Княгиня Ольга. Огненные птицы

– Знать бы, что там у них, у древлян? – часто задавался вопросом Лют. – Володислав вече созвал, это уж верно. Чтобы он смирился – не поверю, наверняка воевать затеет. Но сейчас он войска не соберет – веснякам работать надо. До зимы, значит, будут ждать.

– Как и мы.

В Киеве имелась большая княжеская дружина, что вместе с боярским ополчением составило бы тысячу человек. Но нельзя было начинать поход, пока в Киев не приедет Святослав. Тринадцатилетний сын Ингвара уже второй год жил на севере, в Новогороде. Нельзя было мстить за отца без сына, за князя – без его преемника. Однако прибыть в Киев Святослав мог никак не раньше Коляды, скорее даже к концу просинца. До тех пор предстояло ждать не меньше трех месяцев.

А вести из земли Деревской подоспели раньше. В Киев явились три десятка беженцев, женщин с детьми и кое-кто из челяди – домочадцы погибших оружников Свенельдовой дружины. После череды кровавых событий они еще жили на привычном месте, в Свенельдовом городке, на своих хозяйствах, не зная, что с ними теперь будет и куда податься. Но после погребения избитых на Ингоревой страве бояр древляне разграбили и сожгли русский городок. Деревские жены Свенельдовых оружников вернулись по своим родам, а привезенным из Киева осталось бежать назад. Им еще повезло, что их не поубивали и не обратили в холопы.

Узнав о гибели отцова городка, Мистина только рукой махнул: иного он и не ожидал. Лошадей и самое ценное имущество он сумел вывезти, но скотину, припасы, разный домашний скарб пришлось покинуть. Не плакать же было по горшкам – потеряли они куда больше.

Лют рассердился сильнее. Для него отцов двор на кручах над Ужом был почти родным домом: он там вырос. А теперь и дом – в углях и все имущество, кроме его пожитков для поездки в Царьград, – в золе и пепле. Уезжая оттуда ясным весенним днем, глядя, как отец машет ему рукой на прощанье, мог ли он думать, что никогда больше не увидит ни отца, ни дома! Теперь уже – совсем никогда. Дом последовал за своим господином на тот свет.

– Опричь их возьми! Я этим гадам отомщу! – негодовал Лют, и Мистина невольно улыбался, видя этот решительный взгляд исподлобья. – За дом моего отца… нашего. Что ты смеешься? Давай у них что-нибудь разграбим и сожжем! За дом нашего отца мы же можем отомстить, не дожидаясь князя! Это наше право! Это наш долг! Прости… – Он вдруг опомнился: не ему указывать старшему в роду, что делать.

– Боюсь, если мы сожжем дом Володислава, Святша поймет этот как ловы в его угодьях.

– Ну, другое что-нибудь.

– Малин! – воскликнула Соколина. Она теперь жила у старшего брата, и Лют вновь, как при отце, видел ее каждый день. – Где нас держали первые дни, пока на Игровец не увезли!

– Истинно! – Лют обрадованно ткнул в ее сторону пальцем. – Малин! После лесов на Здвиже туда за один день… или за одну ночь добраться можно, прямо по дороге. Гвездяты в живых нет… и с ним же и другие полегли? – он взглянул на Мистину.

– Родичей семь-восемь с ним было, – тот кивнул.

– В веси-то одни бабы остались, – Лют многозначительно поднял брови. – Метнемся туда и назад – Володислав и узнать не успеет, не то что людей собрать.

– А если, – Мистина подался к нему, опираясь о колени, – он уже собрал людей и ждет на дороге – тебя, меня… кого-то вроде нас?

– Ну… – Лют слегка задумался. – Ты же хочешь знать, собрал он или не собрал?

Мистина помолчал. Он хотел это знать. Но не ценой жизни своего единственного ныне кровного родича.

– Ты сам сказал, – тихо, но азартно напомнил Лют. – Мы должны быть на острие этого меча…

– Сколько людей тебе надо? – как у равного, спросил Мистина.

– Три десятка. В Малине примерно столько дворов. А больше вести – слишком заметно.

– Ну-ка давай, – Мистина окинул взглядом стол и придвинул к Люту расписную греческую чашу с колотыми орехами для детей. – Расскажи мне, в каком порядке ты людей поведешь по дороге.

– Туда или обратно?

– Обратно. С добычей и полоном.

Лют хмыкнул: он, что ли, раззява чащобная? Или ему десять лет? Или он зря уже четыре года разъезжает по свету с отцовскими купцами, два раза в Царьграде был, раз – в Сугдее, раз – в Самкрае. Взял два ореха и выложил на дальний от себя край стола.

– Это передовой дозор.

– Сколько от него до основного отряда?

– Чтобы видно было. Ну, шагов сто, глядя по местности.

– Дальше?

– Дальше я, – Лют быстро огляделся и схватил яблоко, чтобы отличать свое положение от мест оружников. – И со мной еще трое. Дальше полон, – он поставил чашу, – охрана здесь и здесь, потом возы с добычей, которая сама без ног, при каждом по человеку. Потом скотина – еще двое здесь…

Мистина внимательно выслушал весь порядок, добавил по одному ореху в передовой и замыкающий дозор и удовлетворенно кивнул:

– Дам тебе своих Доброша и Турбена, они у меня по двадцать лет, люди надежные. И из ваших царьградских возьми десяток, какой сам хочешь. Все верхом. Выезжаете на заре из Воловичей. На второй день к вечеру будете на месте. Отдыхаете в лесу. Чуть рассветет – входите в Малин. От своих – никуда! Окрестные веси не трогать, по волости людей не рассеивать. Ни в коем случае! Будет кто вякать, что-де мы так еще в трех весях добычу возьмем, – от моего имени в зубы. В тот же день назад!

– Я с тобой! – горячо воскликнула Соколина. Летние злоключения не поумерили ее бойкости.

– Нет! – в один голос отрезали оба брата.

– В Воловичах я буду вас ждать, – Мистина снова взглянул на Люта. – Если вдруг что…

Лют поджал губы, чтобы сдержать рвущееся из души ликование. Мистина с оставшейся частью своей дружины будет прикрывать его на случай погони, но все же отпускает. Он, Лют, станет острием меча, что первым пронзит пределы земли Деревской!

Мистина смотрел в его глубоко посаженные узкие глаза, в которых горел вызов самой судьбе, и замирало сердце от понимания того, что он видит самого себя, начавшего все с начала.

До того страшного дня, когда луг усеяли мертвые тела, жители Малина не успели даже отсеяться с озимой рожью: земля была сухая, и тянули до последнего, ожидая дождя. Теперь тянуть было уже некуда, а число работников-мужчин поубавилось. Посоветоваться стало не с кем – дед Мирята и дядька Родима, наилучшие знатоки всех обычаев земли-матери, сами были посеяны в нее черным прахом, чтобы когда-нибудь взойти в новых поколениях рода Сушиновичей. Пришлось заканчивать посев как сумели. А пришла пора молотить: снопы на гумне подсохли. Работали даже отроки не покладая рук, до ранних осенних сумерек. Бабы и девки возились со льном: настало время мять и трепать.

И вот наконец под вечер засыпающий, усталый Перун послал дождя на пашни. Стало быть, все сделали верно, думал Берест, вытянувшись на полатях, близ уже спящих младших братьев. Завтра – на гумно, молотить.

Только перед сном у него оставалось немного времени подумать. Если бы не эти все напасти, до свадьбы теперь оставалось бы седмицы две. Какая она там, Ладомерова дочка? Своей невесты Берест никогда не видел: ее для него выбрали старшие. На Купалиях дед Мирята с Ладомером условился, что на пятницу Мокошиной недели, под вечер, как водится, невесту доставят в Малин. Хотелось бы, чтобы была красивая, думал Берест с закрытыми глазами, пытаясь хоть около этих мыслей отогреться от всех горестей и тревог. Дед Мирята только сказал, что рукодельная и все у нее как надо. Ухмылялся и подмигивал. Мать говорила, худую девку дед не выбрал бы, он разбирается… Да что теперь думать? Этой осенью какие свадьбы? Ладомер ведь был на той страве, Берест сам его видел с разрубленной головой, подле деда Миряты… На Марениной свадьбе привелось им вместе погулять…

Утро пришло незаметно. Младшие братья сопели рядом. Берест уже какое-то время не спал, когда осознал, что снаружи доносится шум – непривычный ранним утром, на самой заре. Даже подумалось, поздняя осенняя гроза грохочет, Перун напоследок палицей своей поигрывает. Грохот копыт – будто целый табун промчался вдоль веси, между двумя рядами дворов. Приснилось? В Малине ведь только три лошади. Приподняв голову, Берест вслушался. Оконце было немного отволочено, и сквозь щель он уже ясно различал вдали крики и грохот.

Что это может быть? Берест соскочил с полатей. Одновременно отец отдернул занавеску и высунулся с лежанки.

– Поди глянь, – велел он, увидев старшего сына уже на ногах, и потянулся к своим черевьям.

Берест тоже сунул ноги в черевьи, схватил с лавки пояс и, обвязываясь на ходу, выскочил за дверь.

Шумели возле Гвездоборова двора. На глаза попался Комель – тоже высунулся из своей избы, напротив. У боярских ворот виднелось несколько всадников, и там среди них метались люди в белых сорочках. Птицей из ворот вылетел еще один – Гвездоборов холоп Махала. Берест потянулся протереть глаза. Это сон?

Со двора доносились вопли, женский визг. Подбежал отец – едва обувшись и набросив свиту на сорочку. В руке его был топор, и тут до Береста дошло.

Он метнулся назад в избу – взять второй топор под лавкой. Уже направляясь бегом назад, услышал снаружи конский топот и свист. Закричала женщина – уже совсем близко, возле избы. Так закричала, будто земля вдруг разверзлась под ногами.

А выскочив наружу… Берест едва не упал, наткнувшись на тело. Отец лежал на дороге лицом вниз, в руке был топор.

– Батя, ты что?

Берест кинулся к нему, взял за плечи, хотел поднять. Отец не шевелился… а приподняв его, Берест невольно вскрикнул и отшатнулся.

Через лоб и переднюю часть головы пролегала глубокая рубленая рана. Залитое кровью лицо – чужое, ужасающее… Кровь затекла даже в рот, от вида окровавленных передних зубов Берест чуть сам не упал назад.

Вдоль дворов мчался всадник – страшный, как навь с железной головой и железным телом, с секирой в руке. К Бересту он сейчас был обращен спиной и удалялся к дальним дворам.

Сейчас бы лук! Но пока достанешь, пока натянешь, стрелы отыскать… Ну и дубина – почему не подумал, что надо оружие держать наготове?!

Мысли бежали сразу во все стороны. Чуть опомнившись, Берест вновь метнулся к отцу. Надо перевязать… Едва понимая, что делает, Берест поволок его к избе – неподвижное тело казалось очень тяжелым.

От Гвездоборова двора к Новакову концу, что выходит к святилищу, неслись люди – женщины с детьми, отроки, два молодца. Это были Бурегостевы домочадцы – их двор крайний возле Гвездоборова. Бежали они к городцу, и Берест сообразил: надо с ними. Чужаки уже высаживали дверь в Медункину избу. Издали казалось, что они из железа – точно, нави. Ворвались, и вскоре оттуда вылетели, выброшенные невидимой силой, и сам Медунка в одной сорочке, и его простоволосая баба, и двое детей-подростков.

От Коняевой избы чужаков отделяло только три двора. Берест затащил отца под навес у двери, уложил на рогожу и метнулся внутрь.

Мать уже стояла перед лежанкой, Мотылица, босиком и в свитке, тянула за ворот брата Огневку, чтобы просыпался скорее.

– Там… бесы какие-то… бьют наших… бежим… – Берест сдернул Огневку с полатей, потом ухватил второго брата, Журчалку. – Живее! Отец… помогите занести… он сам не может…

Сейчас бы убраться подальше, укрыться, пересидеть. Огородами – в овраг, а там на дальнем конце лес.

Кучей вывалились на крыльцо. Мать и Мотылица кинулись к отцу, запричитали. Над весью стоял крик – человек десять малинцев, почти одни женщины, бежали в сторону святилища. У Слепакова двора трое мужиков дрались рогатинами с двумя всадниками; тусклой молнией над схваткой летало лезвие меча.

Это же русы, вдруг сообразил Берест.

Не навьи никакие вырвались по осени. Русы, те самые, что перебили с полсотни бояр и отроков вместе с Гвездобором. Они вернулись. И не знатная жена Ольга и услужливые отроки с заискивающими улыбками, а воины в шлемах и кольчугах, с мечами, копьями, боевыми топорами.

Давно темнившая небо туча рухнула на землю железным градом. От смертного страха путались мысли.

– Бегите, бегите! – Берест бросился назад к крыльцу, схватил мать и сестру за руки, толкнул вперед. – В городец!

Увлеченные общим потоком, те понеслись за всеми. Берест поневоле было побежал следом и тут увидел: на том конце ждала стена из всадников. Глаз в смятении не мог их подсчитать, казалось, там целый строй, будто железный тын, полсотни или сотня. Все бегущие попадали прямо к ним в кольцо; ударами плетей и криками русы принуждали людей валиться наземь и закрывать голову руками.

Это ловушка. Одни гонят туда людей, а другие хватают. Нельзя к городцу бежать!

Берест подался назад. Мимо него рванулся Огневка, и Берест почти безотчетно поймал его, потянул назад.

– Пусти! – десятилетний младший дрыгал ногами и вырывался. – Там мама!

Берест и сам всем сердцем рвался за матерью и сестрой: стремление быть вместе со своими в человеке сильнее и страха, и ума. Но вспомнил, чему учил дед Мирята: стой заодно, а беги врознь!

Не выпуская Огневку, Берест развернулся и побежал меж дворов к гумну. Это было высокое, куда выше обычной избы, длинное, из нескольких срубов, бревенчатое строение, общее для всех Сушиновичей. Сейчас, после жатвы, здесь аж сердце заходилось от радости изобилия: на вешалах – крепких сосновых жердях с длинными сучьями висели колосьями вниз снопы ржи и пшеницы. Высокие двери, способные пропустить нагруженный снопами воз, были не заперты, внутри стоял запах пыльных колосьев и дыма. Сюда совсем недавно свезли снопы ржи, высушили, только начали молотить… Берест пихнул Огневку в гущу снопов, велел сидеть тихо. Огляделся. Руки пустые… топор же был! Выпустил в избе, когда стягивал Журчалку, а потом не вспомнил. Но и был бы топор в руке – если сюда явится бес на коне, срубит его, как малец сшибает палкой трухлявый гриб. Цеп взять… Против копья не сойдет.

Берест живо взобрался на верхние балки, ближе к выходу. Через высокие распахнутые двери совсем близко слышались конский топот, свист, выкрики – частью по-славянски, частью на чужом языке – надо думать, варяжском. Запах дыма сгущался. Они что, избы подожгли? Гвездоборов двор – уж верно, оттуда дым повалил раньше всего.

Неужели это она – война? У Береста появилось несколько мгновений, чтобы подумать и понять, что происходит, но осознание оказалось куда хуже, чем замешанный на недоумении ужас. Война, о которой говорилось на вече в Искоростене? Сейчас, еще до первого снега? Но где же то ополчение, какое князь велел собирать? Никаких гонцов в Малин не прибывало.

Отец… Видение тела, с расплывающейся по светлым волосам и по лицу кровью, так ясно стояло перед глазами, будто Берест прямо сейчас на это смотрел, но ум отказывался верить. Они оттащили отца к дверям избы… или внутрь? Он очнулся? Успели мать и Мотылица его перевязать?

Выбраться бы отсюда поскорее и найти всех своих…

У дверей раздался шум, и на гумно по всходам для возов ворвался всадник. В руке у него был пылающий витень из пеньки. Бересту ударило в лицо душным запахом горящей смолы.

Всадник огляделся, примериваясь, куда бросить огонь. Да понеси тебя желвак! Берест даже зубами заскрипел от злости. Жито, труд всего села от весны до осени, жизнь… А им только бы жечь…

Он передвинулся по балке. Вытащил поясной нож – тот с вечера висел на поясе в ножнах. И когда всадник размахнулся, чтобы бросить витень в гущу снопов, Берест прыгнул с балки ему за спину.

Сразу вцепился одной рукой, как клещ, а второй полоснул ножом по горлу и спихнул с седла вниз. Катясь по земле, тот схватился руками за горло, а Берест живо перебрался в седло и подхватил поводья. И направил коня обратно за дверь.

Не сразу ему удалось совладать с чужой лошадью, и поначалу он скакал, лишь пытаясь удержаться и не глядя по сторонам. Пролетел через облако дыма, чуть не задохнулся – за Гвездоборовым тыном мощно горело, не иначе как сам дом и клети. Глаза резануло, и не сразу ему удалось поднять веки, чтобы оглядеться сквозь дымные слезы. Раз или два лошадь перепрыгивала через тела на земле – некогда было разглядывать, кто там, но сейчас Берест порадовался, что ему попалась дружинная лошадь, приученная скакать через лежащих людей. Путь в поле, а за ним к лесу был свободен, и Берест ударил лошадь пятками.

На скаку оглянулся на Малин-гору. Ворота святилища были открыты, у подножия ждали трое или четверо всадников. Тех малинцев, кто пытался бежать сюда в поисках спасения, переловили на подходе.

И в тот же миг всадники у начала моста увидели его. Раздались крики: один прямо с седла натянул лук, и не вздерни Берест лошадь на дыбы, был бы убит – стрела пролетела прямо перед мордой. Двое тут же устремились за ним.

Теперь спасение было в скорости. Догонят – зарубят без разговоров. Решат, что он убил того всадника… дай чур, чтобы это оказалась правда! Хоть одного бы из этой стаи прикончить…

Хорошо, что Станко научил его ездить верхом, чтобы было с кем скакать по лугу наперегонки, когда отец отсылал его пасти коней. Берест на скаку огляделся: к седлу были приторочены два мешка, из одного торчал косяк тонкой, белой как снег льняной тканины, из-под него выглядывал край глиняного расписного блюда. Это блюдо он знал: с Гвездоборова двора, греческое, в Киеве было куплено. Боярыня так им гордилась, по великим дням, для лучших гостей на стол подавала. Берест за таким столом не сидел – только у двери случалось постоять, с другими отроками, посмотреть, как отцы и деды едят и говорят о своем, о важном… Жива ли теперь боярыня… та изба, тот стол и полки уже горят, дым досюда достает… Весь привычный мир внезапно рухнул в дыму, грохоте копыт и истошных криках, и лишь осколки его зацепились за седло чужого коня.

А потом Берест нашел кое-что, чему обрадовался сильнее, чем блюду. К седлу была привязана секира на рукояти с резьбой. Да он теперь вооружен!

Грохот копыт за спиной приближался – у тех двоих тоже были хорошие кони, а владели они ими лучше. Доносились злые азартные крики на чужом языке. Но и лес был уже близко – еще зеленый, с проблесками желтизны в березовых ветвях, густой.

Спасет ли? Конь начал уставать – видно было, что он уже проделал немалый путь. Этак не уйти.

Перед поворотом тропы Берест решился: придержал коня, живо соскользнул наземь, сильным шлепком по крупу послал коня вперед, а сам метнулся на дрожащих ногах в заросли. Не выдай, батюшка-лесовик! Русы не сразу разглядят, что теперь преследуют коня без всадника. Прислушиваясь, не трещат ли ветки за спиной, Берест несся через знакомый лес, прыжками, будто олень, одолевая бурелом. Поскользнулся на влажной листве, покатился в овражек… распластался на земле и замер, вдруг осознав, что грудь разрывается, сердце сейчас лопнет, а поднять голову нет сил.

Он лежал на дне оврага, уткнувшись носом во влажный мох, щеку царапал жесткий брусничник. Сорочка прилипла к мокрой спине, а в руке была намертво зажата рукоять варяжской секиры.

Малин-городец изначально укреплен был самими богами – высотой мыса над Иршей, крутыми склонами, глубокими оврагами, где к тому же густо росли кусты. Человеческие руки лет полтораста назад выкопали ров, насыпали вал, отделявший площадку от берега, и попасть внутрь можно было только по тонкой земляной перемычке. Окажись там внутри вооруженные люди – могли бы очень неплохо обороняться, особенно имея запас стрел. И не раз жители Малина и округи спасались там от врагов, прятали женщин, скот и пожитки, пока мужчины отбивали напасть в поле.

Но сегодня десяток Доброша никого сюда не пропустил, весняков переловили и усадили наземь на пустыре у крайних дворов. Когда Лют проскакал через селение, уже все двери в избы стояли нараспашку, жители выгнаны, люди Турбена обшаривали укладки, выбирая припасы и пожитки поценнее. На утоптанной мокрой земле лежало пять-шесть тел – мужчины, пытавшиеся дать отпор, были зарублены или убиты сулицами с седел. Путь к святилищу был свободен.

Ворота вала запирались на простой засов, чтобы их не распахивало ветром. Лют оставил коня снаружи, у начала тропы, с тремя оружниками, и пошел через перемычку пешком. За ним следовал хирдман – свей Рандольв.

– Там есть золото? – оживленно спросил он по дороге.

– Едва ли, – Лют, тяжело дыша после скачки, мотнул головой. – Откуда у древлян золото… это же не греки.

– Жаль. У фризов в храмах мы всегда находили золотые чаши, красивые ларцы, шелковые одеяния.

– Нам здесь не это нужно.

Они вошли на площадку вершины и остановились, оглядываясь. Полукругом, лицом к входящим, стояли пять богов: Перун в середине, по бокам его Сварог и Волос, по краям – Мокошь и Зареница, судя по вырезанному близ руки кольцу. Все пять идолов украшены влажными от дождя венками из колосьев – после недавних Дожинок. Жертвенная площадка перед ними чисто выметена и пуста.

Лют огляделся. Вдоль вала стояли три обчины, по числу колен племени маличей. Все три были тоже заперты лишь на засовы: кто бы стал туда ломиться? Он устремился к той, что посередине – шире и длиннее других.

Распахнул дверь – в лицо ударило затхлостью и влажным холодом. С Дожинок здесь не разводили огня, помещение остыло.

– Посторожи! – приказал Лют Рандольву. – Я проверю внутри.

– А что, если там все-таки есть золото? – крикнул тот ему вслед.

– Я позову тебя, клянусь!

Лют легко мог дать такое обещание – никакого золота он найти не ожидал. Древляне хоть и жили на торговом пути с морованами, от которых везут красивые женские подвески и бусины, но необходимость платить дань руси не много средств им оставляла на узорочья, а торговля вся была в руках русских купцов. Лют знал об этом лучше всех – всей дальней торговлей в земле Деревской распоряжался его отец. Свенельдовы люди ездили летом и в Царьград, зимой – на запад к волынянам, а никто другой заниматься этим права не имел. Богам в жертву приносят от них же полученные дары: часть скота, жита, молока, меда, богиням – тканину и «волну», то есть чесаную шерсть. Долю богов на священных пирах сжигают, остаток поедают сами.

Но сейчас, в этом святилище, Лют надеялся найти недавние плоды Маломировой победы… «Мы их богам поднесем», – какие-то такие слова Мистина слышал от Маломира, когда перед погребением Ингвара и его гридей обсуждалась судьба найденных при них пожитков и оружия. Ничего особо ценного при них не было: простая походная одежда, серая и бурая опона, накидки из волчьих шкур. Дорого было лишь оружие гридей и украшения – перстни, обручья, гривны. Все, что удалось подобрать, древляне поделили между собой и разобрали по домам. Но часть они непременно должны были поднести богам. Лучшее, конечно, Маломир увез в Искоростень и там возложил к идолам на Святой горе, но не может такого быть, чтобы Гвездобор ничего не припас для своих собственных богов!

Дверь Лют оставил распахнутой, чтобы было побольше света. Бревенчатые стены – по велик-дням их увешивают вышитыми рушниками, – длинные, чисто выскобленные пустые столы. Старые дубовые скамьи, до блеска выглаженные седалищами многих поколений маличей. В дальнем конце старинный очаг, обложенный камнями, а над ним два высоких чура: один с бородой – дед, а другой без – баба. Очаг перед ними пуст, зола убрана.

Лют прошел вперед, оглядывая стены. Где-то здесь. Вот! У стены за очагом виднелась большая дощатая укладка. Она уже была заперта на настоящий врезной замок. Ключ, надо думать, хранил у себя боярин, он же главный жрец. Но не стоит труда искать: у Люта имелся при себе ключ ко всем замкам. Его секира. Отцовский подарок пятилетней давности, врученный перед первым его заморским походом.

Он откинул дощатую крышку. Отшвырнул в сторону полосатую вотолу, прикрывавшую содержимое. Турьи рога с резьбой, один даже с потемневшей серебряной оковкой – Лют выложил его на стол. Горшки… красивые греческие чаши с росписью… Вот!

Под горшками лежали два шлема: один северный, с полумаской, другой хазарский, с обломанными орлиными перьями на макушке. Первый был насквозь пробит ударом секиры, прямо над лбом. Лют осторожно провел пальцами по краям пролома. В груди повеяло холодом. Через этот пролом вошла чья-то смерть… выпорхнула чья-то душа… кого-то из Ингваровых гридей. Лют знал их не слишком хорошо – в лицо, по именам, но близко ни с кем не сходился. Дружил с ними Мистина – с юности он был их сотским, и их «старики» до сих пор сохраняли с ним тесную связь. Эти люди были знамениты и уважаемы среди всей руси. Иные из них провели с Ингваром всю жизнь, с отроческих лет. И пали с ним в один час. Такой жизнью и такой смертью можно гордиться. На миг Лют ощутил даже зависть. Но потом вспомнил: он теперь не просто свободный человек. Он из рода, где нанимают хирдманов, а не нанимаются. Если не обманет надежды брата и покойного отца. Если кровь вождей в нем победит.

Лют еще раз глянул в укладку… и ему будто пахнуло в лицо жаром. От волнения загорелись уши. Под шлемами лежал походный стяг – «малый ворон». У каждого из пяти десятков гридей был свой «ворон», и два из них Ингвар взял в свой последний поход. Толстая серая шерсть, на ней черной нитью вышит расправивший крылья ворон – тот же, что на Ингваровых печатях. Княгиня Эльга сама вышивала их все, после того как они заняли киевский стол. Белая оторочка по краям. Петли для древка. Древка никакого не было: надо думать, в час битвы «малый ворон» лежал у знаменосца в заплечном коробе или в мешке. Они же шли по реке на лодках и не знали, что на излучине, у завала из притопленных коряг, им придется принять бой.