- -
- 100%
- +
1. Тося
Вечерняя дойка закончилась поздно. Над фермой уже висели первые звёзды, а мы, уставшие, но довольные тем, что смена закончилась, толпились в кузове старенького трактора «Беларусь». В воздухе пахло свежим навозом, сеном и потом – обычный аромат нашего трудового дня.
– Ну и выдался денёк, – вздохнула Галка, вытирая лоб грязным рукавом. – Эта тёлка, Белянка, опять норовит копытом двинуть, как её к вымени подступишься.
– А у меня сегодня молоко по жирности лучше обычного, – похвастался дядя Миша, скотник с сорокалетним стажем. – Видать, клевер на лугах нынче сочный.
Я сидела на борту, свесив ноги, и смотрела, как мелькают в темноте огоньки деревни. Ещё немного – и дома. Васька, мой кот, наверное, уже орёт у крыльца, требуя ужина.
Вдруг трактор резко затормозил.
– Эй, Саныч, чего встал? – крикнул кто-то.
Водитель, толстый мужик с вечно небритой мордой, высунулся из кабины и махнул рукой:
– Идите сюда! Тут… что-то лежит.
Мы переглянулись.
– Ну и что? Камень, что ли?
– Не камень, – Саныч почему-то понизил голос. – Мужик.
Тишина. Потом все разом полезли из кузова.
Я спрыгнула последней, сердце почему-то колотилось. Подошла к обочине, где уже столпились остальные.
И увидела его.
Мужчина.
Лежал на боку, лицом в грязь. Одежда дорогая. Джинсы, ботинки модные, кожаная куртка, но вся в пыли и крови. Волосы тёмные, слипшиеся от чего-то. Видимо, от крови.
– Живой? – шёпотом спросила Галка.
Дядя Миша наклонился, потрогал шею.
– Дышит.
– Может, сбили?
– Нет, – Саныч покачал головой. – Смотрите, у него…
Он осторожно приподнял куртку, под ней кобура с пистолетом.
Все разом отпрянули.
– Бля… – прошептал кто-то.
Я не могла оторвать глаз.
Лицо у мужчины было… красивым. Даже так, избитое, в грязи. Резкие скулы, густые брови. И руки – большие, с длинными пальцами, в которых были зажаты пучки вырванной травы.
– Надо в милицию звонить, – зашептала Галка.
– Да вы что! – дядя Миша схватил её за руку. – Это ж явно бандит. Кто его знает, за кем он в долгах? Найдёт кто – и нам всем хана!
– Мы не можем бросить его тут! – заступилась я за мужчину.
– А чё с ним делать-то?
Я не знала, почему сделала это – просто подошла ближе и опустилась на колени рядом с ним.
– Тось, не трогай его! – зашипела Галка.
Но я уже наклонилась. Пахло кровью, и дорогим одеколоном, смешанным с железом.
– Он же умрёт, – сказала я вслух.
И вдруг…
Его пальцы сжали моё запястье. Я взвизгнула от неожиданности, но отпрянуть не успела. Глаза незнакомца открылись. Тёмные, обжигающие. Он смотрел прямо на меня.
– Помоги… – прошептал он хрипло и потерял сознание.
Что я делаю, дура? Но было поздно. Я уже всё решила.
– Помогите затащить его в трактор, – сказала я твёрдо, поднимаясь с колен.
Все опешили.
– Ты охренела?!
– Если умрёт, сами потом с трупом разбирайтесь, – огрызнулась я.
Саныч первым сдался:
– Ладно, чёрт, довезу… Но только до деревни. Потом самому чёрту его отдавай.
Мужики подняли застонавшего незнакомца и впихнули в кузов. Он был довольно крупным, поэтому погрузили его с трудом.
Я села рядом, глядя на то, как его грудь тяжело поднимается, а потом положила его окровавленную голову себе на колени, чтобы она не стукалась на кочках о кузов трактора.
Кто ты такой? И в какую историю я вляпалась, пытаясь тебе помочь?
2. Тося
Мужчина был тяжёлый, как мешок с зерном, но тёплый, живой. Кровь со лба уже запеклась тёмной коркой, но из-под неё всё равно сочилась тонкая алая ниточка. Я автоматически вытерла ее краешком своей старенькой кофты, и та сразу пропиталась медным запахом.
– Ну, ты и дура, Тоська, – фыркнула Галка, перебирая в руках свои вечные семечки. – Мужика с перебитой башкой в дом тащишь. Да ещё и со стволом! Кирюха тебя…
– Кирилл мне давно чужой человек! – перебила я женщину, вспомнившую моего бывшего мужа. – Пора бы уже это запомнить!
– Ты ему это объясни, – хмыкнула она. – Мы-то что?
Трактор подпрыгивал на ухабах, и незнакомец слабо стонал. Его пальцы сжимали мою руку – сильные, горячие, с ободранными костяшками. Как будто даже без сознания он понимал, что я теперь его якорь в этом мире.
– Ого, как вцепился, – захихикала Ленка, доярка помоложе. – Тося, да ты счастливица! Нашла себе жениха с малиной! Только смотри, след у него от обручального кольца. Найдёт тебя его жинка и усы тебе вырвет!
Остальные заржали. Я чувствовала, как горят уши, но не отпускала мужскую руку. На безымянном загорелом пальце действительно был светлый след от кольца, словно мужчина снял украшение совсем недавно.
– Ни хрена себе, какая цепура! – с восхищением присвистнул Толик бригадир, показывая на толстую золотую цепь на шее бандита. – На полкило потянет!
Цепочка, как и массивный перстень, украшавший вторую руку найдёныша, выглядели очень впечатляюще, поэтому рука Толика сама собой потянулась к шее мужчины.
– Руки! – шлёпнула я любопытного бригадира по оттопыренным пальцам. – Руки убрал!
– Ух, как защищает! – отметила Ленка. – Как своего!
– Может, и вправду завезти его в райцентр? В больничку? – пробормотал дядя Миша, но тут трактор резко дёрнулся, и незнакомец застонал громче.
Я неожиданно для себя самой прижала его голову к своему плечу, как маленького.
– Нет, до меня поедем. Переночует, там видно будет.
– Переночует, ха! – фыркнула Галка. – Смотри, Тоська, он не только ночевать останется. Такие мужики… – Она многозначительно провела пальцем по шее.
Трактор уже свернул на мою улицу, но меня всё ещё одолевали сомнения. Мои коллеги были правы – нашла я геморрой какой-то. Мало мне своих забот как будто.
Но внутреннее чутьё подсказывало, что пропадёт без меня этот бедолага. В больницу его везти не стоит. Вдруг его другие бандиты ищут или полиция? А если у меня дома помрёт, так я же виновата останусь. Кирилл меня потом по ментовкам затаскает. Чем не повод?
Васька ждал меня на крыльце. Он заорал дурниной, увидев хозяйку в сопровождении незнакомых людей. Потом принюхался и драпанул в огород, будто, как и остальные, не одобрял моего поступка, тоже посчитав меня чокнутой.
– Тащите его в сенцы, – приказала я твёрже, чем чувствовала себя на самом деле.
Сердце колотилось где-то в горле. Что я делаю? Этот человек может быть кем угодно – бандитом, убийцей…
– Ладно, оставляем тебе трофей, – проворчал Саныч, укладывая мужчину на походную кровать в сенях. В дом пускать незнакомца я всё же не рискнула. – Но если ночью зарежешь, звони сразу. Мы с Мишкой закопаем.
Когда все ушли, я присела рядом с бандитом. В свете тусклой лампочки его лицо казалось ещё более избитым, но… красивым. Не нашей, деревенской красотой. Опасной.
Он внезапно открыл глаза – тёмные, мутные от боли, но осознающие. Я едва с кровати не соскочила, когда его пальцы снова нашли моё запястье.
– Во… да… – прошептал он хрипло.
Я поднесла к его губам кружку. Он пил жадно, вода стекала по подбородку. Потом его пальцы вдруг коснулись моего лица. Грубо, но с благодарностью.
– Спаси… бо
Он снова отключился. А я сидела рядом, понимая, что только что впустила в свой дом что-то чужое. Тёмное. Может быть, смертельно опасное.
Обтерев мокрым полотенцем кровь с головы незнакомца, я ещё с минуту разглядывала его бледное, безжизненное лицо, а потом решила его обыскать.
Первым делом отобрала у него пистолет. Вытащила из кобуры и отнесла в сарайку, спрятав его под мешком с овсом. Затем прошлась по карманам: початая пачка сигарет, бензиновая зажигалка, портмоне, паспорт и водительское удостоверение.
В кошельке было несколько крупных купюр и банковские карты. Раз кошелёк и цацки не забрали, стало быть, не ограбление? Не за это мужику башку пробили?
Я открыла паспорт.
"Гордеев Григорий Петрович".
Гриша, значит? Красивое имя. Очень ему подходит.
Если верить паспорту, Григорию было тридцать шесть лет. День рождения скоро в сентябре… Если он доживёт, конечно, до того самого дня.
Не сдержав любопытства, я открыла страницу с семейным положением. Женат. На Оксане Дмитриевне.
Кольцо снял, потому что блядун? Они все так делают, сволочи.
Неожиданно для себя я почувствовала огорчение, узнав, что Григорий женат. Было так глупо расстраиваться из-за мужика, которого я видела впервые и то, еле живого. Это потому, что в нашем колхозе их в принципе был дефицит, вот я и размечталась немного.
Ладно, будем знать теперь, что мужик Оксанин, а не совсем бесхозный.
3. Тося
Дойка Милки всегда меня успокаивала. Тёплый бок коровы, ровное шипение струй молока в подойник, знакомые запахи хлева – сено, навоз, парное молоко. Это был мой мир, привычный и предсказуемый. Но сегодня даже этот ритуал не помог. Руки делали своё дело сами по себе, а голова была там, в доме, где в сенцах лежал чужой, опасно красивый мужчина.
Григорий.
Запал он мне в душу, точно колючка. Не выковырнешь. Жив ли? Дышит? А вдруг стало хуже, а я тут с коровой вожусь?
Я торопилась, чуть не расплескала драгоценное молоко, за что Милка брезгливо хлестнула меня по спине хвостом.
Холодный картофель с малосольным огурцом остался нетронутый. Кусок в горло не лез. Я заставила себя выпить кружку чая с ромашкой, просто чтобы согреться и успокоиться, но холод внутри никак не проходил. Он шёл из самого сердца, знакомый и горький.
Не выдержала, пошла проверять Григория. Приоткрыла дверь в сенцы тихонько, боясь разбудить, если спит. Луна из окна освещала его лицо. Спал. Дышал ровно, губы чуть разомкнуты. От этого вида стало и легче, и ещё тревожнее. Словно я впустила в свой дом спящего зверя – красивого, сильного, но дикого и совершенно непредсказуемого.
Я погасила свет, заперла дверь в дом изнутри и побрела к своей кровати. Лёжа в полной темноте, я слушала тишину. В доме было слышно каждое шуршание. И так было всегда. Тишина одиночества. Она давила на уши, нависала тяжёлым грузом на груди.
И в этой тишине сами собой поплыли воспоминания о другом мужчине.
Как же я, дура, радовалась, когда Кирилл сразу после школы меня посватал! Самый видный парень в деревне, с огнём в глазах, полицейский!
Я думала, это на всю жизнь. Счастье.
А оно оказалось таким коротким.
Сначала Кирилл просто выпивал с мужиками после работы. Потом – один. Вскоре начал приходить злой, как черт. Искал повод придраться. Суп холодный, рубашка от формы не так выглажена, взгляд не тот.
Слово за слово, и его тяжёлая рука обрушивалась на меня. Я научилась уворачиваться, замирать в углу, прятаться.
Свекровь, царствие ей небесное, заступалась за меня, а потом и её не стало.
Самое страшное вспоминалось было ярче всего. Зима, лютый мороз. Кирилл пришёл пьяный в стельку, с дикими глазами. Я успела выскочить из дома в одном халате и схоронилась в бане. Дверь на крючок изнутри закрыла и сидела тряслась.
Он ломился, орал, бил кулаком в дверь. Потом, видно, ушёл. А я боялась выйти. Просидела там до утра, вся закоченевшая, зубы стучали о зубы.
Наутро еле доползла до дома. Заболела я тогда крепко, застудила себе всё, что было можно. Страшный диагноз – бесплодие. Врачи только руками разводили.
И тогда всё стало совсем плохо. Моё бесплодие стало для Кирилла официальным разрешением травить меня пуще прежнего.
– Пустоцвет ты, не женщина! Кому ты такая сдалась? Мне наследника подать не можешь! – это было его любимой песней.
Он уже не стеснялся, завёл себе «молодуху» в соседнем селе и похаживал к ней, а мне приказывал стирать его одежду после их свиданий.
Я была ему не женой, а служанкой. И самым одиноким человеком на свете.
Слёзы текли по вискам и капали на подушку. Я не вытирала их. Пусть текут. В этой темноте их всё равно никто не видит.
Как же мне было одиноко. Как страшно. И как тяжело. Крыша по весне протекать начала, чинить некому. Забор повалился – самой вожжаться с брёвнами. Дров на зиму надо, а таскать их одной разве мне по силам?
Выходной. Для любой другой бабы в деревне – слово сладкое, можно и под одеялом понежиться, и за чайком посидеть подольше. А у меня будто внутри будильник заведён. Едва рассвело, глаза сами открылись. Не до сна, когда в твоём доме чужой человек меж жизнью и смертью балансирует.
Не наряжаясь, так, в стареньком халате, накинутом на ночную сорочку, я на цыпочках прокралась в сенцы. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто.
Всю ночь мне чудилось, что я слышу тяжёлое дыхание Гриши или, наоборот, пугающую тишину. Каждый раз я просыпалась в холодном поту, гадая, умер он или нет.
Мой гость лежал в той же позе, неподвижный, бледный. Луна уже ушла, и в сером предрассветном свете он казался совсем бесплотным, почти призраком. Страх сжал моё горло ледяным кольцом.
А вдруг…
Вдруг за ночь он угас тихо, незаметно, и я теперь тут одна с мёртвым телом?
Я зажмурилась, сделала шаг к кровати и, боясь дышать, легонько тронула его за плечо. Рука дрожала.
– Григорий? – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло и тонко.
Он не шелохнулся. Сердце моё совсем упало и замерло. Я потрясла его чуть сильнее, уже почти не надеясь.
– Григорий! – позвала чуть громче.
И тут он пошевелился. Слабый, болезненный стон вырвался из его губ, веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд был уже не мутный, а осознанный. Взгляд живого человека!
Из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что аж зашумело в ушах. Словно огромную, тяжёлую ношу с плеч сбросила.
Слава тебе, Господи! Живой! Не умер у меня, не пришлось бы потом объясняться с Кириллом и выслушивать пересуды всей деревни.
– Живой? – выдохнула я уже вслух, сама не зная, спрашиваю его или себя.
Он попытался сфокусировать взгляд на мне, поморщился от боли, может быть, от света.
– Голова… болит… – прохрипел он едва слышно.
Эти два слова прозвучали для меня как самая прекрасная музыка. Он в сознании, он говорит!
– Лежите, не шевелитесь, – засуетилась я, сразу переходя к делу, чтобы сквозь суету не выдавать, как сильно я перепугалась. – Сейчас я вам водички принесу, прохладной, на лоб можно положить. И отвар из травок, он боль хорошо снимает.
4. Тося
Я метнулась на кухню, сердце всё ещё колотилось, но теперь уже от радостной суеты. Руки сами знали, что делать: поставила чайник, отыскала в заветном шкафчике холщовый мешочек с засушенными травами. Пока делала отвар, душа пела и трепетала.
Вернулась, присела на краешек табуретки рядом с ним. Осторожно, поддерживая его голову ладонью, поднесла кружку с тёплым отваром.
– Пейте, полегчает, – прошептала я, и сама удивилась, каким нежным и мягким стал мой голос.
Мужчина сделал несколько глотков, поморщился от горьковатого вкуса, но допил. Потом откинулся на подушку, влажный от напряжения. Я неловко, словно боясь обжечься, прикоснулась ко лбу рукой. Кожа под пальцами была горячей, но уже не пылала жаром, как вчера.
– Спасибо, – выдохнул он, и в его глазах, теперь уже ясных, читалась не только боль, но и какая-то тёплая усталость, и даже намёк на благодарность.
В этот миг что-то щёлкнуло внутри меня. Этот взгляд, это тихое «спасибо» пробили брешь в той высокой стене, что я годами выстраивала вокруг своего сердца. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы он поскорее выздоровел.
Я резко встала.
– Я… я кашу сварю, – бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно, по-хозяйски. – Молочную. Вам силы нужны.
И сама себе удивилась. Сколько же месяцев, а может, и лет, я варила кашу только для себя, без всякой радости, просто чтобы залить ту пустоту внутри. А сегодня захотелось добавить в неё побольше масла, чтобы была вкуснее. Для него.
– Мне нужно в туалет, – сказал мужчина, когда я принесла ему завтрак, и с трудом поднялся.
Я проводила его в дом, показала, где удобства. Пошатываясь, хватаясь за стены и косяки, Гриша всё же дошёл до ванной комнаты.
Вернувшись на кровать, он стащил с себя куртку, потом выдохнул, будто пробежал километр, и закрыл глаза. Я стояла в нерешительности, не зная, уйти или остаться.
– Григорий, – вдруг сказал он тихо, открыв глаза. – Меня зовут Григорий.
От этих слов по моей спине пробежали мурашки. Имя обрело хозяина, стало настоящим.
– Тося, – выдохнула я в ответ, словно это было какое-то тайное признание.
Он кивнул, и уголок его губ дрогнул в слабой попытке улыбнуться. Потом его лицо снова стало серьёзным, озабоченным.
– Что со мной случилось, Тося?
– Я не знаю. Мы нашли вас на дороге без сознания.
– Мы? Кто МЫ?
– Ну, я и мои коллеги. С фермы возвращались.
– Мы в какой-то деревне?
– Лужки.
– Далеко до города?
– Двести километров.
Гриша кивнул и крепко задумался о чём-то. Наверное, соображалка туго работала. Немудрено – по башке его ладно приложили.
– Тося… Ты не видела… – он запнулся, ища слова. – Мой пистолет?
Вопрос повис в воздухе. Всё во мне сжалось.
– Нет, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно спокойно. – Не видела. Наверное, те, кто на вас напал… забрали.
Я отвела взгляд, делая вид, что поправляю одеяло, чтобы не видеть его глаз. Внутри всё кричало от страха. Зачем он ему? Кто он такой, что носит с собой оружие? Моя тихая, предсказуемая жизнь дала трещину.
Но вместе со страхом пришло и упрямое, иррациональное желание защитить его. От кого? От него самого? От той жизни, что привела его к моему порогу? Не знаю. Я просто чувствовала, что отдавать этот пистолет сейчас – к беде.
Расспрашивать сейчас о чём-то мужчину было бесполезно. Говорил он с большим трудом. Так что я помалкивала, решив повременить со своим любопытством.
– А телефон?
Я покачала головой и принялась кормить его кашей. Он ел покорно, почти не глядя на меня, его мысли были далеко.
– Спасибо, Тося, – сыто протянул Гриша. – Можно я посплю ещё немного? Голова болит очень.
– Спите, – разрешила я и укрыла мужчину пледом.
Пока он спал, я пыталась уйти в работу с головой. Подоила Милку, выпроводила пастись. Подмела двор, задала корма птице, поставила мясо вариться на борщ. Руки делали привычные движения, а мысли были там, в сенцах, за закрытой дверью.
Этот пистолет… Он не давал мне покоя. Каждая проезжающая по улице машине заставляла меня вздрагивать – не Кирилл ли? Деревня у нас маленькая, слухи, как ветер, разносятся по ней мгновенно. До Кирилла уже должно было дойти, что его бывшая жена приютила чужого мужика. Каждый незнакомый звук казался шагами тех, кто ищет Григория.
К обеду он уже выглядел лучше, даже помыться решил. Его всё ещё мотыляло из стороны в сторону, но помощь я ему не предложила. Неизвестно, что у него на уме. Пусть сам моется. Уж как сможет.
Я суетливо накрывала стол к обеду, стараясь занять себя хоть чем-то, чтобы не прислушиваться к звукам воды из-за двери ванной.
И тут вода стихла. Я замерла, пытаясь утихомирить сердце, норовившее выскочить из груди. Секунда, другая… тишина. Потом скрипнула дверца.
Я обернулась… и у меня перехватило дыхание.
5. Тося
Гриша стоял на пороге в одном только полотенце, небрежно намотанным вокруг бёдер. В руках пачка сигарет, бумажник и документы. Мокрые тёмные волосы спадали на лоб, и капли воды стекали по мощной шее, украшенной цепочкой, на широкие, бугристые плечи, по рельефному прессу, вниз, к полоске полотенца, под которую убегала дорожка волос на животе.
Я никогда не видела мужчину таким. Кирилл был грузным, с пивным животом. А это… это было совсем другое.
Сила. Совершенство линий, проработанных мышц, скрывавшихся под одеждой. Свежие синяки и ссадины на его теле лишь подчёркивали его дикую, первобытную мужественность и почему-то заставляли сердце сжиматься не жалости, а от чего-то более острого и запретного.
Кровь ударила мне в лицо, щёки пылали как в огне. Я почувствовала, как по всему телу разливается тёплая, тягучая волна, сжимая низ живота. Мне стало душно, горло пересохло. Я не могла оторвать взгляд от капли, что медленно скатилась с его ключицы и пропала в тёмных волосах на груди.
Я понимала, что пялюсь на мужика, как последняя дура, но глаза было невозможно отвести.
Гриша, в отличие от меня, совсем не смущался. Стоял, чуть наклонив голову, вытирая другую каплю с виска тыльной стороной ладони. Его взгляд скользнул по мне, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то удивлённое или даже одобрительное?
– Одежда… – его голос прозвучал немного хрипло. – Вся в крови. Даже пахнет жутко.
– Я… я сейчас! – пропищала я не своим голосом. – Садитесь за стол. Я в машинку закину ваши вещи. К вечеру просохнут.
– Спасибо, Тося, – сказал он тихо, и в его голосе послышалась какая-то новая, тёплая нота.
Гриша сел за стол, положив на него мелочёвку, что держал в руках, а я бросилась в ванную, чтобы постирать его одежду.
Боже правый. Что это со мной? Я вела себя как девица-глупышка, которую впервые увидела полуголого мужчину. А я ведь была замужем, я знала, что это такое. Но нет. С Кириллом всё было не так.
– Тося, – обратился ко мне Григорий, когда я вернулась на кухню. – Можно с твоего телефона позвонить?
– Конечно.
Я протянула Грише свой старенький телефон и он, подхватив со стола сигареты и зажигалку, вышел на улицу.
Понятно кому звонит – жене своей Оксане. Она небось места себе не находит, обыскалась мужа?
А что, если он своим подельникам-бандитам звонить собрался? Сейчас как понаедет свора?
Я видела в окно, как Гриша вышел на крыльцо и, набрав номер телефона, закурил.
Подслушивать было нехорошо, но любопытство и страх заставили меня спрятаться за шторкой и затаить дыхание, вслушиваясь в каждое слово Григория.
– Серёга, это я, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо, без намёка на слабость. Нежного, ласкового тона, которым я представляла его разговор с женой, и в помине не было. В его интонациях была лишь собранность и лёгкая тревога. – Жив, чё. Башку разбили, забрали ствол и бросили подыхать на трассе. Не помню ничего. Очнулся у девчонки какой-то у чёрта на куличках. – Он говорил отрывисто, какими-то намёками, понятными только ему и тому, кто на другом конце провода. – Думаешь, она? Понял. Козла этого тоже проверь. Я без денег совсем и без оружия. Да понял я, понял. Спасибо, Серёга!
Я не слышала, чем закончился разговор. В ушах стоял лишь гул. Я стояла, прижавшись лбом к прохладной древесине двери, и пыталась осмыслить услышанное. Он был не жертвой случайного ограбления. Он был центром какой-то бури, какой-то тёмной истории с предательством, подозрениями и, неудавшимся убийством.
Гриша докурил, и я бросилась к столу как ни в чём не бывало. Сердце бухало где-то в ушах, как будто я шпионка какая-то.
Мужчина сел за стол, и я поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом, пытаясь абстрагироваться от его наготы.
Ел он молча, сосредоточенно, и я видела, как сила понемногу возвращается в его тело, кровь приливает к щекам.
– Всё хорошо? – спросила я, не в силах больше молчать. – Как ваше самочувствие?
– Да, – он коротко кивнул и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. – Спасибо тебе за заботу, милая Тося. Если бы не ты…
– Вы ешьте, ешьте! – смутилась я от его взгляда.
– Кто ещё здесь живёт?
– Никто. Одна я.
– Не замужем, стало быть? – Гриша одобрительно закивал, и я смутилась пуще прежнего. – Я понимаю, что многого прошу, Тося, но позволь мне остаться у тебя на недельку-другую? Я тебя не обижу, клянусь. Пальцем не трону. По хозяйству могу помочь, если надо. Дай только в себя прийти.
Я дышать перестала. Просьба Гриши была такой неожиданной, такой странной, что я растерялась.
А он ещё смотрит так…
Как никто на меня не смотрел.
Что ответить? Надо принять какое-то решение, господи!
Мир словно сузился до размера кухни, до струйки пара, поднимающейся от борща, и до его взгляда. Тёплого, такого прямого, что мне казалось, он видит всё: и мой испуг, и моё одиночество, и ту глупую, предательскую дрожь, что пробежала по мне, когда я увидела его в одном полотенце.
Я сглотнула комок в горле. Руки сами потянулись к подолу халата, стали теребить тонкую ткань. Внутри всё кричало: «Да! Оставь его. Разве тебе жалко для него чашки супа? Помоги ему, он явно в беде!».
Но голос здравого смысла, выстраданный годами побоев и предательства, сипел на ухо: «Выгони его, дура! Он принёс с собой беду. Ты не знаешь его. Он тебя погубит!».