе!

– А зачем ей эти цветы?! – спросил он. – Вон их сколько, цветов, это все ее цветы! – И он показал на поле, сплошь усеянное маками, ромашками, васильками.

– Ничего, ты отнеси, девочки любят цветы. На! – Я сунул ему в руки букет и побежал обратно.

Водитель говорил Дадуне:

– Ненормальный он… Стоит здесь и машет рукой шоферам. Мы, конечно, останавливаемся, жалко все же, но он ничего не просит и денег не берет. Просто так, ненормальный.

– Поехали!

Я оглянулся. Мераб стоял с букетом цветов в руках, и вокруг него колыхалось море ромашек, васильков и маков.

…Начался подъем. Водитель переменил скорость, и от легкого толчка рука Дадуны коснулась моей. Я схватил и сжал ее теплую, мягкую ладонь. Она ответила чуть заметным движением пальцев. Тогда я обнял девушку, привлек к себе и зарылся лицом в ее пышные волосы. Несказанно сладкий аромат, в котором угадывались запахи духов, цветов, сена, одурманил меня. Я поймал губами ее маленькую мочку. Она была горячая, словно раскаленная под солнцем раковина на морском берегу. И точно морская раковина, она звенела, шумела, пела какую-то таинственную, сказочную песнь.

Я вздрогнул, почувствовав на себе внимательный взгляд водителя, и выпрямился.

– Закурить не найдется? – спросил водитель.

Я молча протянул ему пачку сигарет и спички. С профессиональной ловкостью, не сбавляя скорости, он закурил, затянулся и удовлетворенно произнес:

– «Честерфильд»!.. Где достаете?

– Ворую.

– Ва! Где это?

– У родного дяди!

– А-а-а! Так лучше, а то на Майдане очень дорого…

– Да, дорого…

– Вот я вспомнил… – обратился водитель к Дадуне, – когда он подарил цветы мальчику, – не оборачиваясь, он показал пальцем на меня, – я вспомнил про цветы… Лет восемь тому назад мне было десять лет…

– Правда? – отозвалась Дадуна ради приличия.

– Да, десять лет мне было… Сам-то я курд. Когда мать болела или была занята, я таскал мусор… Жила в доме одна семья… Им, значит, помогал…

У меня вдруг сперло дыхание, бешено заколотилось сердце. Я взглянул в зеркальце. Водитель нервно жевал сигарету.

– Там жил мальчик, мой ровесник. Очень красивая была у него мать. Тетя Манана…

Я достал сигарету, прикурил и понял, что держу ее во рту не с того конца.

– Потом умерла моя мать Сара…

– Да? – равнодушно проговорила Дадуна.

– Да, умерла, бедная. В то утро тетя Манана подарила мне одежду своего сына, потом очень много плакала, потом ее сын принес много-много цветов.

– Наверно, мать ему сказала.

– Наверно… Хороший был мальчик, такой чистенький, всегда беленький воротничок носил… Потом у него погибли родители. В один день… Потом я потерял его. Сказали, дед взял к себе в деревню… Не знаю… Я подумал, если он человек, обязательно придет на могилу матери. Моя мать тоже там похоронена, в Ваке. Мы христиане, вот крест, – он расстегнул сорочку и вытянул за цепочку большой золотой крест.

– Боже, какая красота! – воскликнула Дадуна.

– Да. Недавно я был на кладбище. Маро сказала, – это та самая женщина, которая присматривает за могилами, – сказала, приходил какой-то парень… Я думаю, это был он. Я звал его Джако, а он меня – Пучеглазом.

– Как? Как вы его звали? – встрепенулась Дадуна. Водитель не ответил. Я поймал в зеркальце его черные, красивые глаза. В груди у меня что-то заклокотало, закипело.

– Здравствуй, Або! – сказал я.

Вот и нашелся твой Або, Автандил Джакели! Ты его разыскал, или он тебя? Неважно! Вы нашли друг друга, и это – главное. Все твое тбилисское детство, все твои воспоминания были связаны с ним. Они постепенно покрывались пеленой забвения, и, чтобы не допустить этого, вы должны были найти друг друга.

Вот и нашелся Або!

Так почему вы молчите? Скорей, скорей раскройте сердце и душу, расспросите друг друга о днях, миновавших бесследно. Бесследно? Нет! Ведь Або помнит твою добрую, красивую мать, тепло ее ласковых рук. А ты, разве ты забыл смуглую курдянку Сару? Быть может, Або не хочет вспоминать, как его мать убирала чужие грязные подъезды и как он сам, босой и оборванный, таскал чужой мусор? Так почему он так мечтал о встрече с тобой?

– Здравствуй, Джако! – сказал Або.

Мы стояли друг против друга, у подножия Джвари, и невольно улыбались. Потом он протянул руку, протянул руку и я. Мы обнялись, стиснули друг друга, и я услышал шепот моего Або:

– Где ты был, Джако? Где ты был, Джако? Где ты был?..

Прошел час. Все твои восемнадцать лет, Автандил Джакели, и столько же лет твоего Або уместились в эти шестьдесят минут. Або расспрашивал тебя о своей матери, и ты понял, почему он искал встречи с тобой. Ты расспрашивал Або о своей матери, и он понял, почему ты искал встречи с ним.

Долго еще вы говорили, говорили, не собираясь расходиться. Но… Або ждала работа, а тебя – заплаканная Дадуна. Потом ты засунул руку в карман, и радостно вспыхнули глаза Або, когда вместо денег ты достал из кармана платок.

– Так я теперь поеду, а через два часа вернусь за вами. Хорошо? – сказал Або.

– Нет, Або, мы спустимся в Мцхета, а оттуда поедем поездом или автобусом, – сказал ты.

– Я приеду в Мцхета, – сказал Або. – Вы когда там будете?

– Не нужно, Або, мы сами доберемся! – сказал ты. Потом вы обменялись адресами и обещали друг другу встретиться в ближайшие дни.

– Хорошая девочка! – понизил голос Або.

– Дадуна, знакомься: это Або, мой друг детства.

– Знаю… Все знаю… Клянусь мамой, столько я не плакала никогда…

– Ну, до свидания, Джако!

– До свидания, Або!

– До свидания, сестричка!

– До свидания!

Машина рывком сорвалась с места. Проехала десяток метров, Або резко затормозил, вышел из машины, поднял вверх руки и что-то крикнул.

– До свидания, Або, до свидания!..

Я и Дадуна стоим на огороженном металлической решеткой крохотном балкончике, что ласточкиным гнездом приклеился к обрывистой стене Джвари, и любуемся открывающейся отсюда картиной. Под нами – Мцхета со своими красивыми, под красной черепичной кровлей, домиками, монастырями, колокольнями, церквами, развалинами… Идут люди, много-много людей. Они сперва отсюда, с высоты, рассматривают Мцхета и Светицховели, незаметно прячут в карманах и сумках выковыренные из стен кусочки камня и раствора, потом спускаются вниз, в Мцхета, смотрят оттуда на это чудо – на Джвари, и вздыхают, и восторгаются, и поражаются – поражаются красоте храма, деснице возведших его людей, земле, вскормившей тех людей, небу, озарившему труд и подвиг их великий…

А Джвари стоит и безмолвствует…

– Авто!

– Да?

– Что ты подумал, когда получил мое письмо?

– Обрадовался.

– И все?

– Очень обрадовался!

– Чему же ты обрадовался?

– Видишь ли, я сам собирался написать тебе, и вдруг – твое письмо!

– А что ты хотел мне написать? Я промолчал.

– Ну-ка, говори честно!

– Хотел… В общем, приблизительно так: «Дорогая Даду, если ты не сердишься на меня, встретимся… Твой Джако»…

– «Мой Джако»… – Дадуна ласково провела пальцами по моим векам. – Все еще больно?

– Нет, уже прошло… Здорово я пересолил, да? Что сказали девочки?

– Ничего ты не пересолил. Анзор – скотина!

– Нет, я сам виноват, издевался над ним. А все же, что девочки сказали?

– Девочкам ты понравился.

– А ребятам?

– Ребята сказали, что ты – сволочь!

– А что ты сказала? – спросил я, обнимая за плечи Дадуну.

– Да… Девочки сказали, что ты – красивый парень. Красивый и умный.

– Красивый?!

– Ну, симпатичный… Это слова Изиды. Тебе понравилась Изида?

– Это которая?

– Та самая, с родинкой. Она сказала, что ты симпатичный и умный. Понял? – сказала Дадуна и постаралась сбросить с плеч" мои руки.

– Ты что сказала, Даду? – почти крикнул я.

– Я. Я ничего… – Она опустила глаза.

– Нет. Скажи мне честно! Скажи!

Дадуна исподлобья взглянула на меня и промолчала. Тогда я привлек ее к себе и поцеловал в губы. Сперва она застыла от неожиданности, потом прижалась ко мне, я почувствовал, как мелкой дрожью дрожит ее горячее тело. Когда я несколько ослабил объятия, Дадуна прошептала:

– Не надо, Авто…

– Почему, Дадуна?

– Не надо… Прошу тебя… И я послушно опустил руки.

Со двора донесся шум. Вскоре на балконе появилось человек десять мужчин, и среди них – генерал лет пятидесяти, высокий, плотный и совершенно лысый. Не трудно было догадаться, что экскурсия устроена в честь генерала.

– Ну-ка, молодые люди, посторонитесь! – подошел к нам один из мужчин. – Пожалуйте сюда, товарищ генерал!

Генерал удобно расположился в углу балкона и приготовился слушать.

– Джвари! – начал мужчина и слово в слово повторил содержание надписи на мемориальной доске.

Покашливая, он обвел взглядом окружающих его людей, потом вопросительно взглянул на генерала, подошел ближе к ограде балкона и приступил вплотную к теме.

Он рассказывал о том, как в незапамятные времена стоял на горе Армаза идол Армаз, как в один прекрасный день, когда царь грузин Мириан забавлялся охотой, вдруг померкло солнце, и как спасла святая Нина страну от неминуемой гибели, как с того дня обратился царь в веру христианскую, и как в наши дни ученые-астрономы черным по белому доказали, что царь-то оказался в дураках, ибо затмение солнца в тот день должно было произойти по законам природы, и в этом событии не было воли идола Армаза, равно как не было заслуги христианского бога в том, что солнце не покинуло навсегда Мириана и его народ, и что, если б не оплошность Мириана, жили бы мы припеваючи, имея если не по сто, то, по крайней мере, по десять жен, ибо так велит обычай идолопоклонников.

Потом он поведал о пролегавшем через Мцхета великом торговом пути в Индию, о караванах, груженных золотом и серебром, заморскими тканями и жемчугом, о цивилизации, просочившейся к нам с Запада, и, наконец, о том, как в результате слияния местной культуры с эллинской, хеттской, арабской был создан сей шедевр христианской цивилизации – Джвари.

Мужчина закончил свою пламенную речь, вытер вспотевший лоб огромным белым платком и уставился на генерала.

Генерал еще раз внимательно окинул взглядом раскинувшиеся перед ними окрестности и сказал:

– Мда-а… Хороший наблюдательный пункт! Мужчина побледнел.

– Все ущелье контролирует! – добавил генерал Дадуна прыснула.

Зажав рот одной рукой, я другой схватил Дадуну, и мы выбежали на двор.

Воздух напоен ароматом скошенной травы. Мы неподвижно лежим под огромным стогом, так неподвижно, что перепелки, не стесняясь, разгуливают вокруг, копошатся в сене, смешно поводят красивыми головками и о чем-то оживленно переговариваются на своем перепелином языке.

Медленно садится солнце. Синеют вдали горы. Ветерок шелестит сухим сеном. Еще немного, и совсем стемнеет. Притихли перепелки. Мир и спокойствие воцаряются вокруг… Я рывком привстал.

– Что такое? – раскрыла глаза Дадуна.

– Ничего, захотелось курить.

Закурив, я снова лег на спину и положил голову на откинутую в сторону руку Дадуны.

– Может, спустимся? – спросила Дадуна.

– Пожалуй, пора, – согласился я.

– Дай руку!

Я схватил ее за протянутую руку и одним сильным рывком поднял с земли. Спина, волосы ее были в траве и сене.

– Стряхни! – Дадуна повернулась ко мне спиной.

Я долго с наслаждением водил рукой по ее красивому телу. Наконец она разгадала мою хитрость, повернулась и сильно толкнула в грудь. Я со смехом опрокинулся в сено. Дадуна громко расхохоталась. Я быстро вскочил на ноги и бросился к ней. Она ловко вывернулась и скрылась за стогом.

– Ку-ку! – крикнула она.

Мы долго бегали вокруг стога, веселясь и хохоча, словно дети. Вдруг у основания стога я заметил легкий дымок, и тотчас же стог вспыхнул.

Добегались! Не иначе, как в стог попал огонь от моей сигареты!

Пламя быстро охватило сухое сено. Теперь уже пылал весь стог. Огромные языки пламени прыгали, извивались, то на мгновение исчезали, то с новой силой вырывались из сена и с треском взмывали в небо.

Подняв руки высоко над головой, Дадуна зачарованно смотрела на волшебный танец пламени. Потом скинула туфли, распустила волосы и сама закружилась в каком-то странном, диком танце огня.

– Даду! – крикнул я. – Бежим!

Она даже не взглянула на меня. С широко раскрытыми глазами, плотно сомкнув губы, раскачиваясь всем телом, она описывала вокруг пылающего стога плавные круги, и было в ее танце столько первобытного и первозданного, что меня невольно охватил страх.

– Дадуна! Скорей! Надо уходить! Но она словно не слышала меня. Где-то вблизи раздался крик:

– Э-ге-гей? Кто там, чтобы тебя разорвало!

В темноте я различил две тени с вилами в руках.

– Бежим, бежим, Даду! – Я схватил ее за руку.

– Отстань!

– Глупая, они убьют нас!

– Где вы, сукины дети! Э-ге-гей!..

– Даду, да пойми же, с ними шутки плохи! Бежим! Мы помчались к Джвари.

– Давай, заходи сверху! Не уйдут!

Мы ворвались в монастырь и притаились.

– Куда они делись, а? – донеслось со двора.

– А я почем знаю!

– Спрячемся, они идут сюда, – шепнул я Дадуне. Спотыкаясь в темноте, мы кое-как добрались до дверей, вышли на балкон, оттуда спустились в нижнюю келью и замерли.

– Зайдем! – услышал я голос первого.

– Куда? – спросил второй.

– Туда. Ты что, боишься?

– Еще чего!

– Эй! – крикнул первый.

– Э-эй! – отозвалось эхо.

– Нет их здесь! – сказал второй.

– Ау-уу! – крикнула вдруг Дадуна.

– Э! – воскликнул на дворе испуганный голос.

– Ау-уу! – повторила Дадуна.

– Ты слышал или мне показалось? – спросил первый.

– Да ну их к черту! Уйдем отсюда! – ответил другой.

– Ау-у-у! – повторила Дадуна.

– Слыхал? Эй, кто там! Выходи сейчас же, не то… – Голос первого задрожал.

– Отстань, никого там нет! – попросил второй.

– Ау-у-у! – вконец обнаглела Дадуна.

– Вот! Слыхал?! – воскликнул первый.

– Уйдем отсюда, ради бога! Чего связываться с ними! Пошли!

Убедившись, что беда миновала, я решил покуражиться перед перепуганными хозяевами стога.

– Ау-у-у! – крикнул я.

– Попадитесь нам в руки, мы вам покажем… – донеслось со двора.

Мы спустились вниз по склону и вышли к месту, где Арагви сливается с Мтквари. На воде колыхалась привязанная к колу лодка.

– Эй, есть здесь кто? – крикнул я.

– Чего орёшь? – Из травы поднялся парень.

– Переправь нас!

Парень покопался в лодке и протянул мне пустую консервную банку.

– Держи! Черпай воду!

– А ты чем будешь заниматься?

– Я переправлю вас. Понял? Садитесь.

Выбравшись на другой берег, мы поблагодарили парня. Я протянул ему рубль.

– Еще рубль! – потребовал он.

– Ого! За один конец – два рубля! Что у тебя, крейсер?

– Крейсер, – согласился парень, – и я его капитан. А если думаешь, дорого, так я могу переправить вас обратно. Будет два конца. – Я отдал ему второй рубль.

– Счастливо.

Вагон десятичасового пригородного был битком набит народом. С трудом удалось нам пристроиться у окна. Поравнявшись с Джвари, я взглянул вверх. Освещенный со всех сторон лучами прожекторов, Джвари словно висел над Мцхета.

– Даду, посмотри, какая красота.

Дадуна, положив голову мне на плечо, сладко спала. Рано утром меня разбудил дядя Ванечка.

– Вставай, в военкомат тебя вызывают. Вот повестка. Шура пошла на базар. Велела мне сходить с тобой в военкомат. «Если, – говорит, – мальчика заберут в армию, можешь не возвращаться домой!» Каково, а? Вставай!

– Зачем меня вызывают, дядя Ванечка, как думаете?

– А, забыл сказать! Говорят, получены новые суконные шинели и хромовые сапоги, вот и решили раздать их бесплатно молодым бездельникам вроде тебя. Одевайся!

Спустя полчаса мы были в военкомате.

– Ну, ты теперь заходи, а я подожду здесь.

Во дворе было полно парней моего возраста. «Э, видно, не шутят!» – подумал я.

– Куда с этой повесткой? – подошел я к первому попавшемуся парню.

– Сперва туда, потом сюда! – объяснил он.

– Как?

– Так. Там – учет, а здесь – комиссия.

– А что, берут?

– Берут. Меня-то не возьмут, у меня белый билет.

До чего обманчивая наружность! Парень – косая сажень в плечах, морда кирпича просит, а поди же – белый билет! Бедняга!

Процедуру учета я прошел быстро. Спустя пятнадцать минут меня позвали на комиссию.

– Раздевайся.

Я разделся.

– Еще!

Я еще разделся.

– Совсем, совсем! Некогда мне с тобой возиться! – крикнул председатель комиссии.

Я разделся догола и смущенно стал в угол.

– Открой рот! Открой глаза! Дыши! Не дыши! Подними руки!

Потом меня били молотком по колену, мяли живот, выстукивали по всему телу. Наконец поставили на весы.

– Сколько? – спросил председатель.

– Пятьдесят девять!

– У тебя что, нет родных, близких?

– Есть.

– Где же они?

– Там, во дворе.

– Фамилия?

– Джакели.

– Не может быть! Гуриец?

– Да.

– Из какого села?

– Букисцихе.

– Не говори! «Одесса» растет у вас?

– Растет.

– Не говори! А хорошо бы сейчас холодную «Одессу» и поджаренный окорок, а?

– О!

– Иди туда. Рост! – крикнул он.

– Метр шестьдесят девять!

– Пиши метр семьдесят.

– Благодарю вас! – поклонился я.

– Не стоит. Знаешь, я ведь тоже гуриец – Таварткиладзе. Хочешь, запишем метр семьдесят один?

– Спасибо, не беспокойтесь!

– Как знаешь… А хорошо бы сейчас «Одессу», а?

– Еще бы!

– Может, ты боишься идти в армию?

– Что вы!

– Смотри не скрывай!

– Никак нет!

– Значит, вес пятьдесят девять? Может, округлить до шестидесяти?

– Воля ваша, уважаемый…

– Полковник я!

– Ваша воля, товарищ полковник!

– Значит, Джакели Автандил…

– Гавриилович! – подсказал я.

– Не говори! Это который Гавриил? Где он работает? Не на марнеульском заводе соков?

– Нет, отец был врачом.

– Не говори! А где он теперь?

– Скончался отец.

– О-о-о! Это нехорошо! – Полковник задумался. Потом повернулся к секретарше и крикнул:

– Пиши: Джакели Автандил Гавриилович, вес шестьдесят один, рост метр семьдесят один, годен к строевой! Написала?

Написала, Михаил Захарыч!

Теперь беги домой! Завтра утром ровно в семь явишься на Навтлугский вокзал. Ну, валяй!..

– Большое спасибо!

– Не стоит! – сказал полковник, улыбнувшись. Вдруг он обнял меня за плечи и тихо добавил:

– Иди, сынок! Будь здоров! Дядя Ванечка ждал меня на улице.

– Ну как? – спросил он.

– Завтра утром, ровно в семь, на Навтлугский вокзал!

Дядя Ванечка смешно захлопал глазами. Потом молча взял меня за руку и повел. Подойдя к ресторану «Салхино», он замедлил шаг, пошарил по карманам, затем уверенно направился ко входу.

Мы заняли места за небольшим столиком у камина.

– Ванечке привет!

Официант смахнул со стола хлебные крошки, убрал горшок с цветами и вопросительно взглянул на нас.

– Две восьмого номера, два ша шлыка, только быстро, Архип! – сказал дядя Ванечка.

Спустя минуту официант вернулся с вином и закуской.

– Еще чего-нибудь, Ванечка?

– Ничего.

Дядя Ванечка налил мне, потом себе, долго вертел в руках стакан и наконец спросил:

– Как ты думаешь, может, стоило зайти к комиссару, объяснить, что ты сирота, хочешь учиться… Что еще?

– Ничего бы не помогло…

– Да! Что ты единственный кормилец у деда. А? Ведь единственных сыновей даже при Николае не брали в армию…

– Чего вы, дядя Ванечка! При Николае в армии служили двадцать пять лет! Сейчас что? Каких-то два года!

– Так-то оно так. Да ведь что сказать твоему деду?

– Деду скажите… А что ему говорить?

В самом деле, что сказать деду? Что я рад призыву в армию? Что мне лучше идти на край света, чем еще раз сдавать на медицинский? Да и что, в конце концов, случилось? Подумаешь – служба в армии!

– Скажите – вернется твой внук из армии генералом, его без экзаменов примут в любой институт!

– Ладно, так и скажу, – махнул рукой дядя Ванечка. – А Шура? Ты про нее забыл?

Да, забывать о тете Шуре не следовало. Тетя Шура знать ничего не захочет, слушать ничего не станет, она твердо уверена, что я не такой, как все остальные, я – сын Гавриила Джакели, и потому для меня должны быть настежь открыты двери всех институтов, ко мне должны применяться все существующие в Советском Союзе льготы. В армию? В какую еще там армию? Куда мне в армию? Мне – «ребенку», который ничего еще в жизни не видел? Дудки! Никуда он не пойдет!

– Дядя Ванечка, скажите ей, что я записался добровольцем! Дядя Ванечка на минуту задумался, потом иронически улыбнулся:

– В сорок первом я на самом деле пошел добровольцем, она даже этому не верит. Так она и поверит твоей выдумке! А, брось, пожалуйста! – Он безнадежно махнул рукой. – Ну, давай выпьем!

– Ванечка-джан, что-то ты мне не нравишься сегодня! – сказал официант, ставя на стол блюдо с шашлыком.

– С похмелья я, Архип… Неси еще пару бутылок! Дядя Ванечка снова наполнил стаканы.

– Много испытаний создано богом для человека, дорогой мой Автандил, – начал он. – Армия – одно из них: струсил, сдал в армии – смерть! Изменил, подвел в армии друга – смерть! Я говорю «в армии», то есть я войну имею в виду… В сорок втором наша дивизия под Ростовом оказалась в окружении. Кто сумел вырваться из кольца – сумел, кто нет – попал в плен… У сарая выстроили нас, человек триста, в два ряда.

– Еврей – выходить! – распорядился немецкий офицер. Было среди нас два еврея. Вышли.

– Теперь коммунист выходить!

Никто не сдвинулся с места. Офицер неторопливо постукивал по ладони парабеллумом.

– Што, русский армия нет коммунист? – спросил он.

Первым вышел наш командир – старший лейтенант Козлов. За ним другие, всего тридцать один человек, и среди них Бухути Авалиани, мой друг, душа-человек, писаный красавец, Геркулес с сердцем младенца. У Бухути было трое детей, он бредил ими… Меня любил как брата, делился со мной последним куском хлеба, ночью укрывал своей шинелью…

Тридцать три коммуниста – те два еврея тоже были партийными – стояли в ряду напротив нас. Бухути смотрел на меня ласково и улыбался… И мне стало стыдно, до того стыдно, что… Я вышел из строя и стал рядом с Бухути.

– С ума сошел?! – прошептал Бухути по-грузински. – Уходи сейчас же! – И он толкнул меня: – Уходи, пока не поздно!

Я отрицательно покачал головой. Я дрожал от страха и никак не мог унять эту проклятую дрожь… Я боялся, понимаешь ты? Боялся смерти!.. Но уйти я не мог!

Офицер что-то говорил, я видел, как он раскрывал рот и размахивал руками, но голоса его не слыхал… Потом перед нами Появились немецкие солдаты с автоматами в руках. Шестеро из нас, не выдержав, опустились на землю и закрыли лица руками. Те два еврея и Бухути стояли свободно, с гордо поднятой головой, и улыбались… – Дядя Ванечка отпил вино, облизнул высохшие губы. – Вдруг Бухути вышел из строя и приблизился к офицеру. Тот быстро поднял парабеллум.