Пунцовый шелк

1 января 1934 года

Дорогой Гленн,

Вот и наступил Новый год. Встретила я его у Гаскеллов. Непросто об этом писать, но это тяжелый для меня год. Стоит мне только подумать о том, что уже прошло двадцать лет с той Войны, которая забрала тебя у меня, как на глаза наворачиваются слезы. Невозможно представить, что целых двадцать лет, а мне по-прежнему кажется, что это было только вчера: мы с тобой сидим в большом дедушкином кресле у камина, смеемся, строим планы, ты заправляешь локон мне за ухо… И самое ужасное, что я никому не могу об этом рассказать, только тебе, дорогой Гленн, хотя тебя уже так долго нет на этом свете. Только бумаге.

Люблю ли я тебя по-прежнему? Не знаю. Как можно любить того, кто остался только в памяти, в воображении. Иногда мне кажется, что пора уже отпустить тебя, но чаще я думаю, зачем это делать, если все равно никого ближе тебя у меня на свете нет. Только ты понимал меня даже в молчании, как и я тебя. И почему-то я всегда была уверена, что нам не суждено быть вместе. Я часто вспоминаю тот роковой год, когда в Европе началась Война. Поначалу она казалась такой далекой, не имеющей никакого отношения к нашей жизни и к нашим совместным планам. Когда ты попросил перенести свадьбу, я что-то увидела в твоих глазах… какую-то тень… как будто ты был уже не здесь, не со мной в Айлсборо, а мысленно устремился в неведомые земли за океан. И я поняла, что не смогу тебя удержать, мой дорогой. Тебе никогда не надо было мне ничего объяснять. Я до сих пор иногда просыпаюсь с чувством невероятного отчаяния, что у меня не хватило решимости удержать тебя, но в таком случае – а я это знаю – ты бы меня никогда не простил.

Я знаю, что ты любил меня, что очень тосковал, я с трепетом храню и перечитываю все твои письма. Но еще я знаю, что ты оказался именно там, где и должен был быть, а что ты в итоге так и не вернулся, значит, так было предрешено.

Но что-то я расчувствовалась. Еще вчера вечером хотела тебе написать, как встретила Новый год, но была слишком уставшей, поэтому пишу только сейчас. Хотя у нас в Айлсборо мало что меняется, каждый следующий год похож на предыдущий. Иногда, когда я работаю в саду или сижу с вышиванием на веранде и вижу, как по лужайке движется солнечная тень, то буквально ощущаю, как сквозь меня проходит время.

Сад сейчас выглядит отвратительно. Как я писала ранее, у нас исключительно теплая и влажная зима в этом году. Не было белого Рождества, и на Новый год не выпало ни снежинки, только отвратительная морось. Отвратительно – наверное это самое подходящее слово для того, чтобы описать все, что со мной происходит в последние месяцы. Например, самочувствие моей матушки. Ей все никак не становится лучше, несмотря на все лекарства. Хотя на улице тепло, в доме очень сыро, и мне постоянно приходится топить камины, так что я начинаю опасаться, что угля и дров нам не хватит на всю зиму. И еще у мамы болит спина, болит так сильно, что иногда она кричит, когда поворачивается в кресле, и мне приходится по часу стоять и тереть больное место. Жаль, что мы не можем позволить себе пригласить постоянную служанку, только поденную уборщицу. Да и та все делает отвратительно. Вот я опять это написала. Миссис Ламонт, предыдущая уборщица, хотя бы драила плиту и пол на кухне, отмывала до блеска ванну, но она больше не работает, потому что ее дочь выходит замуж за владельца пилорамы Колина Прескотта. Ты его не помнишь, потому что он приехал уже после Войны, впрочем, ты и так не стал бы общаться с подобным персонажем. А новая уборщица миссис Грегсон вообще считает, что если она один раз пройдется тряпкой по серванту, то она уже убралась. Но пыль смахивать я могу и сама.

Прости, дорогой, я отвлеклась. Ты знаешь, как у меня путаются мысли, даже когда я их излагаю на бумаге.

На Новый год нас по традиции пригласили к Гаскеллам. Все как всегда, только старые друзья: сестры Норберт с мужьями, брат и сестра Макманусы, преподобный Симмз, доктор Оливер, еще должны были прийти Тремблтоны, но они почему-то не смогли. Я тоже едва не отменила визит. Матушке очень сильно нездоровилось, она наотрез отказалась выходить из дома, хотя Стюарт Гаскелл сказал, что сам приедет за ней на своем автомобиле или пришлет сына, но матушка уперлась и ни в какую. Ты же знаешь, какой она может быть упрямой. А после ужина она стала ворчать, что не хочет оставаться одна в доме, поскольку мало ли что с ней может случиться, пока я буду веселиться. Хорошо, что в микстуре, которую ей прописал доктор Оливер, содержится немного успокоительного. Конечно, обращаться с ней надо очень осторожно, чтобы не встряхнуть осадок, доктор мне все показал, как правильно наливать в ложку из бутылки. Зато всего через час после ужина мама уже спала сном праведницы.

Мне было немного боязно оставлять ее так, но я все равно собралась с силами, надела бархатное платье, уложила волосы, даже нанесла немного румян. Мне кажется, ты бы одобрил мой поступок. Не бог весть какая смелость – пойти к соседям праздновать Новый год. Наверное, если бы я не явилась, никто бы даже и не заметил, ведь все знают о мамином здоровье.

Пришлось надеть плащ и боты и даже взять зонт, потому что ближе к ночи пошел настоящий дождь. Как оказалось, дети даже не пришли на вечеринку, не было ни Лидии, ни Дерека. Хотя какие они дети? Дереку девятнадцать лет, Норма Гаскелл сказала, что на следующий год он собирается отправиться учиться в Оксфорд, в Англию. А Лидия поступила в какой-то женский колледж и теперь приехала домой на каникулы. Я разговаривала с матерью Лидии, она все еще не теряет надежды, что Лидия и Дерек все-таки поженятся, когда Дерек закончит учебу, а дочь «перебесится». Именно так она и сказала. Я плохо знаю Лидию и Дерека, но помню себя в их возрасте. И помню тебя, дорогой Гленн. Я сказала, что если кто-то принял решение уехать, то его ничем не удержишь. А Элли, сестра Анны, фыркнула и возразила, что тогда было другое время, сейчас в Европе абсолютно безопасно.

Анна тоже пришла одна без мужа, я спросила у нее, где Иен, а она только прикрыла глаза и печально улыбнулась, так что я поняла, что бедный Иен наверное опять напился, не дожидаясь вечеринки. Мне стало стыдно перед Анной, что я допустила бестактность.

Потом Гаскеллы стали разливать напитки, но я отказалась, потому что не очень хорошо переношу алкоголь, ты же знаешь. Только бокал шампанского в полночь, и я уже почувствовала, что мне лучше присесть. Доктор Оливер вскоре тоже стал собираться и отвез меня домой.

Мне удалось проскользнуть тихо-тихо, чтобы не разбудить матушку, так что я быстро освободилась из платья, вознесла молитву Господу и заснула, глядя в твои глаза на том портрете, что ты подарил мне на прощание. Я знаю, что ты смотришь на меня с Небес, и однажды мы встретимся Там.

Глава 1

В среду 28 сентября 1964 года Лидия Сойер после тридцати лет отсутствия вернулась в дом своего детства.

Дом находился в Айлсборо, пригороде Рочестера на севере штата Нью-Йорк на берегу живописного залива озера Онтарио. Несмотря на все опасения, оказалось, что ни городок, ни сам дом практически не изменились. Было заметно, что за особняком хорошо следили, меняли оконные переплеты, подкрашивали фасад, латали крышу. Да и мебель возможно была другая, но очень похожая на ту, что Лидия помнила с детства – в солидном викторианском стиле. Массивные деревянные стулья с прямой спинкой чередовались с пузатыми ситцевыми диванами, очевидно не раз перетянутыми заново, а оклеенные потускневшими обоями стены загораживали комоды, серванты и высокие напольные часы. Несколько мрачный фон слегка оживляли светильники от «Тиффани» и немного причудливых вещичек в стиле ар-деко. Почти ничего послевоенного в интерьере не было.

Лидия прошлась по обеденному залу и гостиной, распахивая тяжелые гардины. Комнату залил мягкий осенний свет, хлынувший сквозь высокие окна, выходящие на еще зеленую лужайку, которую обступили уже успевшие покрыться буйными красками деревья. Клены, ясени, лиственницы, вязы – во всей красе, словно с палитры излишне жизнерадостного художника. За деревьями угадывалось озеро. Точнее Лидия знала, что оно находится там за рощей, она даже помнила тропинку, по которой можно срезать путь до берега, и с трудом подавила желание немедленно переобуться в прочные удобные ботинки и побежать в том направлении.

Осень с раннего детства была для Лидии самым любимым временем года. Уже не жаркие, но солнечные дни, прозрачный воздух, весело шуршащая листва, треск костра из опавших сучьев и усохших веток, рыбалка с отцом с лодки или с мостков, пока на кухне кипят чаны со свежим сиропом или джемом… А за этими радостями все отчетливее маячит День Благодарения, а потом и Рождество, ель и омела, растопленный камин. И, если повезет, на несколько недель, а то и на пару месяцев выпадет достаточно снега, чтобы лепить снеговика, кататься на санках или на коньках по замерзшему пруду. Лидия даже улыбнулась, то ли от приятных воспоминаний, то ли от мысли, что все эти ощущения еще могут вернуться. Она никогда не понимала, как люди могут жизнь без смены сезонов в климате, где круглый год почти один и тот же пейзаж, только идет дождь или светит солнце.

Вот ее младшая сестра Кейтлин как раз не выносила снега и холода. Хотя она и жила в основном в Нью-Йорке, но благодаря деньгам мужа постоянно путешествовала, причем по южным краям: Флорида, Багамы, Гавайи, Лазурный берег… Лидия вспомнила, как отреагировала сестра на новости о том, что она сняла дом в Рочестере, и настроение у нее еще сильнее улучшилось.

«Наверное, я впервые за этот год что-то сделала правильно», – подумала Лидия.

***

Весь последний год Лидия Сойер привыкала к новому статусу вдовы. Хотя еще не весь год – первая годовщина смерти ее мужа Джорджа Сойера, с которым они прожили почти тридцать лет вместе, должна была наступить 17 октября, и Лидия даже занесла эту дату в настольный календарь, куда записывала текущие дела, хотя понятия не имела, что надо делать на эту самую годовщину.

Съездить к мужу на кладбище? Но Лидии никогда не нравилось театрально скорбеть у безмолвного надгробия, а люди, которые разговаривали с холодными камнями, прикидываясь, будто общаются с живыми людьми, вызывали у нее недоумение. К тому же Джордж был похоронен на кладбище Нового Ханаана в штате Коннектикут, а тащиться в такую даль ради бессмысленного ритуала Лидия точно не собиралась.

Можно было бы организовать семейный обед, пригласить их с Джорджем взрослых сыновей. Но Лидии не хотелось возиться с готовкой, да и мальчики, насколько она знала, очень заняты: старший, Пол, трудится младшим брокером на Уолл-Стрит, а Брендан скоро заканчивает интернатуру в Балтиморе и мечтает о том, чтобы получить статус резидента. Никто – даже Кейтлин – не потащится к Лидии в Рочестер. И это очень хорошо.

Просто прекрасно. Когда Джордж Сойер неожиданно умер от инфаркта, упав прямо на железнодорожной платформе по дороге на работу, вскрылись некоторые неприятные «мелочи», которые он скрывал от своей жены. Например, просроченную страховку и то, что дела в его фирме последнее время шли не блестяще. Лидия в то время работала в «Нью-Ханаан Газетт» заместителем главного редактора – должность скорее была почетная, а зарплата символическая, но все равно для нее стало болезненным ударом, когда владельцы газеты довольно бесцеремонно от нее избавились, прикрываясь тем, что женщине нужно время для траура по покойному мужу. В итоге Лидия решила не просить никого о помощи, а сжать зубы и разобраться с проблемами самостоятельно. Она продала долю Джорджа его партнером за ту цену, которую они предложили, выставила на продажу дом в Коннектикуте, отдала долг банку, а на оставшиеся деньги купила старый дом в Дулуте, штат Миннесота – подальше от воспоминаний, подальше от лицемерных соседей, подальше от излишне заботливой сестры.

И это решение едва не привело Лидию к катастрофе – к финансовой, а то и хуже, потому что женщина почти потеряла свои последние деньги, к тому же подозревалась в убийстве. К счастью, для нее все закончилось неплохо, и теперь по совету консультанта, присланного зятем, она поместила капитал в стабильные облигации. К тому же пообещала не предпринимать никаких крупных денежных операций, не посоветовавшись вначале с мистером Симпсоном, этим самым финансовым консультантом.

Однако из всей этой истории Лидия вынесла единственное твердое заключение – хватит с нее Миннесоты. Может, в Дулуте и живут прекрасные отзывчивые люди, некоторые из которых стали ее друзьями, но Лидия никак не могла представить, чем будет заниматься в этом краю короткими зимними днями и суровыми снежными ночами, не имея никакой цели в жизни или даже хобби.

Что же ей делать – отправиться посмотреть мир? Интересно, куда, если сейчас повсюду то революции, то военные конфликты, то какие-то волнения. Да и в любом случае, ей не на кого оставить Поршу, персидскую дымчатую кошку.

Решение, посетившее Лидию однажды вечером, вызревало все лето – она вернется в Рочестер. Конечно, на этот раз не будет покупать никакую недвижимость, просто арендует коттедж с октября по май, а затем подумает, что делать дальше. Она написала в маклерскую контору Айлсборо, тихого и респектабельного пригорода Рочестера, заявив, что ее интересует аренда дома именно в этом районе. Знакомый экономический журналист из «Чикаго Трибьюн» навел для Лидии справки и сообщил, что сам Рочестер значительно изменился со времен ее детства – в городе строились заводы по производству бытовой техники и электроники, создавались рабочие места, население увеличивалось, на месте лесных массивов возникали новые жилые кварталы. Но Айлсборо, отделенный от метрополиса живописным заливом, который обеспечил ему изолированное, почти «островное»1 местоположение, по-прежнему оставался сонным приютом викторианских домов с деревянными балконами и эркерами, скрытыми за кустами жасмина, тенистыми аллеями и ровно подстриженными живыми изгородями.

Пригород пользовался большим спросом в летний сезон, поэтому местный маклер, мистер Данби, ожидаемо обрадовался, узнав, что клиентка желает поселиться там в самые «мертвые» месяцы. Он тут же выслал Лидии по почте все предложения об аренде, естественно, после провала с Миннесотой она больше не собиралась полагаться на одни только каталожные фотографии и описания, а планировала самой совершить путешествие на самолете, благо недалеко от Рочестера располагался местный аэропорт, поездить по округе, осмотреться… Планировала – пока не увидела среди объявлений фотографию старого семейного дома на Тара-лейн. На всякий случай она проверила адрес. Все совпадало. И особняк выглядел практически таким же, каким его запомнила Лидия.

***

В этом доме прошло все ее детство вплоть до отъезда в колледж, и спустя тридцать лет Лидия по прежнему пребывала в убеждении, что это детство было счастливым.

Насколько она помнила, ее семья никогда не была богатой, но в Рочестере, а особенно в Айлсборо богатством было кичиться не принято. Большой дом на Тара-лейн достался им в наследство от родителей матери, а те, кажется, унаследовали его еще от своих родителей. Как и положено старым особняками, в нем все время что-то ломалось, отваливалось и рассыхалось, но ее отец с энтузиазмом сам занимался ремонтом, в чем Лидия ему охотно помогала. Также они работали вместе в мастерской, восстанавливали мебель и сами строгали лодку, на которой летом плавали по озеру. Все эти занятия глубоко не одобряла мать Лидии, а также две ее тетки – одна, незамужняя, продолжала жить с ними в доме, она скончалась незадолго до того, как Лидия поступила в колледж, а вторая вышла замуж, но все равно находила время постоянно торчать у них дома, чтобы поучать племянниц. И все три женщины с неослабевающим энтузиазмом шпыняли отца Лидии, тихого нескладного человека, который, кроме столярных работ имел только одну страсть – он увлекался математикой. Когда-то он даже изучал математику в университете, но почему-то не продолжил научную карьеру, хотя постоянно выписывал журналы, вел переписку с другими учеными и даже сам опубликовал несколько статей. К большому своему сожалению отец так и не смог заинтересовать но одну из дочерей точными науками, но он решительно поддержал Лидию, когда она заявила, что хочет продолжить образование и стать журналисткой, и даже где-то нашел денег на оплату обучения.

Лидия не была идеалисткой и достигнув подросткового возраста, догадалась, что у отца была еще и третья страсть – к бутылке. Причем с годами он выпивал все больше. Она знала, что одна бутылка постоянно припрятана у него в кабинете, а еще одна – в мастерской, и уединяется он там не столько для того, чтобы поработать на верстаке или поразмышлять над очередной теоремой, сколько для того, чтобы прильнуть к источнику бодрости. И что с того, думала тогда Лидия. Любой бы спился на его месте, когда мать постоянно ноет, что она достойна лучшей жизни, а тетки ее подзуживают и настаивают, чтобы зять «пристроился к какому-нибудь делу». К тому же отец Лидии не был буйным алкоголиком. И не терял человеческий облик. Даже после отмены Сухого закона он мог пропустить всего несколько рюмок в баре с друзьями, потом твердым шагом дойти до дома и запереться в кабинете, откуда выходил наутро тихим, немного опухшим и очень смущенным.

Шестнадцатого марта 1934 года отца Лидии насмерть сбила машина, когда он возвращался вечером из бара «Сигнальщик». Свидетели показали, что он выпил больше обычного, но все еще твердо стоял на ногах и поэтому ни у кого не возникло сомнений, что он сам доберется до дома. Хотя было еще сравнительно рано, около восьми вечера, над озером уже сгустились сумерки, а участок Хэйзел-роуд, которая, изгибаясь, вела к шоссе номер 30, которое спустя год стало частью 104-й трассы, в этом месте был слабо освещен. К тому же еще с обеда зарядил дождь, который продолжался до самой полуночи. Видимо, все эти факторы и привели к трагическому происшествию. Отец Лидии был нетрезв и случайно вышел на середину дороги, старый рыбацкий плащ с капюшоном загораживал ему обзор, так что он просто не заметил машину, гнавшую в сторону шоссе. Злополучного водителя-лихача так и не нашли. Полицейские опросили владельцев окрестных заправок и гаражей, не заметили ли они подозрительную машину со следами вмятин, но никто ничего подобного не видел. В конце концов следователи решили, что автомобиль был в этих краях проездом и давно покинул штат, а дождь смыл следы крови. Человек мог даже не остановиться, решив, что он сбил животное.

Для Лидии смерть отца стала горем, которое ей было не с кем разделить. Когда она спешно вернулась в Айлсборо из колледжа, то обнаружила полный дом незнакомых ей людей, занятых тем, что утешали ее мать. Та отказывалась покидать спальню, целыми днями глотала успокоительные, причитала, что не хотела отпускать мужа в «Сигнальщик» в тот злополучный день. Говорила, что не знает, как жить дальше, что же будет теперь с ней и маленькой Кейтлин. О Лидии даже никто и не вспомнил.

Девушка вернулась в колледж, а менее чем через год узнала, что мать благополучно продала семейный дом и участок и переехала с младшей дочерью в Нью-Йорк в «миленькую квартирку в Верхнем Вестсайде, которую ей любезно предоставил один из настоящих старых друзей». И хотя теперь они жили в одном городе, общаться им было практически не о чем.

А спустя несколько месяцев Лидия познакомилась с Джорджем Сойером, и ее жизнь приобрела совсем другой вектор.

4 января 1934 года

Дорогой Гленн,

Я не писала несколько дней, потому что не было ни сил, ни времени. Матушке стало гораздо хуже. Вначале я подумала, что она как-то узнала о том, что я все-таки ходила на новогоднюю вечеринку и оставила ее одну, и теперь меня наказывает.

Она уверяет, что я плохо прикрыла окно в ее спальне, и сквозняк так сильно продул ей спину, что она совсем не может шевелиться, даже встать с кровати. Я снова пригласила доктора Оливера, он прописал компрессы и сказал увеличить долю микстуры. Моя подруга Элли Норберт (теперь она по мужу Стокли) считает, что мама симулирует, чтобы привлечь мое внимание. Элли всегда все знает лучше всех, ты же помнишь ее. Замужество придало ей еще больше самодовольства, хотя бедняга Нэд Стокли такого явно не заслуживает. Грешно такое говорить, что я рада, что у них нет детей. Представляю, каково было бы бедным малюткам. Элли вовсе не выглядит из-за этого несчастной, она постоянно твердит, что отдает все силы Господу, супругу и дочерям своей младшей сестры.

Мысленно я опять обращаюсь к тебе, дорогой Гленн. Сейчас смешно вспоминать, но когда закончился мой траур, Нэд Стокли стал ухаживать за мной. Конечно, тогда я не могла тебе об этом написать, мне даже невыносима была сама мысль, что другой мужчина может своей теплой рукой взять меня за руку, когда твои кости лежат в холодной земле, а душа пребывает в Ином мире.

Матушка была весьма недовольна, она не хотела, чтобы я носила траур дольше, чем требуют приличия. Маме не слишком нравился Нед, но она очень хотела выдать меня замуж. Наверное, так бы и случилось, будь Нэд чуть порешительнее. Но он так и не сумел приблизиться ко мне, и все слова, которые мы должны были произнести, повисли между нами в воздухе. Я была рада, когда его мучительные визиты в наш дом прекратились. А потом я узнала, что он сделал предложение Элис Норберт. Не знаю, как все между ними сложилось, но почему-то уверена, что это Элис первая запустила крючья в Нэда и не успокоилась, пока не подтянула его на них к алтарю. Бедный Нед. Что-то у меня сегодня настроение злословить.

Наверное это из-за того, что Элис сказала о моей матушке. Между тем я вижу, что у нее боли настоящие, даже слезы на глазах выступают, и в эти мгновения мне так ее жалко, что я совсем забываю, за что на нее злилась.

Глава 2

Наконец к концу сентября все формальности были улажены, и Лидия перебралась из Дулута в Рочестер. Владелец агентства недвижимости, мистер Данби, принял ее в своей конторе с подготовленными документами, а потом сообщил, что они могут вначале осмотреть дом прежде, чем подписывать договор аренды. Он сказал, что может отвезти клиентку на своей машине.

– Не надо, – замялась Лидия. – Мне бы хотелось поехать туда… в одиночестве.

– Но как же так? – нахмурился Данби. – Я должен вам все показать. Кухню, спальни, котельную. Это довольно большой дом, я, честно говоря, удивлен, что вы выбрали именно его. Или ваша семья приедет позже?

– Нет… хотя… может, дети приедут на Рождество. Им это будет интересно. Видите ли, мне хорошо знаком этот дом. Наверное я сама могла бы вам провести по нему экскурсию, – усмехнулась Лидия. – Я в нем выросла.

– Вы в нем… что? Хм, хм, интересно. Подождите, – агент несколько секунд всматривался в лицо женщины. – Господи, неужели Лидия? Лидия Боннар?

– Да, это я. Только теперь я Сойер.

– Конечно. Сколько же лет прошло. Я Реджинальд. Реджи Данби.

Лидия сообразила, что агент приблизительно ее ровесник и всю жизнь провел в Рочестере. Вот только фамилия Данби даже в сочетании с именем Реджи ничего ей не говорила.

– Извините, – развела она руками.

– Ну, мы встречались несколько раз на городских танцах и на катке. Впрочем, неудивительно, что вы меня не помните, у нас были разные компании. Я вырос в северной части за Фуллем-драйв.

– Поселок прислуги, – брякнула Лидия, повинуясь внезапному воспоминанию, но тут же прикрыла рот рукой. – И снова простите. Так сложно возвращаться в родные места, где не была много лет. Все время попадаешь в неловкие ситуации.

– Понимаю. Хотя я никогда не уезжал из Рочестера. И поселка прислуги уже давно не существует. Там сейчас роскошные современные виллы.

По тону Данби Лидия поняла, что одной из них владеет он сам.

– Так что, мистер Данби, мне… не нужна экскурсия. Может, мы просто подпишем бумаги и вы дадите мне ключи?

– Конечно, – сухо ответил агент. – Если у вас будут какие-то вопросы, можете позвонить мне или моему помощнику.

Кажется, он решил, что Лидия снова отвергла его общество по классовым соображениям. Она поспешила исправить ситуацию.

– Вообще-то, мистер Данби, у меня есть один вопрос. Скажите, почему дом сдается?

***

– Вы помните семью, которая купила у вас особняк в 1935 году? – спросил Данби.

– Совсем не помню. Я, честно говоря, никогда не знала, кому мать продала дом. Я тогда училась в колледже, мама просто поставила меня перед фактом, что она не хочет больше жить в Рочестере. Поскольку дом принадлежал ей, моего мнения никто и не спрашивал.