Дочь Авраама

Глава 11

– Что вы делаете здесь? – напустился на меня Вирджил Гаррисон, когда ведьма-блондинка вернулась и проводила меня в отдельный кабинет. – Я же совершенно четко сообщил Пиппе, что могу встретиться с вами вечером после семи.

– Я работаю на мисс Роббен, но выполняю свои обязанности так, как удобно мне. А мне удобнее было встретиться с вами как можно скорее, к тому же я хотел бы побеседовать с другими сотрудниками комитета.

– Но зачем?! Какое мы имеем отношение к этому… происшествию.

– Абрахама Рэйми убили в десяти минутах ходьбы от вашего офиса. Его дочь утверждает, что он был активным работником вашей организации, хоть и не публичным. Она предполагает, что его смерть могла быть связана с вашей деятельностью.

– Глупая девчонка, – Гаррисон вцепился руками в курчавые волосы.

Хотя было заметно, как он нервничал, выглядел директор комитета все равно очень импозантно. Хорошо скроенный серый костюм облегал спортивную фигуру, лицо цвета кофе с молоком было гладко выбрито, а на пальцах, нервно пробежавших по тугим колечкам черных волос, я заметил профессиональный маникюр.

– Эйб сотрудничал с нами много лет, – продолжил он спокойным тоном с поставленной телевизионной дикцией. – Он начал бороться за права черных еще подростком в Алабаме, но вынужден был бежать на запад, когда там был выписан ордер на его арест. Потом после ранения на флоте он на некоторое время отошел от нашего дела. Но лет десять назад вернулся и предложил свои услуги. Естественно, на безвозмездной основе. Комитет существует в основном за счет пожертвований и взносов, мы лишь некоторым сотрудникам можем платить зарплату. Остальные работают добровольно. Эйб, конечно, не мог появляться на публике из-за своего увечья. К тому же он часто пропадал и… впадал в запои. Но нам годится любая помощь.

– Какие именно задания выполнял мистер Рэйми?

– Господи, вы так говорите, будто мы какой-то кружок террористов. У нас обычная политическая организация. Большей частью мы занимаемся бумажной работой: подаем петиции в городской совет, принимаем жалобы на нарушение прав чернокожего населения, раздаем листовки… Эйб работал курьером. Например, забирал заказы из типографии. Также занимался техническим обеспечением наших мирных митингов. В общем, выполнял мелкие работы. Иногда дежурил на телефонном коммутаторе. Не знаю, почему Пиппа вбила себе в голову, что его смерть как-то могла быть связана с комитетом. Она очень романтичная, такая же, как ее мать. Когда несколько лет назад Эйб рассказал дочери, что работает в ЮЗКЗГС, она очень воодушевилась, стала гордиться отцом. Даже приходила в комитет и тоже предлагала свою помощь. Но у девушки оказалось слишком много других дел. Стэнфорд, ухажеры, теннис, дедушкины приемы. Я ее не осуждаю, Пиппа с детства принадлежала другому миру. Но она делает регулярные пожертвования, как я понимаю, с согласия бывшего сенатора Роббена. Для нас это тоже существенно.

– Мисс Роббен сказала, что вы часто получаете письма с угрозами.

– Ну естественно, как и любая общественная организация. К тому же расистов хватает и в Лос-Анджелесе, и у них есть свободное время, чтобы присылать нам свои любезные пожелания. Все подобные письма мы подшиваем и отдаем нашему юрисконсультанту. Он пишет заявление в полицию, но не могу сказать, чтобы они там хоть раз среагировали. Иногда на наших сотрудников нападают во время митингов или раздачи листовок. Это ужасная реальность, с которой мы сталкиваемся сегодня ради того, чтобы наступило прекрасное будущее. Но я не понимаю, как угрозы деятельности комитета могли быть связаны со смертью Эйба.

– Рэйми приходил в ваш офис в вечер, когда его убили? – спросил я прямо.

– Нет, я уже отвечал на этот вопрос Пиппе. Именно поэтому я просил ее не впутывать комитет в расследование. Мы не видели Эйба до этого около полугода с прошлого лета. Он исчез, никого не предупредив. Поскольку он работал у нас бесплатно, то не было повода его разыскивать. Как я говорил, Эйб и раньше мог пропасть на некоторое время из-за своих… проблем.

– Где вы сами были вечером четвертого января, сэр? Например, в девять часов?

– Что? Вы меня подозреваете?

– Нет. Но было бы неплохо, если вы сможете вспомнить. Лучше ответить на мой вопрос, чем разговаривать с полицией.

– Вы сами говорите, как коп, – проворчал Гаррисон. – Я отлично помню вечер, когда убили Эйба. На следующий день мы готовились к митингу, увидели полицейское оцепление в парке, а через пару дней позвонила Пиппа и рассказала, кого именно там убили. В тот вечер я ушел из конторы в шесть, потому что в половину седьмого у меня была назначена встреча в мэрии. Она продлилась до девяти, а потом я отправился на ужин с одним важным спонсором. Вам нужно подтверждение? Свидетели? – издевательски спросил он.

– Значит, вы не можете утверждать, что Рэйми не заходил в контору после вашего ухода. Кто оставался здесь в это время?

– Подождите, вы что серьезно пытаетесь втянуть комитет в это дело? Какие у вас основания?

– Скажем так, я не верю в совпадения. Рэйми лишился квартиры и побирался по ночлежкам Армии Спасения. Почему он пришел ночевать в парк, который в двух шагах от вашего офиса. К тому же в его кармане были обнаружены несколько ваших листовок. Разумно предположить, что в час нужды Рэйми пришел за помощью по знакомому адресу. Здесь ему могли ссудить немного денег, найти жилье. Я так понимаю, что за годы работы Рэйми обзавелся тут каким-никаким друзьями.

– Я не знаю, – растерянно пожал плечами Гаррисон. – Наша секретарша и телефонистки уходят обычно до шести вечера. Миссис Бэнкс немного позже, это делопроизводительница офиса, вы ее встретили в приемной. Хотя вообще на ней тут все держится, она одна из самых ценных наших волонтеров. Все остальные работники уходят, как правило, не позже семи, если нет какой-то срочной работы.

– Именно поэтому вы хотели встретиться со мной сегодня в половину восьмого? Чтобы я не расспрашивал остальных сотрудников?

– Нам нечего скрывать, – замахал Гаррисон наманикюренными руками. – Я просто думал, что смогу в спокойной обстановке объяснить вам ситуацию. А в итоге вы меня оторвали от важного совещания.

– Так вы можете вспомнить, кто оставался в конторе четвертого января после вашего ухода? Или мне самому задать этот вопрос вашим коллегам?

– Вы обещаете, что не будете впутывать в это дело полицию? – спросил Гаррисон после минутного раздумья. – Уверяю вас, сэр, никто из комитета не имеет отношения к убийству Рэйми. Он мог действительно прийти сюда вечером, увидеть закрытые двери. А листовки лежат в специальном ящике прямо у входа в здание.

Тем не менее Гаррисон проводил меня в совещательную комнату, где за длинным столом сидело несколько раздраженных мужчин и две женщины. К моему удивлению далеко не все из присутствующих были неграми.

Я был представлен поочередно Освальду Пуатье, казначею комитета, юрисконсульту Эндрю Бернстейну, волонтерам Анхелю Эскобару и Барбаре Кольер, кандидату в городской совет Джорджу Слоану, организатору митингов Юингу Джексону, координаторше сбора пожертвований Тесс Стоктон и пресс-секретарю Уитмену Бертону.

Все они знали Эйба Рэйми, кроме мисс Кольер, которая пришла в комитет всего три месяца назад. Все были потрясены его смертью. Никто из них не видел мистера Рэйми четвертого января. Джексон и Бертон в тот вечер оставались в конторе почти до полуночи, прорабатывая детали предстоящего мирного митинга, но они были абсолютно уверены, что к ним в это время никто не заходил, тем более, что входную дверь здания швейцар после восьми вечера запирал на замок, так что войти и выйти могли только сотрудники с собственными ключами.

Миссис Делайла Бэнкс, а именно так звали пергидрольную мегеру из приемной, после настойчивой просьбы Гаррисона также согласилась ответить на мои вопросы. Обе секретарши и телефонистка на коммутаторе покидали свои рабочие места в половину шестого вечера. Сама миссис Бэнкс обычно задерживалась до шести, иногда до начала седьмого, сортируя бумаги и заодно отвечая на телефонные звонки. Вечером четвертого января до самого ее ухода никто подозрительный в контору не приходил и не звонил, Эйба Рэйми она сама не видела много месяцев и вообще считает крайне возмутительным, что я подозреваю сотрудников комитета в причастности к его смерти только потому, что они тоже чернокожие.

Мне все-таки удалось усмирить ее праведное негодование и лично спросить о том вечере прекрасную Рут Фрейзер и чернокожую телефонистку средних лет, отзывающуюся на имя Каллиопа Пьюфрой. Рут сообщила, что каждую пятницу работает только полдня и исключений не делает, потому что у нее занятия в вечерней школе. Миссис Пьюфрой в тот вечер задержалась почти до восьми, поскольку накануне митинга было много звонков от волонтеров, но потом она почувствовала, что устала, к тому же не хотела возвращаться домой слишком поздно, поэтому попросила Бертона и Джексона самих подходить к телефону и поспешила на автобус.

Глава 12

Я был уверен, что они в этом комитете что-то скрывают, но только не мог понять, что именно и по какой причине. Предположим, Рэйми все-таки приходил вечером в контору – и что тут такого? Если он пришел поздно, то застал только Джексона и Бертона, а те почему-то сговорились убить Рэйми. Каким-то образом выманили в парк, а затем один из них заколол старину Абрахама раскладным ножичком.

Бред какой-то. Тем более, что оба молодых человека не показались мне кровожадными психопатами. Юингу Джексону было около тридцати, комплекцией он напоминал университетского раннинбека15 (коим наверное и был в колледже), шоколадное скуластое лицо украшали очки в черепаховой оправе и длинные бакенбарды. Мистер Джексон выглядел очень собранным и компетентным и я подумал, что работу в комитете он использует не столько для борьбы за права всех черных братьев, сколько для продвижения собственной политической карьеры.

Уитмен Бертон был его полной противоположностью. Очевидно названный в честь величайшего американского поэта, он оправдал свое имя и стал законченным гуманитарием. Невысокого роста с узкой грудной клеткой и почти детским личиком, по которому сложно было определить его настоящий возраст (в диапазоне от восемнадцати до тридцати пяти). Я так и видел, как он смело выстукивает на своей машинке речи для Гаррисона, где повторяются такие слова как «доколе» и «мы требуем».

Найдя дайнер с телефонной кабинкой, я позвонил Маркусу Ван Ренну в его университетскую квартиру, чтобы пригласить на ленч. Как и предполагал, Маркус никуда не уехал на каникулы, а сидел дома, корпя над своими «малыми елизаветинцами» или другими мертвыми поэтами. Он с радостью принял мое приглашение, сообщив, что будет свободен в половине второго.

У меня еще оставалось время, чтобы доехать до последнего жилища Рэйми на Лорел-стрит в южной части Лос-Анджееса, в Хантингтон-парке, традиционно считавшегося черным районом.

Зайдя в полутемный подъезд старого четырехэтажного здания со скрипучими полами и облупившимися стенами, я разыскал квартиру домовладелицы. На стук вышла полная негритянка с глазами навыкате, одетая в замызганное домашнее платье.

– Миссис Браунсвик?

– Ну я. Чего надо? Желаете снять комнату?

Я опешил. Изначально я боялся, что домовладелица примет меня за очередного полицейского и захлопнет дверь перед моим носом, а затем позвонит адвокату, раз в суде сейчас рассматривается против нее дело о мошенничестве. Но я и подумать не мог, что настолько поистрепался внешне, что в глазах этой опытной леди сойду не за копа, а за потенциального жильца ее ночлежки.

А чего ты хотел, спросил меня внутренний голосок. Сто лет не покупал себе новых костюмов, стрижешься раз в месяц за доллар пятьдесят девять центов, а твоя настоящая квартира не слишком отличается от здешних апартаментов, разве что состоянием здания и чуть более приличным районом.

– Нет. Меня зовут Дуглас Стин, я частный детектив. Работаю по поручению родственников Абрахама Рэйми.

– И что? – подбоченилась миссис Браунсвик. – Я все сказала легавым. Уж они попили моей крови. Чего эти родственнички хотят от меня, денег? Так я сказала: эти чеки едва покрыли плату за комнату, когда Эйб съехал. Он не предупредил об отъезде, а я держала его комнату, понимаете, мистер. Должна же я была компенсировать ущерб. Я так и сказала легавым, слышите.

Я понимал едва ли половину того, что она говорит, не только из-за резкого негритянского выговора, но еще потому, что у миссис Браунсвик отсутствовала половина верхних зубов.

– А вещи Рэйми? Родственники интересуются их судьбой.

– Да какие там вещи! Одно барахло. Старый костюм, стоптанные ботинки. Какие-то письма, бумажки. Я все запихнула в его чемодан и снесла в кладовую. Но не мог же этот чемодан там стоять вечно, а? Слышите меня? Как это будет выглядеть, если я буду складывать все вонючие чемоданы от жильцов, которые сбегают, не заплатив. Хотите, я покажу вам эту кладовку, мистер? Там развернуться негде, когда мне нужно что-то достать, то приходится выходить задом, слышите меня?

– Значит, вы просто выкинули чемодан Рэйми на помойку?

– И что? Он полгода за ним не приходил, а я сейчас вам покажу мою кладовку, мистер.

– Не надо. Я понял, что вам приходится выходить из нее задом. Скажите, а скрипка Рэйми тоже была в этом чемодане?

– Скрипка?! Не знаю ни о какой скрипке, мистер. Нет, знаю, что у Эйба была скрипка, он даже пробовал вначале на ней пиликать в своей комнате, но я твердо сказала, что у меня приличное заведение и этих кошачьих концертов тут не надо. У меня все твердо, мистер – ни женщин, ни орущих детей, ни пьяных песен. Если кто-то устроит шум или драку, сразу вылетает. Я так на суде и скажу, подумать только – они решили выставить меня мошенницей. Это была плата за комнату, так им и передайте!

– Значит, у Эйба была скрипка, но вы не знаете, куда она делась? – терпеливо спросил я. – И вы не выбрасывали ее и не продавали?

– Продавать! Я?! Вы меня обвиняете в том, что я продала чужую скрипку?! Каков наглец. И родственнички эти хороши. Полгода об Эйбе не вспоминали, а теперь нате, требуют с меня его имущество. Да я в любом суде поклянусь, вот те крест, чтобы меня черти разорвали, а покойная мать пришла за мной из могилы, если Эдна Браунсвик хоть раз продала чужую вещь! Не знаю, куда Эйб дел эту чертовую скрипку. Может, отнес туда, где ему разрешали пиликать, например, к этой богатой белой леди, которая сюда приходила.

– Рэйми навещала белая леди?

– А я что говорю или у вас вата в ушах, мистер? Почти год назад приезжала в начале прошлого лета, вся такая из себя королева. Я ей – тут вообще-то женщины не шастают в комнату к мужчине, какая бы ты фифа из себя не была, а она мне – у меня личное дело к мистеру Рэйми, вас, мол, это не касается. Видно, такая привыкла командовать, небось дом у нее полон черных слуг. Только вот я не из этаких, меня на испуг не возьмешь, рабство давно отменили, милочка. Я ей тогда сказала, эй ты…

– Так эта леди прошла в комнату к Рэйми?

– Да, – мрачно ответила миссис Браунсвик.

– Она не представилась?

– Ой, боже мой, эта фифа наверное полдня в себя не могла прийти от того, что вообще со мной заговорила. Я ей – …

– А вы не знаете, о чем они разговаривали с Рэйми?

– Эй, мистер, да за кого вы меня принимаете? Чтобы Эдна Браунсвик подслушивала под дверью, да пусть мой покойный муж Херб провалится с небес прямо в ад. Наверное, дамочка ему работу предлагала, потому что Эйб потом со мной расплатился за комнату сразу за три месяца вперед. И что такая фифа нашла в нашем Эйбе? Он же жить не мог без бутылки, а таким страшным был, что детишки плакать начинали, увидев его на улице. Может, она одна из тех сердобольных добрячек, которые верят, что творят богоугодное дело, помогая убогим. Лучше бы мне помогла, кручусь тут, как подстреленный енот, мистер, с этими проходимцами, которые только и мечтают сбежать, не заплатив, да еще прихватить мое добро. Если бы мой покойный муж Херб…

– Вы можете описать эту леди, миссис Браунсвик?

– А чего ее описывать, бледная, что твоя моль, кожа да кости. Смотрит на тебя, что ушатом ледяной воды окатывает. Видно, что старуха, но прыткая, что блоха. Как отодвинет меня, да поскачет по лестнице, куда мне за ней. А что сказать, я-то всю жизнь на коленях провела, мистер, ноги уже не те, драила, мыла, а теперь эти утверждают, что я кого-то обокрала. Да вот вам крест, чтобы хоть кто-то в жизни сказал, что Эдна Браунсвик…

– Я вам верю, миссис Браунсвик. Но вы знаете, полиция очень дотошна. И вы уверены, что, если офицеры проверят окрестные ломбарды и лавки, то нигде не всплывет квитанция о скрипке на ваше имя? Или на другое имущество покойного мистера Рэйми?

– Да чтоб вам провалиться со своей скрипкой, мистер! Не продавала я ее, слышите? Наверняка Эйб сам продал, ничего у него в руках не держалось. Эй, погодите, мистер. Не надо говорить полиции. Ну, давайте скажем, что я не совсем выкинула чемодан, а отдала его Джерри Данбару. Это все равно, что выкинуть.

– Джерри Данбар?

– Это местный старьевщик, скупает все по дешевке. Чемодан взял у меня всего за три бакса, хотя я просила двадцать. Там костюм вовсе неплохой был, хоть и ношеный. Но это все в счет уплаты за комнату, мышкины слезы, мистер, вот что я говорю. Если эти родственнички хотят костюм Эйба, пусть идут к Джерри, хотя тот уже все продал, я точно говорю. Он ушлый черномазый, не то, что я, практически за бесценок тут горбачусь на этих бездельников, мистер, слышите меня.

Я искренне надеялся, что адвокат миссис Браунсвик не даст ей нести всю эту околесицу перед судьей. Даже сквозь ее невообразимое бормотание было понятно, что Рэйми в начале прошлого лета заплатил хозяйке за комнату за три месяца вперед, а едва он исчез спустя пару недель в июне, как она тут же собрала его вещи, чтобы продать старьевщику, а потом несколько месяцев присваивала его пенсию.

Впрочем я склонен был верить домовладелице в том, что к скрипке Рэйми она действительно не прикасалась. И еще меня заинтересовала история о белой леди, посетившей Абрахама. К сожалению, у меня с собой не было фото, чтобы показать Эдне Браунсвик, но, судя по описанию Аманды, это могла быть теща Рэйми, Эллен Роббен. Или жена его шурина Кристиана Роббена, Бетани, потому что в интерпретации Эдны слово «старуха» могло иметь весьма широкое значение. Также это могла быть и деловитая делопроизводительница Делайла Бэнкс – у нее был взгляд, способный усмирять тигров, хотя я с трудом преставил ее скачущую по лестнице, как блоха.

К тому же, миссис Бэнкс, как и все прочие члены комитета, уверяла, что никогда не общалась с Рэйми вне офиса. Это можно было попробовать проверить, но я все отчетливее понимал, что мне пора встретиться с семейством Роббен – и подробно расспросить их об отношениях с бывшим зятем.

Глава 13

Мы познакомились с Маркусом Ван Ренном, когда он работал на полставки в Мемориальной библиотеке на бульваре Олимпик, тянущемуся из центра Лос-Анджелеса в сторону Университета, приводя в порядок огромное собрание редких древних изданий, полученное означенной библиотекой согласно завещанию какого-то почившего филантропа. Заодно он использовал эту должность, чтобы завершить собственную монографию по английской поэзии одного из тех периодов, когда поэты писали при свечах и страдали хроническим несварением. Поначалу наша дружба с Маркусом не распространялась дальше бесед на литературные темы. Точнее я спрашивал, а он отвечал, советуя мне книги, восполняющие пробелы в культурном образовании, поскольку мой практичный отец всегда считал чтение художественной литературы пустой тратой времени.

Затем мне пришлось проконсультироваться с Ван Ренном по поводу нескольких литературных загадок, которые возникали в делах, которые я вел, и он с большим неудовольствием узнал о моей профессии. Правда, затем примирился с моей склонностью совать свой нос в дела незнакомых людей (чего, надо сказать, сам он никогда не делал) и вытаскивать на свет их неприглядные и кровавые тайны.

А в прошлом году Маркус наконец завершил свой труд в библиотеке и получил место постоянного преподавателя в колледже Роббена.

Мы встретились с ним за ленчем в симпатичном ресторанчике недалеко от кампуса, который отличался сносной едой и почти студенческими ценами. Приехав на полчаса раньше, я воспользовался случаем еще раз прогуляться по территории колледжа, раскинувшейся на сотне акров16 в предгорье Сан-Рафаэль, восхитившись архитектурным ансамблем факультетских зданий, построенных в начале века в псевдотюдоровском стиле. Я посещал колледж уже второй раз и снова во время каникул, поэтому дорожки и лужайки были почти безлюдны. Хотелось бы мне хоть раз оказаться в Роббене в разгар учебного семестра, увидеть, как по-настоящему функционирует этот скромный бриллиантик частного образования.

Как я и предполагал, Маркус некоторое время приходил в себя, узнав, что на этот раз мне требуется консультация, весьма далекая от литературы.