«Русофобия» в ряду прочих фобий и маний: из истории политического языка

В обширной литературе о национальных фобиях и национальной мегаломании недостаточное внимание, как мы полагаем, уделяется языковому, понятийному аспекту исследуемых феноменов. Это относится даже к наиболее содержательным исследованиям подобного рода. Так, в монографии Дж. Г. Глисона «Генезис русофобии в Великобритании» [Gleason, 1950] терминологический аспект проблемы оставлен без рассмотрения. Крайне мало внимания уделяется ему в исследовании Жерара де Пюимежа о французском шовинизме [Puymège, 1993]. То же можно сказать об обстоятельных работах О. В. Заиченко, посвященных образу России в общественном мнении Германии [Заиченко, 2001; Заиченко, 2004]. Ценный материал о немецких словах, обозначающих национальные фобии и мании, содержится в монографии Габриэлы Хоппе [Hoppe, 2018], однако ее исследование посвящено исключительно вопросам словообразования. Счет книгам и научным статьям, в названии которых присутствует слово ‘русофобия’[1], уже идет на десятки, а скоро, по-видимому, пойдет на сотни. Но история самого этого понятия сколько-нибудь основательно не изучалась.

Невнимание к терминологическому аспекту чревато перенесением современных понятий в прошлое и смешением разнородных явлений.

Основному методологическому постулату, которым руководствовался автор настоящего исследования, он обязан варшавской школе истории идей, прежде всего работам Ежи Шацкого[2] и Анджея Валицкого, а также близкой к ним по методологии Марии Жмигродской [Szacki, 1962; Szacki, 1971; Walicki, 1964; Żmigrodzka, 1965 и др.]. Этот постулат – стремление к дистанцированию исследователя от объекта исследования и, что отсюда вытекает, стремление «развести» язык исследования и язык исследуемой эпохи.

Важность последнего постулата подчеркивают немецкие исследователи истории понятий (нем. Begriffsgeschichte): «Именно необходимость проводить различия между языком источника и языком науки приводит историка <…> к истории понятий» [Бедекер, 2010 б, с. 35–36]. Данная монография относится как раз к области истории понятий как части исторической семантики. Ее цель – исследование происхождения и изменения значений терминов, в нашем случае – особой группы терминов политического языка.

Райнхард Козеллек, основатель направления Begriffsgeschichte, следующим образом формулирует различие между «историей понятий» и «историей идей»: «История понятий <…> направлена против абстрактной истории идей, <…> направлена скорее на конкретное употребление языка в социальной, политической или правовой жизни» [Бедекер, 2010 б, с. 63].

В одной из работ Козеллека столетие 1750–1850 гг. названо «переломным временем» – временем, когда формируются основные политические понятия Нового времени [Бедекер, 2010 б, с. 38]. В нашем случае «переломным временем» можно назвать 1830–1840-е годы, когда в различных европейских языках появляется целый спектр обозначений национально-государственных фобий, а также термин ‘шовинизм’ – наиболее распространенное обозначение агрессивного национализма и национальной мегаломании. Основные обозначения национальных фобий и маний носили интернациональный характер, но круг значений, который связывался с ними в различных языках и различных национальных культурах, совпадал далеко не всегда. Выявление и анализ этих различий – одна из основных задач монографии.

Культурологический аспект исследуемой тематики включает в себя рассмотрение метафор и образов, связанных с тем или иным понятием. Таков, например, образ свирепого языческого божества Джинго в антиджингоистской публицистике.

В монографии синхронистический подход сочетается с диахроническим. Первый преобладает в вводном, обзорном разделе; второй – в разделах, посвященных отдельным понятиям.

Немецкие исследователи истории понятий подчеркивают недостаточность подходов традиционной истории идей, сфокусированной главным образом на текстах выдающихся мыслителей. Круг источников предлагается расширять путем обращения к текстам «второго плана» [Бедекер, 2010 а, с. 6].

Данная работа строится на базе максимально широкого круга источников. Это прежде всего периодическая печать и книжная публицистика XIX в. на основных европейских языках. Она представлена в ряде электронных баз с возможностью полнотекстового поиска:

1) база англоязычной печати – newspapers.com;

2) базы франкоязычной печати – gallica.bnf.fr; retronews.fr;

3) базы немецкоязычной печати – digitale-sammlungen.de; nutzungshinweis.slub-dresden.de; brema.suub.uni-bremen.de/periodical; e-newspaperarchives.ch.

Кроме того, в разделе о понятии ‘русофобия’ в России и СССР использовалась база центральной советской печати – East View.

Обращение к обширным базам источников в ряде случаев позволяет использовать методику контент-анализа с количественными подсчетами. Однако преимущественное значение мы придаем уяснению историко-культурного контекста, в котором встречаются те или иные обозначения. Прежде всего нас интересовали полемические тексты и высказывания, содержащие рефлексию по поводу рассматриваемых понятий.

Одним из важнейших источников при исследовании политического языка служат словари и энциклопедии. Тут необходимо заметить, что нередко материал словарей используется некритически. Между тем словарные толкования XIX в.[3] нередко расходятся со значением слова в политическом языке эпохи. Причиной тому были:

– недостаточная компетентность лексикографа (почти все словари XIX в. создавались в одиночку);

– недостаточный круг источников, которыми располагал лексикограф;

– идеологическая ангажированность лексикографа.

Всё это, и особенно последнее обстоятельство, нередко приводило к большому разбросу толкований в пределах одного и того же исторического периода.

В круг источников входят также тексты популярной культуры, включая песенные. Именно из таких текстов возник образ солдата Шовена, а затем и понятие ‘шовинизм’. Сходное происхождение имели понятия ‘джингоизм’ и современное ‘турбопатриоты’.

При рассмотрении некоторых сюжетов первостепенное значение имеют эпистолярные источники. Так, понятие, названное впоследствии «внутренней русофобией», или «русофобией русских», появилось в письмах Ф. Ф. Вигеля, Ф. И. Тютчева и Ф. М. Достоевского.

Известное значение в качестве источника имеет также беллетристика, в которой исследуемые обозначения выступают в конкретных жизненных ситуациях.

Почти все соответствующие понятия появляются и становятся предметом оживленных идеологических споров в XIX в., поэтому основная часть монографии посвящена именно этому историческому периоду.

В I разделе дается общая характеристика обозначений национально-государственных фобий и маний в языке XIX в. Здесь, в частности, рассматривается соотношение понятий ‘фобия’ и ‘мания’ в тогдашнем медицинском и политическом языке, а также особое место понятий ‘юдофобия’ и ‘антисемитизм’ в ряду других обозначений национальных фобий.

Центральное место в монографии занимает история понятия ‘русофобия’; ей посвящена примерно половина общего объема исследования. Эта тема представляет интерес еще и потому, что ‘русофобия’ была первым обозначением подобного рода, получившем широкое распространение. Его неотрефлектированное использование в качестве термина грозит серьезным искажением картины реальности. Мы рассматриваем не явление, которое (по возможности избегая эмоционально окрашенных терминов) можно определить как антироссийские/антирусские фобии, а историческое содержание понятия. Поэтому слово ‘русофобия’ (как и другие обозначения подобного рода) используется, как правило, в закавыченном виде. Три главы соответствующего раздела посвящены трем странам, в которых понятие ‘русофобия’ использовалось наиболее широко, а именно Англии, Германии и России. По Англии и Германии имеются обширные электронные базы данных печати XIX в., что позволяет рассматривать охваченный материал как репрезентативный. Для дореволюционной России таких баз нет, но она существует для советской печати, отчасти поэтому хронологические рамки соответствующей главы охватывают и XX в.

В III разделе анализируются наиболее важные обозначения национально-государственной мегаломании XIX в. – ‘шовинизм’ и ‘джингоизм’. В Приложении рассматривается примыкающее к ним современное понятие ‘турбопатриотизм’, выходящее за хронологические рамки основной части монографии.

Автор выражает благодарность рецензентам данной работы – А. И. Миллеру и А. А. Тесле, замечания которых были учтены в окончательном тексте монографии.

Список литературы

Бедекер Х. Э. Отражение исторической семантики в исторической культурологии // История понятий, история дискурса, история метафор: сб. статей / под ред. Х. Э. Бёдекера. – Москва: Новое литературное обозрение, 2010. – С. 5–17.

Бедекер Х. Э. Размышления о методе истории понятий // История понятий, история дискурса, история метафор: сб. статей / под ред. Х. Э. Бёдекера. – Москва: Новое литературное обозрение, 2010. – С. 34–65.

Заиченко О. В. Немецкая публицистика и формирование образа России в общественном мнении Германии в первой половине XIX века: дис. на соиск. степени канд. ист. наук. – Москва: Ин-т всеобщей истории РАН, 2004. – 317 с.

Заиченко О. В. Образ России в Германии в первой половине XIX века (на материале либеральной публицистики) // Россия и Германия. – Москва: Наука-М, 2001. – Вып. 2. – С. 92–109.

Зеленов Л. А., Большаков М. Г., Владимиров А. А. Русофобия: монография. – Нижний Новгород: ФГБОУ ВО «ВГУВТ», 2019. – 126 с.

Карабущенко П. Л. Русофобия: история одной химеры: монография. – Москва: ИНФРА-М, 2021. – 326 с.

Мальцев Н. Н. Зарубки памяти на скрижалях истории: алгоритмы и ресурсы русофобии Запада. – Москва: Алгоритм, 2016. – 430 с.

Меттан Г. Запад – Россия. Тысячелетняя война: история русофобии от Карла Великого до украинского кризиса / пер. М. Аннинской и др. – Москва: АСТ, 2023. – 441 с.

Таньшина Н. П. Русофобия: история изобретения страха. – Москва: Концептуал, 2023. – 487 с.

Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great-Britain: Study of the Interaction of Policy and Opinion. – Cambridge (Mass.): Harvard University Press; London: Oxford University Press, 1950. – IX, 314 p.

Hoppe G. Bezeichnungs- und Benennungstraditionen der griechischen Antike und ihre Bedeutung für die Entwicklung von Einheiten der Wortbildung lateinischer Sprachstufen und kontrastierender moderner europäischer Sprachen. – Mannheim: Eigenverlag des Instituts für Deutsche Sprache, 2018. – 550 S.

Puymège G. de. Chauvin, le soldat-laboureur: Contribution à l’étude des nationalismes. – Paris: Gallimard, 1993. – 294 p.

Szacki J. Ojczyzna, naród, rewolucja: problematyka narodowa w polskiej myśli szlacheckorewolucyjnej. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1962. – 257 s.

Szacki J. Tradycja: Przegląd problematyki. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1971. – 290 s.

Walicki A. W kręgu konserwatywnej utopii: Struktura i przemiany rosyjskiego słowianofilstwa. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1964. – 494 p.

Żmigrodzka M. Orzeszkowa: Młodość pozytywizmu. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1965. – 499 s.

Некоторые из упоминаемых во «Введении» понятий (‘русофобия’, ‘шовинизм’, ‘джингоизм’) подробно рассмотрены в дальнейших разделах. Некоторые другие, и прежде всего понятие ‘национализм’, заслуживают самостоятельного монографического исследования.

1. ‘Фобии’ в медицинском и политическом языке

В XIX в. универсализм идеологии Просвещения был заметно потеснен национальными идеологиями. Появление специальных слов для обозначения национально-государственных фобий и маний было знаком того, что эти явления уже не воспринимаются как самоочевидные, а становятся предметом рефлексии.

Составные слова, построенные по модели ‘наименование народа/страны’ + ‘фобия’, такие как англо- и франкофобия, изредка встречались уже в XVIII в., но широкое распространение получили только с 1830–1840-х годов. Значение этих слов бывало весьма различным, а связанный с ними ассоциативный ряд заметно отличался от современного.

Слово ‘фобия’ образовано от др. – греч. φόβος – ‘страх’. Несколько случаев иррационального страха описаны в книгах 5 и 7 трактата «Эпидемии», включавшихся в Гиппократов корпус. Эти книги, как не принадлежащие самому Гиппократу, не привлекали к себе особого внимания вплоть до 1846 г., когда они были опубликованы с комментариями Эмиля Литтре [King, 2013, p. 1–4]. В качестве особой группы психических расстройств фобии стали предметом рассмотрения психиатрии лишь в последние десятилетия XIX в., но и тогда соответствующие термины не вышли за пределы специального (медицинского) языка.

Правда, уже в 1786 г. американец Бенджамин Раш[4], опубликовал наполовину серьезное, наполовину шутливое эссе «О разновидностях фобий». ‘Фобия’ определялась здесь как «страх перед воображаемым злом или чрезмерный страх перед реальным злом» [Rush, 1786, p. 110]. Отталкиваясь от уже существовавшего термина ‘гидрофобия’ (водобоязнь; так с XVI в. называли бешенство по одному из его симптомов), Раш предложил названия для 15 разновидностей душевных недугов, в т. ч. ‘cat phobia’, ‘rat phobia’, ‘insect phobia’ (страх перед кошками, крысами, насекомыми, в частности пауками).

Большая часть этих недугов позднее была включена в репертуар психических отклонений, наименованных с использованием греческих и латинских корней (например, арахнофобия – страх перед пауками). Однако в XIX в. классификация Раша не привлекла внимания медицинской науки. Вплоть до 1870-х годов слово ‘фобия’ крайне редко использовалось в качестве самостоятельного. В английской печати оно встречалось в составе окказионализмов, включая такие курьезные, как ‘бонапартофобия’ (Buonaparte-phobia, 1815) или ‘гаррикофобия’ (Garrick-phobia, 1836) – от имени Дэвида Гаррика, знаменитого исполнителя шекспировских ролей.

В словаре медицинских терминов Р. Д. Хоблина (1835; 3-е изд.: 1856) словарное гнездо ‘-фобия’ представлено термином ‘гидрофобия’ (бешенство) и его синонимами: ‘аэрофобия’ (воздухобоязнь), ‘гигрофобия’ (влагобоязнь), ‘пантофобия’ (боязнь всего), а также термином ‘фотофобия’ – «непереносимость света; глазная болезнь» [Hoblyn, 1835, p. XVI]. Такой широко известный ныне термин, как клаустрофобия, появился лишь ок. 1878 г.; агорафобия – в 1871 г.

Национальные фобии – частный случай более общего понятия ‘ксенофобия’; при этом следует иметь в виду, что само это понятие утвердилось существенно позже обозначений национальных фобий. Слово xenophobie включено в немецкоязычный словарь иностранных слов 1841 г. со значениями: «Страх перед чужеземцами; неприязнь к чужеземцам» [Schweizer, 1841, S. 571]. Однако единственный известный нам случай употребления этого слова в немецкоязычной печати вплоть до конца 1870-х годов датируется 1846 г.: власти Цюриха «при назначении на академические должности не ограничивались соотечественниками, но <…> умели удерживаться от ксенофобии» [Meyer von Knonau, 1846, S. 29].

В печати других европейских стран слово ‘ксенофобия’ также практически не встречалось до конца 1870-х годов, а широкое распространение (в т. ч. в России) получило лишь в XX в.

Единичными были случаи использования синонима ‘ксенофобии’ – ‘мизоксения’ (от др. – греч. μῖσος – ‘ненависть’, и ξένος ‘чужой’, ‘чуждый’), впервые отмеченного в начале XVII в.: «…Дух и общий характер нации нелегко изменить, и наша мизоксения (или ненависть к чужеземцам)[5] не была чем-то новым, поскольку Гораций отмечал ее в эпоху до или около рождества Христова <…>» (Джон Спид, «Арена империи Великобритании», 1611) [цит. по: The History …].

«Мизогалл» («Il Misogallo»), т. е. «Ненавистник французов», – заглавие сатирического сборника в стихах и прозе итальянского поэта и драматурга Витторио Альфьери (1799). Это слово осталось «авторским» и в язык не вошло.

В Оксфордском словаре английского языка первый пример слова, обозначающего национальную фобию (англофобия), датируется 1793 г. Между тем слово ‘франкофобия’ встречалось уже в 1759 г. в статье, переведенной с английского. (Эта статья не упоминается в известной нам литературе предмета.)

В 1757–1760 гг. Эдм Жак Жене, сотрудник французского министерства иностранных дел, опубликовал 10 томов выдержек из английской печати под загл. «Текущее политическое состояние Англии». В т. 9 помещен перевод неозаглавленной анонимной статьи, в качестве источника которой указана «Вестминстерская газета» («Westminster Journal») от 21 апреля 1759 г. Здесь говорилось:

«Распутство и вредные привычки порождают болезни, не поддающиеся окончательному излечению. <…> То же относится к любому политическому телу. Опасения народа Великобритании перед вторжением французов на их остров, эта, сказал бы я, франкофобия (francophobie) использовалась, чтобы помешать усилиям мудрых граждан, желавших избежать множества необоснованных расходов и опасных союзов; и полученная нацией доза была столь сильна и повторялась столь часто, что повлекла за собой новую болезнь, подобно опиуму, применяемому без должной осторожности. Порою она повергает добрый народ Англии в состояние прострации, близкое к летаргии, а иной раз в бредовое состояние; сегодня это жестокая лихорадка, завтра – невыносимое жжение внутренностей, всегда соразмерное дозе франкофобии, которую эти политические Эскулапы заставят его проглотить» [Extrait…, 1759, p. 4–5].

Нам не удалось обнаружить этой статьи в газете «Universal Chronicle and Westminster Journal» (1759–1760), а также в предшественнице «Вестминстерской газеты», издававшейся в 1759 г. под названием «The Universal Chronicle, or, Weekly Gazett»[6].

В английском оригинале могло использоваться слово Francophobia либо Gallophobia. В XIX в. в английской, французской и немецкой печати ‘галлофобия’ и ‘галлофоб’ встречаются на порядок чаще, чем ‘франкофобия’ и ‘франкофоб’. В доступных нам электронных базах слово Gallophobia обнаруживается уже в 1799 г. (Francophobia – лишь в 1826 г.). Инвективы Эдмунда Бёрка против Французской революции были названы «галлофобией, которую он в своих страстных тирадах раздувал до крайних пределов» [Drennan, 1799, p. 595].

В 1789 г. появилось первое известное нам упоминание о галлофобии во французской печати. Речь шла о «постоянно одержимом галлофобией» Питере Бурмане, голландском филологе, сочинившем стихотворение в честь Паскуале Паоли, борца за независимость Корсики [Arnobat, 1789, p. 261].

13 мая 1793 г. Томас Джефферсон, в то время государственный секретарь при президенте Вашингтоне, писал Джеймсу Мэдисону: «Мы здесь охвачены все тем же духом. Англофобия жестоко поразила троих членов нашего кабинета» [Jefferson, 1793]. В то время часть политического руководства США выступала за войну с Англией в союзе с революционной Францией, но Вашингтон и Джефферсон предпочитали политику нейтралитета. Далее Джефферсон, указывая на враждебное отношение к Франции части американского общества, использует слово ‘антигалломания’ (Antigallomany), более нигде не встречающееся.

В цитировавшейся выше статье 1759 г. франкофобия понимается как страх перед французским вторжением, т. е. перед внешней угрозой. Это значение оставалось основным в подобного рода словах вплоть до конца XIX в. В «Новый словарь французского языка» (1827), а также в «Универсальный словарь…» Пьера Буаста (1828) включены слова ‘англофоб’ («тот, кто страшится англичан») и ‘англофобия’ («страх перед англичанами») [Nouveau dictionnaire…, 1827, p. 47; Boiste, 1828, p. 107]. Под ‘англичанами’ здесь, судя по известным нам примерам из французской печати, имелась в виду прежде всего Англия как государство. Н. Ланде в своем словаре (1836) счел нужным дать пояснение: «Включение этих двух достойных сожаления слов, англофоб и англофобия, мы рассматривали лишь как возможность выразить глубокое удивление, охватившее нас, когда мы увидели их в “Словаре” Буаста» [Landais, 1836, p. 102].

Во французско-русском словаре 1839 г. ‘anglophobe’ толкуется как «ненавидящий англичан»; ‘anglophobie’ – «ненависть к англичанам» [Татищев, 1839, с. 64]; но это значение в реальности не было основным.

В 1840-е годы появляется также прилагательное ‘англофобный’ (Anglophobic, Anglophobian). Обычно оно, как и ‘англофобия’, фигурировало во внешнеполитическом контексте, но могло также означать неприятие всего английского: «…Она <…> была совершенно готова, вместе с самым что ни на есть англофобным французом, счесть все английское олицетворением всего нефранцузского» (Дж. Миллинген, роман «Джек Хорнет», 1845) [Millingen, 1845, p. 306].

В статье 1759 г. франкофобия изображается как болезнь не столько психическая, сколько соматическая. То же относится к позднейшим памфлетным описаниям национальных фобий как болезней особого рода. Чаще всего они изображались в виде перемежающейся лихорадки, которой сопутствуют галлюцинации (примеры приведены в разделе II. 1).

Встречалось также сближение национальных фобий с бешенством (‘гидрофобией’). По мнению либерального английского публициста 1880-х годов, «буйная ненависть Англии к революционной Франции и страх перед ней» все еще отзываются в трудах консервативных историков. «Удивительно, до чего стоек английский душевный недуг, именуемый галлофобией! Подобно бешенству (hydrophobia), он вспыхивает годы спустя после нанесения ран, его вызвавших, и, подобно бешенству, проявляется в самых крайних формах» [O’Brien, 1886, p. 946].

Вот еще один пример, в котором ‘русофобия’ иронически сближается, так сказать, с ‘русобесием’: «Эту эпидемию (сезонного гриппа. – К. Д.) обычно называют русским гриппом, но со времен лорда Солсбери некоторые предлагали дать ей более подходящее название – русофобия. <…> В деревне мы гораздо больше говорим о гидрофобии (hydrophobie), чем о русофобии, а все из-за нового закона, предписывающего, во избежание заражения бешенством, надевать намордники на всех собак, передвигающихся по дорогам общего пользования» [Chronique…, 1890, p. 402].

Француз Макс О’Релл[7] замечает: «Недуг, которым страдает Ашмид-Бартлетт[8], гораздо хуже, чем галлофобия или русофобия, – это умоисступление (hydrophobie morale)» [O’Rell, 1885, p. 142]. Hydrophobie morale (букв. моральное бешенство) – состояние бешенства, не вызванное соматическими причинами, нечто вроде тяжелого психоза в современной терминологии.

2. Репертуар обозначений национально-государственных фобий

С середины XIX в. слова типа ‘наименование народа / страны’ + ‘фобия’ применялись ко всем важнейшим европейским державам. Обычно они встречались во внешнеполитическом контексте, существенно реже – применительно к обычаям, культуре, населению данной страны. Пару им составляли антонимы с морфемой ‘филия’: ‘англофилия’, ‘франкофилия’, ‘русофилия’, которые также употреблялись прежде всего для обозначения внешнеполитической ориентации.

Нередки были также антонимы с морфемой ‘мания’. В медицинском трактате 1853 г. ‘мания’ определяется как «сочетание полного расстройства интеллектуальных способностей со страстным возбуждением по поводу всего, что хоть как-то затрагивает чувства» [Carpenter, 1853, p. 806]. Слова типа ‘англомания’, ‘франкомания’, ‘германомания’ и т. д. встречались во внешнеполитическом контексте, но чаще означали увлечение культурой данной страны. Слово ‘русомания’ использовалось в этом значении в США с конца XIX в. Характерно, что ‘австрофобия’ и ‘австрофилия’ были обычными терминами немецкого, английского, французского политического языка, тогда как слово ‘австромания’ практически не встречалось: Австрия воспринималась как государство, но не как нация со своей особой культурой. То же относится к слову ‘пруссофобия’ (нем. die Borussophobie).