Источник судьбы

© Елизавета Дворецкая, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Когда Анунд конунг с дружиной явился во Фризию, Харальд и Рерик совсем ему не обрадовались. Им хватало своих забот, и мятежный брат уппландского конунга Бьёрна был им нужен, как колючка в башмаке. Харальд так и сказал, причем сам считал, что выразился очень мягко. Он стыдился, что так сильно испугался, и хотелось ему выразиться гораздо крепче, чем пристало христианину, графу Фландрскому и Фрисландскому, а в придачу близкому родичу сразу нескольких королей.

– А я, знаешь ли, ему прямо-таки благодарен! – со смехом отвечал Рерик, который, напротив, от испытанного облегчения развеселился. – Мы должны ему сказать спасибо за то, что он явился просить помощи, а не для того, о чем мы подумали!

– Ну еще бы! – усмехнулась графиня Теодрада, жена Харальда и племянница короля Лотаря. Благодаря браку с ней сын Хальвдана Ютландского и занял свое нынешнее положение. – У вас самих ведь одни набеги на уме, и всех остальных вы подозреваете в том же.

– Если мы не будем всех подряд подозревать, то проживем недолго, – бросил Харальд, уже потихоньку остывая. При виде веселого лица младшего брата он теперь уже устыдился своего недавнего гнева. – Ты сама, кажется, должна понимать…

Графиня Теодрада опустила глаза и промолчала. Судьба этой молодой женщины, едва отметившей свое восемнадцатилетие, сложилась весьма причудливо. Правнучка императора Карла Великого, которого и сейчас еще почитали на просторах его бывшей, развалившейся империи, племянница нынешних королей Франкии, Германии и Лотарингии, она в тринадцать лет была выдана замуж за графа Санлисского, через несколько лет овдовела и хотела уйти в монастырь, но превратности судьбы сделали ее сначала пленницей, а потом женой датского конунга Харальда, пришедшего во Франкию как враг и разоритель. Родственница христианских королей, она была теперь женой одного из морских конунгов, вчерашнего язычника, викинга, одного из тех, чьи набеги в течение десятилетий разоряли христианские земли, несли смерть и разрушение мирянам и служителям церкви.

Поначалу она верила, что все сложится хорошо. После переговоров с ее дядей, королем Франкии Карлом Лысым, старший из двух братьев, Харальд, согласился вместе с дружиной принять крещение, за что получал ее руку и должность графа Фландрского1. Крещение состоялось, Харальд, его брат Рерик, сама Теодрада и вся дружина получили богатые подарки и отбыли во Фландрию. Казалось бы, все испытания позади, и Теодрада, однажды овдовевшая и не сумевшая стать монахиней, приобрела нового мужа и положение графини, вполне приличное женщине ее происхождения.

Во Фландрии сыновья Хальвдана со всем своим хирдом поначалу обосновались в Гавани. Так, за неимением другого названия, именовалось местечко в гавани на реке Лис, где в последние десятилетия не раз останавливались викинги во время походов в эти места. Сам поселок представлял собой укрепленный стан – несколько больших домов для дружины за земляным валом с частоколом поверху. При Рагнфриде Железном, который какое-то время назад оборонял Фландрию от набегов своих же бывших соратников и носил горько – шутливое прозвище «лесничий Фландрии»2, здесь завелось население – какие-то ремесленники и мелкие торговцы из местных, скупавшие у викингов добычу и взамен снабжавшие их съестными припасами. Но после смерти Рагнфрида Гавань запустела, и сыновья Хальвдана нашли здесь покинутые дома с протекающими крышами.

Крыши они поправили и даже построили еще один большой дом для себя и дружины. Большая часть смалёндцев, сопровождавших сыновей Хальвдана в этот славный поход, с приближением осени вернулась домой. С вождями осталась только их ближняя дружина, состоявшая из тех, кому вольная жизнь викинга нравилась больше, чем ведение хозяйства и уход за скотом. Таких набралось около полусотни, а вместе с остатками дружины разбитого под Сен-Кантеном Ингви конунга у них под началом оказалось около двухсот человек. Но также с сыновьями Хальвдана остались некоторые из знатных смалёндцев, имевших собственные дружины – Альв сын Стюра, Гейр сын Кетиля и Аслейв, сын Бьёрна Корабельного Носа. Вместе с норвежской дружиной Оттара Епископа это составляло даже чуть больше пятисот человек. А пятьсот хорошо вооруженных, опытных, отважных и закаленных походами мужчин – это уже не дружина, это войско. Войско, которое при наличии знатного, умного и удачливого вождя способно на большие дела.

Правда, прокормить эти пять сотен крепких мужчин тоже забота не из легких…

Впрочем, зиму прожили неплохо. За время своего победоносного похода во Франкию сыновья Хальвдана взяли огромную добычу и теперь могли щедро наградить и достойно содержать своих людей. У каждого появились золотые и серебряные украшения, нарядные одежды из византийских шелков с золотой вышивкой, а кресты новоявленных христиан, золотые, серебряные, с самоцветами, не посрамили бы и епископов. Женщины тоже имелись – при разделе добычи каждый, кто желал, мог выбрать себе молодую красивую пленницу или даже нескольких. У Теодрады, на плечи которой вдруг свалилась забота о еде и одежде для полутысячи человек, в распоряжении было достаточно рабов и рабынь, но из-за отсутствия опыта ей в эту зиму пришлось нелегко. Рерик как мог помогал ей делом и советом, и все же она нередко приходила в отчаяние.

Стараясь облегчить ее ношу, да и просто скучая по матери, Харальд и Рерик вместе с возвращающимися домой смалёндцами передали приглашение фру Торгерд приехать и поселиться с ними. Но она отказалась. Сыновья звали ее, гордые тем, что наконец-то могут предложить матери собственный дом, окружить ее богатством и почетом, достойными женщины королевского рода, но она не решилась покинуть усадьбу Хельгелунд. Фру Торгерд, в молодости перенесшая больше тревог, чем могло выдержать ее сердце, не хотела начинать жизнь сначала, где-то в чужой земле, да еще и с невесткой-христианкой. Она уже не искала ни богатства, ни почестей, а только мира и покоя под кровом родного дома. А поводом послужило то, что она сама нужна этому дому: усадьбе смалёндского конунга не обойтись без знатной и опытной хозяйки, а ее племянник Гудлейв еще слишком молод для женитьбы.

Весной Теодраде стало повеселее. Тибо, все это время исправлявший должность майордома, как его вслед за франками стали называть и норманны, весной поехал в Амьен, чтобы привезти оттуда свою невесту, Адель. Теодрада ждала этой свадьбы с не меньшим нетерпением, чем сам жених – наконец-то у нее появится настоящая подруга и помощница, выросшая в доме ее матери, амьенской графини Гизелы.

Но ее ждала даже большая радость, чем Теодрада ожидала. На обратном пути Тибо удостоился великой чести – сопровождать саму графиню Гизелу, пожелавшую навестить свою дочь и ее новую семью.

Услышав о предстоящем посещении сестры короля – Тибо догадался за два дня до прибытия прислать гонца – Харальд возгордился, а Рерик встревожился. За дни, что предшествовали крещению, он так сдружился с графиней Гизелой, что только близкое родство с королем защищало ее от низких подозрений. Сам Рерик всю зиму перебирал в душе воспоминание об этих встречах, но не делился этим ни с кем, даже с ближайшими друзьями. И тем более – с братом. Да Харальд извел бы его насмешками, тем более что сам был женат на дочери Гизелы! Но Рерик не видел в этом ничего смешного. Графиня Гизела в ее тридцать с небольшим лет была стройна и прекрасна, как молодая девушка, а в глазах ее он видел столько ума, душевной силы, благородства, что очень быстро перестал думать о том, что она на тринадцать лет старше его. Если бы графиня была свободна, он непременно посватался бы к ней, и пусть Харальд говорит что хочет! Но Гизела была замужем, и Рерик ради собственного спокойствия старался не давать воли мыслям о ней. Если бы речь шла о другой женщине, он мог бы предложить ей побег или просто похитить – но он знал, что внучка Карла Магнуса, сестра трех королей, разделивших его прежние владения, на это не пойдет. Да и слишком мала надежда на то, что она хоть сколько-нибудь думает о нем…

Однако, узнав, что она приезжает, Рерик почувствовал, что она едет не только ради дочери, но и ради него. Но как ее принимать в этом убожестве, в Гавани! Из кладовок вытащили ковры и всякие ткани, способные украсить дом; ковров не хватало, и бревенчатые стены увешали плащами, расшитыми алтарными покровами из ограбленных церквей, даже шазюблями и далматиками. Тем из своих людей, чья одежда пришла в негодность, Рерик раздал новые плащи и гонели, то есть верхние рубахи – за время жизни среди франков и валлонов они набрались местных слов. Простые грубые лавки – о резных досках в воинском стане с вечно меняющимися постояльцами, конечно, и не думал никто – покрыли лучшими шкурами и крашеными овчинами. Простые опорные столбы, которые в приличных домах украшены резьбой, нередко отражающей историю рода, увешали оружием, в основном дорогими рейнландскими мечами с позолотой и самоцветами на рукоятях. На столы поставили лучшую посуду, серебряные блюда и церковные чаши. Рерик старался изо всех сил, чтобы графине Амьенской понравился дом и убранство. Но, когда она наконец появилась, он совершенно забыл об этом. И то, что Гизела не обращала никакого внимания на покрывала и чаши, а смотрела на него самого, ему очень нравилось.

– Ты еще больше вырос, Рейрик, – сказала она, глядя на него снизу вверх.

Собственно, она и дала ему новое имя – его имя Хрёрек франки произносили как Рейрик, и ему это было приятно, потому что напоминало о графине Гизеле.

Рерик и правда еще подрос за зиму. К той весне ему исполнилось девятнадцать. Было ясно, что стать таким высоким, как Харальд, ему не удастся, но он заметно возмужал, и уже никому не казалось, что он-де «слишком молод». Широкие плечи и мощная спина создавали впечатление силы и в то же время не мешали ловкости и подвижности. Рерик оставался таким же общительным, дружелюбным, всегда готовым взяться за любое нужное дело, пусть и не сулящее выгоды или чести. Даже походка выдавала в нем уверенность в себе без самовлюбленности, которой стал несколько страдать Харальд после всех их достижений. В Рерике появилось то ощущение властности, которое молодость делает только ярче, подчеркивает то, что обладатель этих качеств еще только в начале пути, что у него еще очень много времени впереди для новых подвигов и завоевания новой славы.

Графиня Гизела пробыла в Гавани около двух недель – точнее, шестнадцать дней, Рерик тайком считал их, потому что каждый был на вес золота – а потом уехала назад в Амьен. И Рерик так заскучал, что с восторгом поддержал возникшие в дружине разговоры, что, дескать, зима-то прошла, хватит уже на месте сидеть. Никто из них не хотел отличиться так, как Рерик. А в Гавани что – скучная чужая страна, малочисленное полуразоренное постоянными набегами население не сулило им ни славы, ни богатства. Даже сама графская должность, которая для многих и многих знатных воинов составляла предел мечтаний, потомкам датских конунгов из рода Скъёлдунгов уже казалась унижением. Ведь она ставила их в положение подданных франкского короля, а кто он сам, этот король? Всего три поколения назад его предки были майордомами, то есть управляющими хозяйством у предыдущей династии. В море ты, по крайней мере, сам себе господин и нет над тобой никаких королей, кроме Одина, Тора и Ньёрда.

Поэтому почти сразу же, как только графиня Гизела уехала и у дружины прошло похмелье от прощального пира, Рерик, с известным трудом поборов сопротивление Харальда, приказал готовить корабли к отплытию. Харальд опасался, что король Карл будет недоволен – ведь пока они будут искать славы за морем, кто-нибудь может с той же целью явиться сюда, а им для того и дали графство Фландрское, чтобы они его защищали. Теодрада тоже была против похода, но в этом деле Рерик не собирался с ней считаться, хотя испытывал к невестке теплое чувство истинно братской привязанности. Теодрада на вид казалась даже моложе своих восемнадцати лет – маленького роста, стройная, как девочка, светловолосая, с тонкими чертами нежного девичьего лица, с маленькими белыми руками. Рерик относился к ней как к младшей сестре, всячески опекал ее и даже согласился, по ее настоянию, учиться у нее латинской грамоте. И честно пытался – некоторое время. Теодрада, получившая воспитание сначала дома, а потом обучавшаяся у старших монахинь и даже занимавшаяся перепиской книг, прилагала все усилия, чтобы ознакомить обоих братьев хотя бы с начатками знаний, которые даются мальчикам в монастырских школах, но из этого почти ничего не вышло. Напрасно Теодрада пыталась направить по этому руслу их честолюбие, рассказывая о придворной академии Карла Великого и знатных людях, отличавшихся обширными знаниями в разных науках, писавших латинские стихи, наблюдавших движение небесных тел, толковавших Священное Писание, чертивших планы дворцов и часовен. Даже помощь отца Хериберта, имешего опыт школьного преподавания, ничего не давала. Руки нынешних графов Фландрских, привыкшие к веслу, рукояти меча или ростового топора3, не способны были удержать перо. В итоге оба сына Хальвдана едва-едва могли начертить свое имя, вернее, знак, заменявший знатным людям подпись. Эти знаки для обоих придумал отец Хериберт, взяв за образцы подписи знатных франков. Молитвы Харальд и Рерик неплохо заучивали на слух, хоть и не понимали латинских слов: как большинство представителей тех народов, что не знают письма, они имели хорошую память и привыкли запоминать даже очень длинные повествования во всех подробностях. В чтении они тоже особых успехов не достигли – спасибо, они хоть поняли, что такое письменная речь, и перестали подозревать в писаной строке зловердное колдовство. Но и прочитать за один прием больше двух строчек им редко удавалось, и при этом оба уставали так же, как от гребли в течение целой «смены». Про церковное пение и говорить не стоило – на пирах с дружиной они с удовольствием пели свои привычные песни, мелодия которых напоминала ритм корабельной гребли. Причем хмельные хирдманы еще и стучали в такт кубками по столу, и, бывало, шум и рев из гридницы полночи не давали Теодраде заснуть.

Чем дальше, тем больше она понимала, что ни крещение, ни графское звание не изменило взглядов и привычек сыновей Хальвдана – они остались теми же разбойниками, которыми были, когда она впервые о них услышала. И в то же время она чувствовала, что привязалась к обоим – и к своему мужу, и к его брату, и даже к их людям – Орму Шелковому, Оттару Епископу, к хирдманам из ближней дружины. При всей грубости их воспитания и нравов, при всей дикости их языческих понятий все они были по-своему добрыми людьми, а к ней относились с почтением и даже заботой. Увидев, что во время прогулки она устала и присела на камень, кто-нибудь из сопровождавших ее хирдманов или сам Рерик тут же скидывал с плеч плащ или меховую накидку, чтобы ей было мягче и теплее сидеть, и это трогало Теодраду чуть ли не до слез. Когда эти же самые люди разоряли Сен-Кантен, убивали мирян и священников, грабили имущество церквей и простых горожан, ей не могло и в голову прийти, что они могут быть такими. Но тогда ведь была война, а у войны свои законы; в мирное же время они относились к жизни и достоинству свободных людей с не меньшим уважением, чем самые просвещенные народы.

Итак, отличиться на ниве собственного просвещения у Рерика не очень вышло, и тем сильнее его тянуло к новым походам. Очередной целью была выбрана Фризия. Эта страна, лежавшая на восток от Фландрии и отделенная от нее огромным Угольным лесом, была выделена уже другому королю, Лотарю, тоже сыну Хлодвига Благочестивого. Это давало викингам возможность заняться любимым делом, не нарушая своей клятвы верности Карлу.

Во Фризии им повезло – Золотой Дракон, воплощение удачи рода, снова оправдал их надежды. Время для нападения оказалось очень удачным – вик Дорестад, расположенный в устье Рейна, уже более-менее оправился от предыдущих набегов, в нем снова завелись торговые гости и товары, но там еще не было нового графа с сильным войском, которое могло бы дать отпор новым захватчикам. Не имеющий никаких укреплений Дорестад оказался в их власти мгновенно, вместе со всеми людьми и их имуществом.

Но теперь сыновья Хальвдана, вооруженные не только отличными рейнскими мечами, но и опытом, поступили умнее, хоть и вопреки мнению части дружины. Отказавшись от соблазна немедленно погрузить на свои корабли добычу и пленных и отбыть, они выбрали из числа пленников несколько самых знатных людей, чьи родичи, дома и имущество тоже были в их руках, и послали к королю Лотарю с предложением переговоров. И переговоры увенчались полным успехом. Лотарь, как и Карл, имеющий достаточно внешних и внутренних врагов, предпочел не отбивать Дорестад назад, а утвердить за захватчиками Фрисландское графство. Пленные были освобождены, имущество возвращено им почти полностью, а сыновья Хальвдана обосновались в Дорестаде, в усадьбе, которую с тех пор сделали местом своего постоянного пребывания. Харальд только один раз за два года побывал в Гавани, управлять которой поручил Альву сыну Стюра. Правда, и должность графа Фландрского он пока оставил за собой. Разделиться и править каждый своим графством сыновья Хальвдана еще не решались. Считая дружины ярлов, они имели восемь кораблей, и их объединенных сил как раз хватало на то, чтобы не чувствовать себя беспомощными.

В Дорестаде им понравилось больше, чем в Гавани. Это был старинный и довольно обширный вик; фризы утверждали, что начало ему положили еще римляне. Впрочем, почти все постройки в нем были совсем новыми: ведь и десяти лет не прошло с тех пор, как Дорестад был дочиста разграблен и сожжен. Поселение сгорело почти полностью, жители, избежавшие смерти и плена, разбежались, и только теперь он снова ожил. Из многочисленных некогда церквей и монастырей, ставших первой целью грабителей, были восстановлены лишь несколько: собор да два мужских монастыря. Поставленнае во времена франкского владычества небольшая крепость, разрушенная викингами, до сих пор не была восстановлена, но торговцы не могли покинуть такое удобное и выгодное место, поэтому теперь Дорестад был почти так же многолюден и оживлен, как до разорения.

В отличие от иных виков Северных стран, обитаемых только летом во время торга, тут постоянно жило довольно много людей – торговцы, ремесленники, местная фризская знать. Здесь производилось множество разных товаров: изделия из железа, драгоценных металлов, янтаря, кости; строились корабли, выделывались кожи и шкуры. Двести лет назад франкский король Дагобер, захватив Дорестад, устроил тут монетный двор. А чуть позже фризы, наряду с англами и саксами, начали чеканить маленькие серебряные монетки, называемые скеатами, которые быстро вытеснили из обращения привычное римское золото. Фризы же первым завладели торговыми путями на Севере и Западе, и их деятельности были обязаны своим возникновением многие знаменитые вики, в том числе и сам Дорестад.

Северяне хорошо знали фризов по встречам на торгах и дразнили «суконщиками» – потому что одним из самых знаменитых фризских товаров издавна были тонкие шерстяные сукна, пользовавшиеся везде большим спросом. Теперь, когда норманны жили среди них, фризы оказались чрезвычайно любопытным народом. В том смысле, что самим викингам их обычаи показались любопытными. Старший сын в семье обычно наследовал хозяйство, а младшему доставалась обязанность вести торговлю – и торговлей здесь занималась каждая приличная семья. Выращивая скот и ведя рыбную ловлю, фризы в изобилии вывозили на рынки шерстяную пряжу и изготовленные дома шерстяные ткани, мясо, шкуры, коровий волос, сыр, рыбу во всех видах. В самом Дорестаде жили более богатые торговцы. Удобное положение вика, расположенного в устье Рейна, позволяло им заниматься перепродажей дорогих товаров: франкских мечей, стекла, вина, шелковых тканей, знаменитых фризских кувшинов – черных, с узорами из тончайшего оловянного листа, – а также оружия, рабов, глиняной посуды и всего прочего.

Несмотря на обилие церквей, построенных за те двести лет, что франки пытались сделать их христианами, в душе фризы оставались приверженцами старых богов, и это облегчило им взаимопонимание со вчерашними язычниками-викингами. Из всех богов они особенно почитали Фосити и трех богинь: Фроуву, Валлу и Хлудану. Поклонялись им у воды: возле источников, ключей, ручьев. Вода была для фризов всем – излюбленным средством сообщения, источником пропитания, а еще опасным врагом, вечно грозящим смыть в море их дома и посевы.

Несмотря на то, что фризы уже не первый век подвергались давлению со стороны королевства франков и уже в течение нескольких поколений Фризия считалась частью франкской империи, фризы сохраняли мятежный дух свободы и стремились к независимости. Причем от новых графов-норманнов они и не думали это скрывать. Представители местной знати – мобили и эделинги – со своими новыми владыками держались гордо и даже надменно, всем видом давая понять, что они – исконные владельцы этой земли, во многом созданной их руками, а норманны – пришельцы, нахлебники, чуть ли не бродяги. Харальда и даже не столь самолюбивого Рерика это часто бесило, но торговые обороты Дорестада сулили такие богатства от сбора пошлин и налогов, что за это можно было и потерпеть. По крайней мере, в первые два года им хватало забот в своем новом доме и за море не тянуло.

За эти два года им трижды приходилось сталкивать корабли, сажать на них дружину и выводить в море, чтобы преградить путь другим охотникам до чужих богатств. Один раз битва состоялась – и сыновья Хальвдана уверенно разбили Тормунда Бровь, конунга восточных гаутов, самого его взяли в плен и вернули семье за приличный выкуп. Правда, сейчас Тормунд конунг был уже стар, толст, хромал на обе ноги, страдал одышкой, а лицо его было страшно изуродовано шрамом, прошедшим через бровь и глаз, из-за чего он впридачу окривел. На памяти братьев, лет десять назад, Тормунд Бровь, еще не такой толстый, но уже кривой, сватался к их матери, фру Торгерд. Чтобы избавиться от этого жениха, не ставя под удар семью и страну, ей пришлось придумать себе женскую болезнь, исключающую замужество. И хотя то давнее дело уже затянуло песком, сыновья Торгерд были особенно горды своей победой над старым уродом.

После этого еще двое морских конунгов, в том числе весьма знаменитый Сигмунд Британский, родом из норвежского Рогаланда, наткнувшись на отпор, предпочли уклониться от боя. Сыновей Хальвдана начинали уважать. Но оставлять Дорестад без присмотра они пока не решались – за спокойные года он оброс жирком и в глазах многочисленных морских конунгов был желанной добычей.

Этим летом они тоже никуда не собирались. Правда, в дружине шли разговоры, что до Британии здесь рукой подать, за неделю можно сходить, взять добычу и вернуться, никто и узнать не успеет, что в Дорестаде хозяев нет дома. И Рерик подумывал, что и впрямь неплохо бы пройтись по морю, напомнить, кто он такой – Хрёрек сын Хальвдана. Кстати, если бы удалось склонить к участию в походе самих фризов, в прошлом искусных и отважных мореходов, надежды на успех еще возросли бы.

Повод выяснить их настроение подвернулся подходящий – весенний праздник, который жители Северных стран называли Праздником Дис, а христиане примерно в это же время отмечали воскресение своего Христа – Пасху. На пир в свою усадьбу сыновья Хальвдана созвали всех знатнейших фризов, мобилей и эделингов, совместно с их литами, то есть зависимыми людьми, составлявшими свиту и дружину каждого на время выездов из дома. Но эту зависимость следовало скорее назвать покровительством – вроде того как в Северных странах каждого знатного хёвдинга сопровождают на тинг бонды и хёльды, пользующиеся его защитой и сами помогающие, если есть нужда. В этом не было ничего общего с той зависимостью всех и каждого от сеньора, графа или короля, которая губила Франкию. Фризы считали свободу неотъемлемым правом каждого достойного человека, и франкскому правилу «у каждого должен быть сеньор» противопоставляли свое – «все фризы должны быть свободными».

Праздник получался весьма своеобразным. Для начала фризы и норманны встретились у источника Фроувы и совместно принесли жертвы богине и ее сестрам – молоко, мед, хлеб. Многие бросали в источник золотые и серебряные монеты: франкские денарии и фризские денье, монеты местной чеканки – с изображением креста, храма, христианскими латинскими надписями. При жертвоприношении присутствовали и оба брата. Харальд явился подданным в тех самых одеждах, которые подарил ему король Карл перед крещением: из пурпурного шелка с золотым шитьем и бляшками из листового золота, напоминавшими золотую чешую диковинного огненного дракона, пояс, так плотно покрытый золотыми бляшками и подвесками, что он весил марок пятнадцать, а красный сафьян из-под украшений был совсем не виден. На ногах его были шелковые чулки-шоссы, тоже с золотым шитьем, ремни, как и пояс, сверкали золотом и самоцветами. Про обилие золотых цепей, браслетов и перстней нечего и говорить. Довершали наряд белые шелковые перчатки, к которым норманны еще не привыкли и которые казались им наиболее изысканной частью убранства.