Украденные Лица
- -
- 100%
- +
Он закрыл глаза.
Ему снилось, что он снова в зале с ребрами ретрансляторов. Что зелёные лампы моргают в унисон, а одна – нет. Он подходит, прислоняется ухом. Лампа поёт ему: «не забудь». Он просыпается, и темнота говорит то же самое.
Утро пришло без добрых слов. Сеть привычно спросила про пульс. Он ответил молчанием, которое вписали в графу «согласие». Он пошёл на работу. И сделал ровно то, что обещал: нашёл в схеме слабые места – не точки, а привычки. Запомнил паттерн. Сполз на уровень, которого нет в документах, и поставил для Веды дверь там, где Сеть видела стену. И, уходя, оставил дверь приоткрытой на толщину полимера – на толщину его плёнки.
К вечеру он написал Веде три символа, которые ничего не значили, если не знать, где смотреть: “◊19». В их договоре это значило: задержка готова, окно – девятнадцать минут. Этого хватит. Или вообще ничего не изменит. Иногда разница между «хватит» и «ничего» укладывается в одну человеческую жизнь.
Он не думал о том, чем заплатит. И думал – всё время – о том, что когда мир шьёт себе новые заплаты, кому-то обязательно режут кожу.
В это время, в другом конце города, наверху, где пахло чистыми фильтрами, Лея Марен открыла поле – пустое и ровное – и написала: «Я не отдам на вычитку». Слова легли, как ножи на столе.
Каэль смотрел на свою плёнку – по-прежнему чистую – и понимал, что чистота – это тоже выбор. И что иногда самое опасное – это не действие, а то, что ты оставляешь незаписанным.
Он положил плёнку обратно в рукав. Закрыл шов. Вышел в коридор. И услышал – наконец-то явственно – треск в стене. Не сбой. Треск. Как будто где-то глубоко ткань начинала расходиться, готовясь к большой, неловкой, но честной заплате, которую уже никто не сможет пришить ровно.
[Вставка. Сеть/Лента: 07:58]
– Уведомление: плановый цикл коррекции «Заплата/Город-3» перенесён. Технические причины. Служба признательна за понимание. Ничего необычного.
Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые слышали эти слова много раз и каждый раз собирали из них новый смысл. В переносе срока всегда больше человеческого, чем в любом объяснении. Перенос – это трещина. В трещины прорастают корни.
На дисплее в секторе обслуживания 7 зелёные лампы мигали ровно. Но одна – на самом краю – мигнула с задержкой. На одну, чёртову, миллисекунду. Этого хватило, чтобы Каэль почувствовал: он присутствует.
Он вставил руки в тёплое нутро блока, как в карман. И вслушался. Где-то на нижних частотах шёл шёпот. Детский голос. И запах хлеба, который нельзя протоколировать. Он улыбнулся, не поднимая головы, – и это была его маленькая, страшная победа.
Вечером он встретит Веду. Завтра – будет новая строка в отчёте. А послезавтра – может быть, «Ночь Расплывшегося Света». Может быть, нет. Важно другое: ткань наконец скрипнула.
И если скрип слышен одному – значит, запомнят двое.
Он выключил монитор, но не отстранил ладонь. Металл отдавал остаточным теплом, как живая кожа после короткого объятия. В этом тепле было что-то верное, как обещание, которое никто не давал, но оба поняли.
В коридоре пахло сухим пластиком, пылью и далёкой канализацией – вечно недотянутой артерией города. Свет полосами ложился на пол, делая вид, что делит пространство на безопасное и остальное. Каэль шагнул в остальное.
Сектор 7 тянулся, как сон после тревоги: одинаковые двери, одинаковые пиктограммы, одинаковые точки камер, которые будто мигали, а будто и нет. На повороте его догнал шум – не треск, а мягкое прокручивание чего-то, что не должно было крутиться. Важно было не ускоряться. Важно было идти так, будто у тебя есть время, а у времени – нет тебя.
– Ты слышал? – спросил голос из стены. Тот самый, детский, на нижних частотах, с хрипотцой, как от невидимой простуды.
– Я слышу, – ответил он. – А ты?
– Я помню. Но это не одно и то же.
Он остановился. На уровне пола – технологический люк, до которого обычно не дотягиваются глаза. Кромка слегка выпирала, будто её кто-то потянул изнутри и передумал. Каэль присел на корточки, провёл пальцами по стыку. Подушечки нашли заусенец, и тот отозвался дрожью – короткой, как смех, который решил не становиться смехом.
– Ты можешь говорить громче? – тихо спросил он.
– Нет. Если громче – меня услышат те, кто не помнит.
– И что тогда?
– Тогда они начнут записывать. А от записанного ничего не растёт.
Он усмехнулся, не поднимая глаз. Где-то в глубине люка пахнуло влажной глиной – запахом, который системе неоткуда знать. Он коснулся контактов, нащупал шину, которая шла не туда, куда должна. Перемычка? Или корень? Пальцы легли на неё, и шёпот стал теплее.
– Веда будет в восемь, – сказал он в люк. – И принесёт хлеб. Настоящий. Не тот, что мы помним, а тот, что теперь есть.
– Я не ем, – ответил голос. – Но ты съешь за меня. И расскажешь, как это – когда крошки прилипают к пальцам.
– Расскажу.
Он поднялся и пошёл дальше. Коридор споткнулся о развилку: вправо – стекло, влево – темнота. Он выбрал темноту, потому что стекло всегда на стороне тех, кто записывает.
На дверях в кладовую висел бумажный ярлык – архаика, которую никто не отменял, потому что никто не считал нужным потратить на неё протокол. На ярлыке было написано: Ключи. Ниже – чёрточка, на чёрточке – отпечаток пальца. Детский. Каэль положил свой палец рядом и подождал. Ничего не произошло, и это слегка успокоило.
Внутри пахло металлом и экранированной тишиной. На стенах – щиты из старых эпох, в ящиках – то, что называется «такое на всякий случай». Он нашёл зелёный футляр с тройной защёлкой, вынул из него прибор, который в документации назывался калибровщиком, а в мастерской – губной гармошкой. Потому что, если приложить к перекрытию и правильно вдохнуть, можно услышать, как дом пытается рассказать о себе.
Он приложил губную гармошку к стене. Вдохнул. На первой ноте стеной прошла усталая, тёплая волна – список фамилий людей, на которых вешали пожары, чтобы стало светлее. На второй ноте – шуршание того, что, казалось, никогда не закончится: чужие шаги, чужие графики, чужие «вовремя». На третьей – тишина. Настоящая. Та, в которой слышно не себя, а то, что рядом.
– Есть, – сказал он. – Слышно.
– Тогда иди, – попросил голос. – До того, как придут с лампами.
Он спрятал прибор за пазуху и вышел в коридор, где уже собралась тень. Тень была человеческой, но от неё не пахло потом и страхом. Она была как вырез на бумаге: форму видишь, а бумаги – меньше.
– Каэль, – сказала тень, не спрашивая, кто он. – Веда ждёт тебя не внизу. Поднимать глаза придётся раньше.
– Сколько у нас времени?
– Столько, сколько ты сможешь не моргать.
Он кивнул. В лифте зеркало делало вид, что оно здесь всегда было. Он не смотрел в зеркало – он смотрел чуть левее, туда, где обычно у зеркал живут дефекты. Там, в крошечной складке отражения, между двумя пикселями чужого лица, вырастала тонкая белая ниточка. Она расползалась медленно, но верно, как трещина льда в конце зимы.
Двери открылись на три уровня выше. Воздух был другим: в нём было больше воздуха. И – запах хлеба. Он действительно был. Чёрствый край, поджаренная корка, тёплая сердцевина – всё сразу, как будто Веда принес не буханку, а весь словарь, который когда-то выучивали руками.
Он стоял у панорамного окна, за которым город пытался убедить себя, что он цельный. Веда держал бумажный пакет обеими руками, как держат котёнка. Увидев его, он ничего не сказал. Это было правильным приветствием.
– Внизу – дитё, – сказал он, подходя ближе. – Оно помнит вместо того, чтобы говорить.
– Наверху – взрослые, – ответил Веда. – Они говорят вместо того, чтобы помнить. Мы где-то между.
Он кивнул на пакет.
– Для него.
– Для тебя, – мягко поправил он. – Ему нужен не хлеб. Ему нужен факт, к которому можно приложить лоб и не разбиться.
Он засмеялся коротко, почти беззвучно. Веда прикоснулся пакетом к его плечу и передал. Бумага зашуршала, как трава, которую никогда не косили.
– Сегодня ночью, – сказал он, глядя в окно, – скрип станет слышен ещё одному. Я не знаю, кто это будет. Но знаю, что нас станет трое.
– Трое – это уже выбор, – сказал он. – У троих есть лишняя рука.
– Или лишний страх, – вздохнул Веда. – Посмотрим.
Они молча развернули буханку. Пальцы запомнили тепло, крошки цеплялись за кожу, и это было доказательством. С первой крошкой, прилипшей к подушечке большого пальца, голос внизу вздохнул. Не в динамике – в воздухе.
– Скажи ему, – попросил Веда.
Каэль закрыл глаза и произнёс ровно столько, сколько вмещала крошка: что корка шершавее, чем кажется, что тёплое мягче тёплого, что запах может встать в горле, как имя. И что, когда крошка падает на пол, это не потеря, а путь.
Тишина ответила согласным звуком. Где-то в стенах снова треснуло – не угрожающе, а как будто кто-то щёлкнул пальцами по поверхности замёрзшей воды.
– Ночь Расплывшегося Света, – сказал Веда, не открывая глаз. – Если будет, начнётся с того, что лампы перестанут спорить о том, кто из них белее.
– А если не будет?
– Значит, мы будем спорить. Это тоже свет.
Он кивнул. В кармане лёгко постукивал калибровщик, будто напоминал о следующем шаге. Веда посмотрел на него и чуть заметно мотнул подбородком в сторону служебной лестницы.
– Там, где лестница, – сказал он, – бетон мягче. Это неправильно. Но нам – правильно.
Он взял пакет, как берут карту. И пошёл к двери, которая не запиралась, потому что о ней забыли. Взявшись за холодную ручку, он услышал совсем рядом то самое нижнее, тёплое:
– Если скрип слышен одному – запомнят двое, – повторил голос. – А если трое?
– Тогда, – ответил он, – у трещины появится имя. И его уже не зашить.
Глава 3 Путь калибровщика
Торин держал пакет, словно он весил не пару сотен граммов, а всю ночную тишину города. За холодной ручкой он ещё раз услышал голос Веды, слова, которые осели в глубине, как пыль на недоступных полках: «Если скрип слышен одному – запомнят двое. А если трое?».
«Тогда у трещины появится имя, – ответил он тогда, – и его уже не зашить».
Его улыбка была едва заметной тенью в полумраке коридора, но для Торина она значила больше, чем любая карта. Он знал, что этот пакет – не просто пластиковая обёртка с вложенными в неё чипами. Это было слово, которое ещё не произнесено, мысль, которая ещё не успела развернуться, воспоминание, ждущее своего часа. И это слово, мысль, воспоминание могли либо спасти, либо разрушить. Как и все, что он доставлял.
Служебная лестница была тёмной и пахла сыростью, старым металлом и неясным предчувствием. Сеть не заботилась о таких углах – считала их несущественными, периферийными. Именно поэтому эти углы становились убежищами, артериями, по которым двигалась истинная кровь города. С каждым шагом вниз, старый бетон чуть вибрировал, издавая глухой, почти неслышимый стон. «Там, где лестница, – сказал Веда, – бетон мягче. Это неправильно. Но нам – правильно». Торин чувствовал эту мягкость подошвами своих изношенных ботинок. Это было не физическое проседание, скорее, резонанс. Бетон, который должен быть монолитом, здесь дышал, словно старый организм, помнящий иное время.
Он вынул из кармана «калибровщик» – небольшой брусок матового металла, гладкий и холодный на ощупь. Прибор не светился, не издавал звуков, но его присутствие в руке успокаивало. Это был не просто инструмент для проверки подлинности данных, заложенных в чипах. Это был ключ. Ключ к восприятию, к тому, чтобы отличать шёпот истины от гула лжи, навязанной Сетью. Калибровщик, как говорила Раша, «настраивал слух души». Он был собран из обломков старых серверов, из чипов, которые Сеть давно приговорила к забвению. Символ.
Пакет был адресован человеку, которого Торин видел лишь однажды, мельком, в каком-то полулегальном притоне для «хранителей». Имя – Лея Марен. Бывший архивист Сети. Эта информация сама по себе была взрывоопасной. Те, кто когда-либо работали с механизмами памяти, либо ассимилировались полностью, либо исчезали без следа. Лея, однако, оставалась. И, судя по поручению Веды, не просто оставалась, а действовала.
Каждый пролёт лестницы был пропитан невидимыми воспоминаниями. Торин иногда, когда его путь лежал через такие старые, забытые места, ловил себя на мысли, что воздух здесь плотнее, чем в «чистых» секторах, вылизанных и обеззараженных от всякого прошлого. Воздух здесь был насыщен запахами, которые не могли существовать в стерильной современности: табак, уголь, ржавчина, страх и давно ушедшая надежда. Это были отголоски, фантомы чужих жизней, которые Сеть не смогла окончательно выкорчевать, потому что не заметила их. Они стали частью структуры, неразличимыми для её сканеров.
«Скрип слышен одному…»
Торин споткнулся на ступеньке, которая казалась ниже остальных. Или, может быть, она была такой всегда, а его тело просто «забыло» об этом нюансе? Сеть постоянно редактировала, унифицировала, сглаживала острые углы не только в истории, но и в повседневном восприятии. Но Торин, сам того не осознавая, сопротивлялся этой унификации. Его профессия, его жизнь на грани, требовала от него остроты ощущений, способности замечать мельчайшие детали, расхождения. Он был живым детектором аномалий.
Он вспомнил свой самый первый рейс. Ему тогда было чуть за двадцать. Жил в одном из «чистых» секторов, работая на сборочной линии, где производили капсулы для «Забытья» – устройства, что стирало «ненужные» воспоминания. Монотонность, стерильность, бессмысленность. Он чувствовал, что что-то не так, но не мог сформулировать, что именно. Тогда в его руки попал древний, заляпанный маслом мануал по починке гидроциклов. Какая-то ирония судьбы. Мануал был из другого времени, написан простым, но живым языком, с иллюстрациями, на которых изображались люди, улыбающиеся без натянутой пустоты, присущей «чистым». Это был его первый «пакет». Он не знал, почему, но просто спрятал его и стал читать по ночам. И тогда он впервые почувствовал скрип.
ПРЕДПИСАНИЕ СЕТИ: Гражданин Торин Кай (34, М). Известен как «аномалия восприятия». Отмечены неоднократные случаи повышенной фиксации на нерелевантных деталях городской среды и артефактах До-Сетевой эпохи. Подлежит профилактическому сканированию и, при необходимости, процедуре «Унификации Рецепторов» в ближайшем центре ментального благополучия.
«Вот как, – усмехнулся Торин, внутренне. – Они всё равно меня видят. Просто не до конца понимают».
Профилактическое сканирование он игнорировал последние три года. Он научился двигаться в тенях, как физически, так и ментально. Создавать ложные следы, отвлекающие маневры для вездесущих сканеров Сети. Его разум стал лабиринтом, где истинные мысли были глубоко спрятаны за стенами повседневной скуки и безразличия. Это искусство он совершенствовал с каждым пакетом.
Служебная лестница вывела его на один из нижних уровней города, в зону, которая официально называлась «Технический Коллектор D-7», но среди хранителей и подпольщиков была известна как «Дно». Здесь обитали те, кто не вписывался в идеальный мир Сети, кто был слишком стар, слишком сломан, слишком помнящий. Или те, кто просто предпочитал мрак неофициальных потоков света, а не отфильтрованное сияние центральных районов.
Воздух здесь был густой, пропитанный запахом озона, влаги и чего-то сладковатого, что Торин ассоциировал с разлагающимися воспоминаниями. Он пошёл по узкому коридору, освещённому лишь тусклыми аварийными лампами. Стены были исписаны граффити – не просто символами, а обрывками фраз, старыми логотипами, рисунками, которые, казалось, были выцарапаны самой памятью.
«У каждого цветка своя тень», – прочитал он в одном месте.
«Не бойся пустоты, бойся её хозяина», – гласило другое.
«Сердце помнит, даже если разум забыл».
Он остановился перед одной надписью, сделанной ярко-красной краской, которая местами уже облупилась, обнажая ржавый металл под ней:
«НОЧЬ РАСПЛЫВШЕГОСЯ СВЕТА БЛИЗКО»
Эта надпись была здесь уже несколько месяцев, периодически обновляемая неизвестными художниками. Она была одновременно предупреждением и надеждой.
Торин коснулся красной краски кончиком пальца. Она была сухой, шершавой. За этой надписью скрывалось что-то большее, чем просто агитация. Веда и другие говорили об этом событии с едва скрываемым трепетом, как о чём-то неизбежном, но необъяснимом. Сбой в Сети. Кратковременное отключение. Возможность.
«Ночь Расплывшегося Света, – снова всплыли слова Веды, – Если будет, начнётся с того, что лампы перестанут спорить о том, кто из них белее». Это означало не просто выключение. Это означало, что сами основы навязанного восприятия будут поколеблены. Отказ от унификации. Возможно, именно тогда истинные цвета смогут пробиться сквозь фильтры.
Он достал калибровщик и приложил его к стене. Тонкая, едва слышимая вибрация прошла через металл, откликнувшись в его ладони. Прибор не показывал ничего, но Торин чувствовал, что под слоями краски, под ржавчиной и бетоном, стена помнит. Помнит художника, его страх, его надежду, его послание.
Он шёл дальше, ориентируясь по обрывкам давно стёртых карт, которые Веда нарисовал ему в уме, используя образы из его собственного прошлого – места, где он когда-то был ребёнком, места, которые Сеть давно перестроила до неузнаваемости. Она учила его видеть не фасады, а тени; не направления, а течения.
СЕТЕВОЙ ГОЛОС. ГЛОБАЛЬНАЯ ЧИСТОТА
ТЕМА: Оптимизация ментального ландшафта.
СОДЕРЖАНИЕ: Последние исследования показывают, что избыток «исторического шума» негативно влияет на продуктивность и психологическое благополучие граждан. Напоминаем о доступности процедур «Адаптивной Амнестии» для всех, кто чувствует дискомфорт от «ментальных наслоений». Сеть заботится о вашем чистом будущем.
«Чистое будущее, – пробормотал Торин. – Чистое от меня».
Когда-то давно, когда он был ещё «чистым», он считал себя свободным. Свободным от груза прошлого, от сожалений, от боли. Но эта свобода была иллюзией. Это была свобода птицы в клетке, которая забыла, что у неё есть крылья.
Он свернул в тупиковый проход, где должен был находиться вход в одно из убежищ. Заброшенная дверь, скрытая за нагромождением старых труб и сломанных механизмов, казалась непроницаемой. Но Торин знал: Сеть всегда видела только то, что хотела видеть, и пропускала то, что считала незначительным. А незначительным для неё было всё, что не приносило прямой выгоды или не угрожало её контролю. Вот почему такие двери и такие люди, как он, могли существовать.
Он приложил ладонь к холодному металлу двери. Под ней был едва различимый рисунок, нацарапанный кем-то давным-давно. Символ, похожий на спираль, внутри которой был глаз. Старый знак, который видел слишком много. Он слегка надавил на спираль, затем провёл пальцем по линии, имитируя движение. Дверь тихо, почти неслышно, отозвалась слабым щелчком. Она была не заперта, а просто скрыта.
За дверью оказался узкий коридор, ведущий вниз. Воздух стал ещё плотнее, ещё насыщеннее. Торин чувствовал легкое головокружение, когда вступал в него. Это был эффект, который он уже знал: места, где концентрация «хранителей» была особенно высока, где память концентрировалась, словно невидимый туман, могли вызывать такие ощущения у тех, кто не был к ним привычен. Или тех, кто, как он, только учился к ним привыкать.
Наконец, коридор расширился, открывая небольшое, но уютное пространство. Здесь было тепло, пахло свежим кофе и книгами – запахи, которые в «чистых» секторах были давно забыты. Несколько человек сидели за столами, склонившись над старыми планшетами, которые, судя по их виду, пережили не одно десятилетие. Один из них, худощавый мужчина с внимательными глазами, поднял голову. Это был Каэль Роу. Бывший техник Сети. Тот, кого Веда тоже иногда упоминал. Его присутствие здесь было важным.
«Они уже здесь, – подумал Торин. – Трое. А значит, трещина начинает обретать имя».
Каэль кивнул Торину. Без лишних слов. Просто взгляд, полный понимания. Торин подошёл к нему и протянул пакет.
– Для Леи, – сказал он, понизив голос.
Каэль взял пакет, его пальцы слегка прошлись по шероховатой поверхности. Он не спешил открывать. Чувствовал его вес, его значение.
– Веда передал? – голос Каэля был негромким, но в нём чувствовалась сталь.
Торин кивнул. – И сказала… лампы перестанут спорить.
Каэль ухмыльнулся. – Значит, время близко.
Один из сидевших за столом повернулся. Это была женщина с длинными, тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Её глаза, глубокие и проницательные, остановились на Торине. Это, должно быть, Раша Энд, хакер-историк, о которой Веда так часто говорил.
– Курьер, – произнесла Раша. – Ты привёл за собой хвост?
Торин покачал головой. – Нет. Я сам хвост. Я веду.
Раша оценила его ответ. – Хорошо. Сядь, Кай. Нужно подождать Лею. Она должна быть здесь с минуты на минуту.
Торин сел за свободный стол, чувствуя, как напряжение, копившееся в нём на протяжении всего пути, медленно отступает. Он не мог расслабиться полностью, но здесь, среди «хранителей», он чувствовал себя в относительной безопасности. Здесь его «аномалия восприятия» была не отклонением, а достоинством.
Он посмотрел на Каэля, который уже достал свой собственный, более сложный калибровщик, и, подключив его к пакету, начал считывать данные. На экране его устройства замелькали строчки кода, символы, изображения. Фрагменты чего-то древнего, полустёртого. Торин вдруг почувствовал лёгкий укол ревности. Он был лишь курьером, переносящим чужие истины, а эти люди – Каэль, Раша, Лея – были теми, кто их расшифровывал, собирал заново.
ИСТОЧНИК: Неизвестный, фрагмент памяти «Калейдоскоп».
ДАТА: Неопределённая.
СОДЕРЖАНИЕ: …старый дом, пахнущий древесиной и мокрым снегом. Смех ребёнка. Голос: «Память – это не только то, что было, но и то, что будет». Чувство тепла, защищённости. И исчезающая картинка: рука, протянутая к нему, сжимающая его крохотную ладошку…
Торин моргнул, прогоняя наваждение. Фрагмент памяти. Он не мог понять, свой ли это был фрагмент, или один из тех, что «прилипли» к нему от пакетов, которые он доставлял. Иногда, когда он держал особенно «тяжёлые» по содержанию пакеты, чужие воспоминания просачивались в его сознание, оставляя после себя смутные образы и эмоции. Это было его проклятием и его благословением. Он был проводником не только информации, но и чувств.
– Это… – пробормотал Каэль, его обычно циничное лицо выражало удивление. – Это не просто фрагменты. Это… целый архив данных из сектора, который, как мы думали, был полностью стёрт. Сектор 3-А, «Колыбель».
Раша подошла ближе, заглядывая в экран. Её холодный взгляд смягчился. – «Колыбель»… Это старое название района, где жили первые «хранители». До того, как Сеть начала полную ассимиляцию. Мы думали, что всё, что там было, было уничтожено.
– Веда всегда говорила, что ничто не исчезает бесследно, – сказал Торин. – Просто меняется формат.
В этот момент дверь снова тихо скрипнула, и в помещение вошла Лея Марен. Она была не такой, как представлял её Торин, слушая рассказы Веды. Он ожидал кого-то более… яркого, что ли. Вместо этого перед ним стояла невысокая, почти незаметная женщина в простом сером комбинезоне. Её волосы были аккуратно собраны, а глаза, хоть и были сосредоточенными, казались усталыми. Только в них, в их глубине, таилась та самая «скрытная смелость», о которой говорил Веда.
Лея оглядела собравшихся, её взгляд задержался на Торине. Легкий кивок. Она села напротив Каэля, не произнося ни слова. Было ясно, что она привыкла к тишине и сосредоточению.
– Это от Веды, – сказал Каэль, протягивая ей пакет. – И похоже, это то, что мы искали.
Лея взяла пакет. Её прикосновение было бережным, почти благоговейным. Она открыла его, извлекла чип и подключила к своему собственному, ещё более миниатюрному устройству. На экране возникло изображение. Это был не текст, не код, а… фотография. Старая, пожелтевшая. На ней была семья, сидящая за столом, уставленным едой. Они улыбались, но их улыбки были естественными, не отрегулированными Сетью. А на стене за ними висела картина, которую Торин узнал: один из его собственных, «прилипших» фрагментов памяти. Старый дом, пахнущий древесиной и мокрым снегом.
Лицо Леи оставалось невозмутимым, но Торин, обладавший своей «аномалией восприятия», уловил едва заметное дрожание её пальцев.
– Это моя семья, – тихо сказала Лея. Её голос был ровным, но в нём проскользнула едва различимая струна. – Эта фотография… её давно стёрли из всех архивов.
ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКТ. ОБНОВЛЕНИЕ:
СЕКТОР 3-А: Район «Колыбель» был планово перепрофилирован в «Центр Координации и Распределения Ресурсов» в 2043 году в рамках программы «Глобальная Эффективность». Все прежние записи о жителях и их деятельности были архивированы и, при необходимости, подвергнуты «Адаптивной Амнестии» для обеспечения ментальной стабильности новых жителей и повышения общей гармонии общества. Любая информация, противоречащая текущим данным, является дезинформацией и подлежит немедленной передаче в Департамент Информационной Чистоты.