Тригада

ТРИ ГАДА

За прутьями стоял вязкий полумрак. Из черноты тянуло горячей железистой сыростью. Беспрерывно гудело что-то напоминающее авиационные турбины. В камере было зябко. Ледяной воздух из вентшахты пронизывал до костей.

Разглядеть, что снаружи, дальше пары шагов, мешали пар и слепящий экран телевизора, откуда вещал псих.

Путана покачал головой и неуверенно промычал.

Шериф взглянул на красные цифры 6:51 и тряхнул головой.

— Если розыгрыш, то дерьмовый, — фыркнул он.

— Необходимо покинуть камеру за отведенное время, — сказал Маньяк. — Таково задание.

— А ты всегда делаешь, что скажут? — прищурился на него капитан. — И не таких ломали. Однако выбираться надо в любом случае.

Шериф мерил камеру шагами, ероша волосы. Анализировать толком было нечего. Вентшахта узкая, даже крыса не проползет. Клетку запирал электронный замок с сенсорной панелью.

Шериф выдохнул:

— Можно было бы замкнуть питание панели, но у нас нет времени на фокусы.

Маньяк встал рядом с Шерифом, коснулся прутьев и тут же отдернул руку:

— Горячо.

— Чего? Да у меня зуб на зуб не попадает, — подбоченился капитан.

Однако, подойдя к преграде вплотную, ощутил кожей контраст температур — за решеткой стояло пекло. Он почесал мизинцем в ухе:

— Звук такой, будто мы в какой-то адской машине. Валим, пока нас не перемололо.

Пальцы в красных перчатках скользнули по стене. Маньяк сказал:

— Решетка приварена намертво. Применим рычаг.

— Надо же, первая путная мысль, — Шериф смерил его оценивающим взглядом. — Но как мы...

Глаза остановились на телевизоре. Чтобы исполнить идею, капитан задействовал Путану:

— Подсади меня.

Тот сопротивляться не стал и, упершись спиной в стену, сцепил ладони в замок. Шериф встал на них, как на подножку, и подтянулся.

— Держи крепче! — рявкнул он и подсунул пальцы между стеной и кронштейном.

Шериф сорвал телевизор и швырнул на пол. Маньяк отступил от места, откуда через секунду разлетелись осколки, ровно на шаг.

Потемнело, и через щели в камеру просочился багровый отсвет.

— Зато таймер больше не нервирует. — Шериф вытащил зажигалку из кармана и поднес пламя к головке винта, удерживающего кронштейн. — Если его посадили на фиксатор, нагрев поможет сорвать резьбу.

Маньяк завел хронограф на наручных часах и ровным голосом сообщил, что осталось чуть меньше шести минут. Путана похлопал Шерифа по голени, поторапливая. Колесико зажигалки быстро раскалилось и начало обжигать палец, а винт все не поддавался.

— Без отвертки мы тут сдохнем, как остальные, — проворчал Шериф. Его взгляд упал на Маньяка. — Дай свои очки.

Тот медленно снял аксессуар, посмотрел на него и на Шерифа.

— Я без них почти ничего не вижу.

— Я тебе глаза выколю, дай сюда!

Путана протянул свободную ладонь, второй все еще придерживая негласного лидера. Маньяк, подумав, все-таки аккуратно передал очки.

— Не ломай дужки. Они стальные, — посоветовал Маньяк. — Используй как шлицевую отвертку.

Шериф на секунду замер, глядя на него. Потом хмыкнул и отломил пластиковый шарнир. Хруст отозвался на бледном лице хозяина: как будто кто-то провел гвоздем по стеклу.

Шериф стиснул зубы, сгибая металл, но тот упрямо пружинил обратно:

— Да что за хрень...

— Сталь, — напомнил Маньяк и вгляделся в циферблат. — Шевелись, времени мало.

Шериф всадил металлический штырек в головку винта. Первый поддался сразу, второй — после отчаянной возни. Путана уже менял затекшие руки, когда коп наконец навалился на кронштейн всем весом и выдрал его вместе с креплениями.

Путана не успел перехватить его вес.

— Айя верга… — Шериф потер ушибленную поясницу. — Ха! Получилось.

Маньяк нащупал щель между дверью и косяком. Пальцы нашли нужное место раньше, чем Шериф успел подняться на ноги.

— Вставляй сюда, напротив петель, — Маньяк отошел.

Шериф воткнул конец кронштейна в щель. Путана уперся плечом в решетку. Двое мужчин разом навалились на рычаг.

— И… давай! Еще! — Шериф изо всех сил потянул конструкцию на себя.

Мышцы Путаны забугрились, румяная шея вздулась до прожилок. Посыпался бетон.

— Еще!

Маньяк уперся в стену, чтобы хоть что-то разглядеть издалека. Через ругань и машинное гудение прорезался отчетливый топот. Он задрал голову: лампы перемигивались. По стене, к которой он привалился, шла вибрация.

Рычаг сработал. Лопнул сварной шов — дверь перекосило, и ее подхватил Путана, чтобы уронить наружу. Она приземлилась, подняв ужасный шум. Шериф откашлялся и рванул Маньяка за запястье:

— У нас четыре минуты, — сказал он, посмотрев на циферблат его часов. — Ноги в руки, парни.

Маньяка передернуло от дерзкого прикосновения; он подтянул перчатки по нескольку раз.

Они вывалились на задымленную металлическую площадку. В лица тут же ударило плотным жаром, от которого легкие скрутило до невозможности вдохнуть. Монотонный гул перерос в инфернальный рев. Шериф рефлекторно попятился. Каблук соскользнул с края платформы.

— Твою мать! — капитан замахал руками, ловя равновесие.

Его жестко схватили за ремень и дернули обратно. Тяжело дыша, он увидел вспотевшее лицо Путаны.

— Грас, амиго1[1].

Путана коротко тряхнул головой.

Когда глаза привыкли к оранжевой дымке, беглецов ошарашило увиденное.

Камера, из которой они выбрались, была встроена в технический балкон. Сами же они стояли на крохотном мосту, под потолком громадного колодца. Далеко внизу, в литейных ковшах, вспухали и лопались огненные пузыри, выбрасывая искры, гаснувшие в черном дыму. Жидкий металл лениво перетекал, озаряя стены багровыми вспышками.

— Мы в духовке, как гребаная индейка, — прошептал Шериф, вытирая закипающий пот со лба.

Узкий служебный мост шел вдоль по стене. Его конец терялся в ржавой взвеси. Пока коп с Путаной чесали затылки, Маньяк взобрался на платформу по ступенькам. Шериф заметил и рыкнул:

— Куда намылился? Держимся вместе.

— В камере холодно, — тихо сказал Маньяк, не оборачиваясь, — а снаружи высокие температуры.

Шериф дернулся, чтобы его остановить, но его прервал голос Дона — он прогремел из скрытых динамиков, стократно усиленный эхом:

— Крысята выбрались, но не спешите скакать до потолка. Докажите, что такие говнюки, как вы, в огне не горят.

С дальнего конца моста, где между трубами валил пар, выскочили двое спецназовцев в черной униформе. Хром театральных масок на миг ослепил.

Шерифа повалили первым, и Маньяк воспользовался заминкой, чтобы вырваться вперед.

— Б-беру на с-себя, — рыкнул Путана.

Он шагнул назад, приняв стойку. Пока Шериф отбивался от одного охранника, второй занес острый наконечник багра над Путаной, но тот перехватил врага за предплечье и сломал руку.

Спецназовец не пискнул. Даже когда Путана поднял его, держа за руки и ноги, как ярмо, и перекинул через ограждение. Не издав ни звука, туша упала в один из ковшей.

Маньяк, спотыкаясь и прощупывая стену, искал выход. Перчатки из натуральной кожи держали жар, а вот глаза и легкие — уже нет.

— Система охлаждения… — шептал он, задыхаясь. — Камера охлаждалась…

Шерифу удалось врезать охраннику по боку, но костяшки разбивались об огнеупорную броню. Его придушили — собственное вздутое лицо отразилось в металлической маске.

— С-сука… — Шериф в отчаянии тянулся к брошенному багру, но не дотягивался.

С железным звоном Путана огрел «маску» рычагом, схватил обмякшее тело за одежду и перекинул через перила вслед за предыдущим. Он подал Шерифу руку, и тот, не медля, поднялся:

— Так ты болтун, амиго. Ссориться с тобой себе дороже. Я усек.

Путана кратко ухмыльнулся, покачивая кронштейном. Шериф поднял багор и побежал по шаткому мосту.

— Где наш слепой Кролик с часами? Маньяк! Ты нас что, кинул? — Шериф бежал, пока не уперся грудью в ладонь.

Маньяк опустил руку и спросил:

— Вы их просто убили и даже не изучили?

— Мы не в гребаной лаборатории, умник, — огрызнулся Шериф. — Нашел выход?

Маньяк указал на узкий технический провал в стене, уходящий вертикально вниз.

— Перегрелся? Вниз нельзя! — Шериф отшатнулся от перил, глядя на кипящий оранжевый океан. — Мы там сваримся заживо.

— Смотри внимательнее, — Маньяк дернул его за рукав, показывая на конденсат, покрывающий нишу. — Это воздухозаборник охлаждающего контура. Рядом должен быть обслуживающий спуск.

Шериф пригляделся. Действительно, лестница спускалась в бетонный колодец, отгороженный от литейной зоны толстой переборкой из огнеупорного кирпича. Он наклонился: оттуда потянуло мощным сквозняком и тухлой сырой вонью.

Капитан коснулся горячего, но не обжигающего поручня лестницы:

— В темпе танго, парни.

Он натянул рукава кожаной куртки на ладони, перехватил поручни и начал быстро спускаться в тесную бетонную глотку.

— Клянусь… — донеслось из глубины, — если выживем, нажрусь в сопли.

Маньяк нашарил первые две ступени и юрко скользнул следом.

Путана замешкался. Не потому, что испугался за прочность лестницы и не потому, что струсил перед молчаливой охраной.

Его взгляд зацепился за вражескую маску, всплывшую на поверхность металла. В выпуклом хроме качнулось иллюзорное отражение обгоревшей морды в копоти, с лопнувшей кожей и пустыми глазами. Путана схватился за толстовку, перепутав завязки с проводами, и шарахнулся назад.

Он ударился в стену. Рот наполнила слюна и полилась через край, когда Путана принялся вызывать кого-то по невидимой рации:

— М-м-ма… м-ма…

ПУТАНА

— Майор Стивенсон, Буйвол на связи. Цель захвачена. Готовы к эвакуации. Прием.

— Прием. Принято. Выводите своих ребят.

От грохота снарядов и воплей командиров ухудшился слух: все время мерещился шум. Слова Майора прорывались сквозь гул.

Рация зашипела, я повесил ее на ремень. Собрал бойцов, обстрелянных парней. Майор Стивенсон пришлет машины, погрузим трофейные боеприпасы и вернемся на полигон. Это я и сообщил составу.

Операция «Катаклизм» — пример чистой работы. Вошли на территорию врага перед рассветом. Тихо положили вражеский патруль, взяли за десять минут «крепость» — так называли оружейные склады валимистанцев, разбитые в старых храмах покинутых деревень. В бывшем винном погребе нашли ящики с чипами для зенитно-ракетного комплекса. Задача выполнена.

Я дал людям пару минут передышки.

Гул возрос. Его услышали все — начали озираться и задавать вопросы. Пыль на каменных плитах задрожала мелкой рябью. Бойцы дернулись и посмотрели в разные стороны.

Мы путали источник гула.

— Техника?

Не техника.

— Вертолет?

Нет.

— Новое оружие? Сверхзвуковое?

— В укрытие! — скомандовал я, затыкая ухо. — Угроза сверху… нет, снизу…

Звук не шел откуда-то конкретно. Он был в подошвах, в зубах, даже под ногтями. Секунду казалось, что сотрясается собственный череп. Завибрировала земля, мелко затряслись ящики со снарядами.

Я прислонился к стене здания и попытался связаться по рации с командованием:

— Прием. Буйвол на связи. Майор, тут какая-то… Пока выясняем природу явления. Действуем по протоколу десять-дробь-пять. Прием.

Связь пропала. Вместо нее шипел белый шум. Я переключал волны, но тишина. На миг мне показалось, что воздух перед храмом пошел волнами, как над раскаленной дорогой. Только солнце тут было ни при чем. Марево вздувалось то в одном месте, то в другом.

— Сэр, там что-то в небе! — заорал Риверс.

— Занять позиции! — гаркнул я. — Грин — крыша, Лентяй — найди безопасное место и вызови подкрепление, Риверс и Фишер — прикройте мне тыл, остальные держат периметр. Выполнять!

Все на местах. Контроль и порядок.

Я вышел на пустырь, держа ствол наготове. Небо треснуло. Горизонт на миг пошел ломаной линией. Свет дернулся, тени сместились, и меня опутала неестественная тишина. Отсутствие звука.

Я закричал — и не услышал себя. Собственный крик застрял где-то в горле. Чувствовал, как надрываются связки, но мир проглотил звук.

Поднялась песчаная буря. Ветер дул как попало: один вихрь крутился вправо, другой влево, третий стоял столбом на месте. Беззвучно завертелась вся деревня — камни, щепки, обрывки ткани, сухие кости. Песок не летел, как это бывает при нормальном природном явлении, а метался.

Я вскинул винтовку и выстрелил. Риверс с Фишером, свихнувшись, палили во все стороны. Они, как и я, ни черта не слышали. Как и я, не видели источника опасности и запаниковали. Риверс таращился в небо, будто там что-то зависло над нами. Фишер, наоборот, пятился от пустого дверного проема и палил в черный провал, словно оттуда вот-вот кто-то выйдет. Остальных бойцов я не видел. Я вертелся между двумя и не понимал, кто из нас троих видит ложь, а кто — правду.

У нас не было с собой противогазов. Мы не ждали химической атаки. Или биологического оружия. Ядерного.

Не было ничего, к чему нас готовили. К тому времени я уже был уоррент-офицером и считался лучшим инструктором по рукопашному бою в батальоне, но мой опыт сдавал перед неизвестностью.

Сначала мне самому показалось, что под бронежилетом кто-то шевелится. Будто по ребрам ползет раскаленная проволока. Я рванул ворот, едва не сорвав застежку, и в тот же миг увидел Риверса.

Он слетел с катушек первым. Бросил оружие на землю, игнорируя мои приказы, и принялся раздеваться. Оголившись, сорвал с себя нижнее белье, взялся за тактический нож и соскабливать кожу. По его гримасе я догадался, что он вопит.

— Риверс! — я рвал голосовые связки, но никто не слышал.

Всякого навидался на войне, терял братьев по оружию каждый день. Но даже в самых кровавых бойнях не сталкивался с подобным кошмаром. Семидневная осада Шер-Будана, резня в Рабатском ущелье и взятие Вальмира — никакая из операций не стояла рядом по уровню безосновательного безумия, которому поддались мы все.

Фишер пропал в облаке песка. Риверс соскребал ногтем роговицу. Я стрелял: непонятно куда и в кого, а когда кончились патроны, взялся за нож. Показалось, что прямо передо мной в буре образовался контур чего-то огромного, вырезанный из песка. Я ударил туда ножом и полоснул воздух.

— Давай, сука! Подойди ко мне, блядь! — в беспамятстве орал я.

Он не шел. Оно не шло. Что это? Что это идет? Идет ко мне?

КУДА ОНО ИДЕТ? ЧЕМ ОНО ИДЕТ? ЗАЧЕМ ОНО ИДЕТ?!

Панику затормозил какой-то хлопок. После него мир будто на секунду вернулся в норму: я услышал собственное дыхание, скрип песка на зубах, чей-то захлебывающийся вой. И от этого стало только хуже — значит, безумие было не сном. Остатки самосохранения диктовали отходить — я сделал шаг, второй и наступил в вязкую субстанцию. Фишер сполз по стене, оставляя на ней кровавый след.

У меня вытекло что-то из уха. Дезориентированный, я брел среди тел. Бронежилеты, разгрузки, штаны, белье — все валялось отдельно, будто людей сначала аккуратно распаковали, а уже потом убили. Голая кожа быстро покрывалась песком.

Сквозь полуобморочное оцепенение расслышал хрипящее:

— Отход! Отход!

Звук доносился откуда-то снизу.

Рация. Я не мог принять вызов. Потому что никакой рации на мне уже не было.

Как и бронежилета. Кителя, майки... Я раздевался на ходу, тупо шагая вперед.

В желтизне мелькнуло оборванное движение. Короткое «а-а», как от пронесшегося поезда, привело в чувство. Еще одно нагое тело шлепнулось передо мной. Однажды в детстве я выловил медузу в океане и побежал показать ее матери. Споткнувшись, уронил ее на раскаленный асфальт набережной.

Медузу расплющило, как соплю.

Снайпера по фамилии Грин тоже.

Мой мир исказился. Мне двадцать четыре года, шесть из которых я провел на войне, но я обделался как младенец. Буря не оседала. Полураздетый под палящим солнцем я шел в неизвестном направлении.

Не знаю как, но я покинул бойню. Сил не осталось. Рухнул в песок. Изнуряющая жара жгла обкусанные губы, сушила слезы, стягивала солнечные ожоги.

Я сидел посреди дороги, когда рядом затормозил ландарский бронетранспортер. Смутные воспоминания: ко мне бегут пехотинцы, читают мой жетон, докладывают о чем-то по рации. Я слышал гул, который постепенно обретал оттенки звуков. Мне дали пару глотков воды, чтобы я не вывернул все обратно. Отвезли на базу, а оттуда — в госпиталь КГР на нейтральной территории.

Там мне задавали вопросы, а я молчал.

В одну ночь медсестра наклонилась надо мной, чтобы поменять повязки, а я увидел, что у нее изодрана кожа и отслоена кровавая роговица. Масками на нее накладывались отрезанные лица моих бойцов… я заорал.

— А-А-А-А!!!

Я отбросил одеяло, чтобы куда-то бежать, но по итогу согнулся на краю кровати. Звеня бубенчиком и стуча когтями по полу, ко мне подбежал Джекс и полез лизать мне лицо.

Отдышавшись, похлопал пса по макушке.

— В-все хорошо, Джекс. П-ы-пы, — я выпятил челюсть, пытаясь произнести слово, — па-ыапе кошмар п-пы-приснился.

Джекс, беспородный десятилетний бродяга, заскулил в ответ. Он смотрел на меня большими черными глазами, приподнимая седые бровки треугольниками. Дожил. Меня собственный пес жалеет.

Раннее утро. Уже не усну — чуял, лягу на подушку, и кошмар вернется. Потерев веки, скомандовал Джексу следовать за мной и поплелся на кухню, где навалил ему корма, а сам выпил чашку черного кофе.

В узкое окошко пробивался свет фонаря. Я слышал, как выли голодные койоты и громко тусовались подростки на «Блэкроке» — так местная гопота называла парковку около одноименного городского парка. По ночам они дрифтили и пили пиво. От визга шин и хлопков выхлопных труб я иногда просыпался ни свет ни заря. Пошел бы разбираться с малолетками, но опасался потерять контроль и навредить им. Однажды ударил в забор, чтобы запугать пьяного пацана, а он споткнулся и рассек бровь. Пришлось его самого везти в травмпункт и врать, что тот упал с велосипеда. После этого завязал.

Вместо этого отправлялся на пробежку. Надевал потрепанные кроссовки, толстовку с капюшоном и уходил в темноту. Моя дистанция была не для рекордов — ровно шесть миль. Не больше. Кости, прошедшие войну и контузию, после пяти лет на гражданке начинали напоминать о старых переломах.

Раньше со мной бегал Джекс, но он состарился в последний год и не тянул темп. Я выгуливал его после пробежки.

Маршрут был всегда один и тот же: от моего района — бывшего рабочего квартала с заброшенными цехами — вверх по серпантину грузовой дороги к мысу.

Около обрыва я останавливался и подолгу смотрел на черную воду. Меня успокаивали огни нефтяных платформ, на которых работало много бывших валимистанцев.

Я не злой и не политик, просто ничего не понимал. Каждый день возвращался в прошлое, чтобы переосмыслить события, как советовал доктор Перкинс. Меня демобилизовали за полгода до мирового пакта. После мясорубки в пустыне я месяц провел в госпитале, но рвался на фронт, чтобы разобраться, что произошло с моими парнями. Я подделывал анализы и врал в психологических тестах. В итоге меня выписали.

Стивенсон вновь взял меня под крыло, но временно не доверял мне командование. Я не мог отдавать четкие приказы из-за заикания. На сложные миссии меня тоже не отправляли. Майор по-человечески относился к бойцам, не как к пушечному мясу. Я не был для него исключением.

Однажды среди солдат услышал байку, что валимистанцы обзавелись передовым оружием. Сверхлюдьми.

— Эти гады и летать могут, и огнем плеваться! — вещал лопоухий лейтенант Уиллсон. — Некоторые из них — телепаты и гипнотизеры. Могут внушить какие угодно мысли. Вот, например, Шпала, ты чего боишься?

Шпала, жуя ореховый батончик, ответил, что боится жирной задницы его мамаши, которая непременно сядет ему на лицо. Все заржали, я усмехнулся. Лезвие моего ножа лязгало по оселку.

— Она умерла еще пять лет назад, свинопас, — фыркнул лейтенант.

— О’кей, поправлю себя. Я боюсь жирной задницы твоей мертвой мамаши на своем лице.

— На твое свиное рыло даже бомжиха не сядет!

Мне хотелось приказать им замолчать, но заику не послушают и поднимут на смех. Один из офицеров помог, пригрозив, что «сам сядет каждому на лицо, кто что-то скажет про мать Уиллсона».

Посмеиваясь, мы молча наслаждались свободными минутами. Кто-то курил.

— Нет, если честно, — начал Шпала, — я хочу узнать продолжение. Вот боюсь я, чисто прикинуть, что на меня здание рухнет. Я, типа, погребен заживо, у меня переломаны конечности. Ну и что?

— Вот, брат, это еще только то, о чем известно твоему мозгу. — Уиллсон постучал по виску. — А сколько в нас потаенных страхов? Немерено. Представь, что один валимистанский ублюдок — сверхъестественный гад — псионик?

— Кто-кто?

Рука с ножом замерла, я поднял голову.

— Псионик — гад, способный влиять на разумы других. Он может внушить тебе что угодно, например, дикий ужас.

— А м-может заставить б-бежать и п-падать с к-крыши?

Все обернулись на меня. Только офицер отвел глаза.

— Наверное… Я не знаю, Буйвол.

— Так, все, привал окончен, девочки. — Это был офицер. — Кончайте наводить марафет. Вечернее построение через две минуты.

Бойцы потушили окурки, перешнуровали ботинки и разбрелись. Я тоже пошел, но меня остановила тяжелая рука офицера на плече:

— Понимаю, как тебе больно. Потерять столько своих пацанов за раз, из-за одного врага…

— Одного? — переспросил я, решив, что ослышался.

Офицер осмотрел меня с ног до головы и сочувственно выдохнул:

— В общем, не марай память о них во всем этом политическом дерьме, сынок.

Я не послушал офицера. Его слова дали мне повод для новых подозрений. Но как я ни искал гада-псионика, не нашел. Через пару недель сломал ногу со смещением, неудачно приземлившись с парашютом. Дурацкий закат моей военной карьеры — на крупную операцию меня так и не взяли. Для всех я остался «тем парнем, который побывал в мистической зарубке и выжил». Даже не командиром, просравшим отряд. И не охотником, что одолел гада. «Тем парнем». Он сошел с ума, тот парень, и плачет по ночам. Тот парень никому не смог отомстить и не в силах совладать с демонами внутри.

После окончания войны в СМИ просочились слухи о том, что свернули двадцатилетнюю резню как раз из-за угрозы сверхъестественного характера. Я смотрел документальный фильм, в котором утверждалось, что гады вышли из-под контроля валимистанских ученых. Экспериментаторы обратились к властям. Все могло вылиться в серьезную катастрофу, поэтому войну завершили в спешке и направили общие силы на истребление сверхлюдей.