Огнедева. Перстень Солнцевой Девы

Творинег, старейшина одного из самых старых и многочисленных ладожских родов, обитал на дальнем краю длинного, растянутого вдоль берега вика, откуда уже был виден Дивинец. Стейн в изумлении застыл – он и забыл, насколько огромен этот курган. В зимних сумерках, слегка припорошенный снегом, он выглядел особенно грозно и впечатляюще, его вершина была видна даже среди выросших вокруг деревьев. Стейн слышал, будто там погребен какой-то из древних северных вождей, обитавший в Ладоге; именно сейчас казалось, что покойный знатный обитатель прислушивается сквозь земляную крышу к шевелению жизни снаружи и подумывает выйти… Да, в начале зимы кажется, что мертвецам неуютно под землей, потому в это время и приносят жертвы покойным, стараются усмирить их и убаюкать до весны.

Он хотел спросить у Велемилы о кургане, но тут из дверей ближайшей земляной избы вместе с клубами сизого дыма выбралась рослая старуха в платке из грубой серой шерсти, поверх повоя завязанном сзади, и девушка заторопилась к ней.

– Здорова будь, бабушка Белогориха! – Велемила бойко поклонилась, махнула концом косы по снегу. – Все ли у вас хорошо, все ли ладно?

– И ты будь здорова, Домагостевна! – с неудовольствием, неприветливо буркнула старуха, пальцем запихивая седую прядь волос под платок и повой. – Чего бродите тут, как мороки? По домам сидели бы, беспуты!

– Ой, бабушка Белогориха! – Велемила отчаянно всплеснула руками, бесстрашно подалась к неприветливой старухе ближе и оживленно затараторила, округлив глаза словно в изумлении. – Ну как тут будешь дома сидеть, когда такое творится? Сижу я, смотрю, брат мой дурак, затеял в решете пиво варить! Я ему говорю: возьми, дурень, котел, больше пива наваришь! А другой брат, дурак, в исподку пиво сливает! Я ему говорю: возьми, дурень, бочку, больше пива насливаешь! Бегу к вуйке Велераде на тех двух дураков пожаловаться, смотрю, а муж ее Вологор толкачом сено косит! Я ему говорю: возьми, дурень, косу, больше сена накосишь! Гляжу, сын его дурак, на свинье то сено возит! Я ему говорю: впряги, дурень, лошадь – больше сена навозишь!

– Вот пришла стрекотать! – Бабка стала от нее отмахиваться, как от большущего надоедливого слепня. – Чего тебе тут! Поди, поди!

Но Велемила, будто не слыша, продолжала наступать, прямо в лицо ей вываливая «новости»:

– А другой сын его, дурень, шилом вздумал сено подавать! Я ему говорю: возьми, дурень, вилы, больше сена подашь! Гляжу, стрый мой, дурень, вздумал «кобылкой»[7] пашню пахать! Я ему говорю: возьми, дурень, соху, больше пашни напашешь!

– Поди прочь! Поди! Ух, уморила, умаяла! Не девка, а Встрешник!

Отмахиваясь, бабка пятилась от наступающей Велемилы, пока не уперлась задом в дверь клети и почти провалилась туда, ища спасения от неумолкающей гостьи. Едва она исчезла, Велемила метнулась назад, кивнула спутницам, схватила Стейна за руку и потянула к двери избы.

– Да будет благо тому, кто в доме сем! – провозгласила она, заходя.

Стейн, озабоченный тем, чтобы не споткнуться на ступеньках, не сразу разглядел в темноте, где кто и вообще сколько тут народу. А народу хватало: плотный лысый старик, большеголовый, бородатый, сидел у стола, вокруг на лавках размещались еще человек семь – молодые мужчины, отроки, мальчишки, две маленькие девочки. Хозяйка, помоложе той старухи, возилась у печи.

– Здравствуй, Домагостевна! – Старик кивнул. – С чем пожаловала? Кого привела? Вроде не знаем мы такого!

– Добра молодца я к вам привела, из стран чужедальних, из-за широких полей, дремучих лесов! Как на сию пору на времечко не буйны ветры завеяли – знатны гости понаехали! Уж мы-то вежливы были – встречали гостей дорогих посреди двора широкого, за белы руки брали, за перстни золотые, вели в нову палату, сажали за столы дубовые, за скатерти шиты-браные! Угостивши, стали расспрашивать: ой вы гости наши богатые, где бывали, что видали, как у вас за морем житье-бытье? Вы скажите нам всю правду-истину, скажите нам все вести заморские: кто у вас за морем больший? Кто у вас за морем меньший? Отвечают нам гости заморские: да у нас за морем все птицы большие, да у нас за морем все птицы меньшие! Орел на море – князь, перепел на море – воевода, петух на море – старейшина. Сова на море – ворожея, ворон на море – кощунник, лебедушка на море – княгиня, с ножки на ножку ступает, высоки брови поднимает!

Велемила говорила без остановки, не отпуская внимания слушателей: дети свесили головки с полатей, мужчины усмехались, даже баба у печи заслушалась, держа ложку, с которой капало на земляной пол. Стейн не понимал половины из ее скороговорки, но видел, что и прочие, не очень-то улавливая смысл, внимают плавному и быстрому, как река, течению рассказа. Девушка искусно играла голосом, поводила руками, изображала всем телом то ворону, то лебедушку, то орла-князя; руки, плечи, голова, даже коса помогали ей, становясь то крыльями, то воеводским мечом. Действо, которое Велемила одна разыгрывала, совершенно заворожило десяток слушателей, не исключая и Стейна.

– Сокол у нас за морем боец удалой, на всякую птицу налетает, грудью ее побивает; сорока у нас за морем – щеголиха, без пряника не садится, без милого не ложится. Одна малая птичка-синичка, – плечи Велемилы поникли, руки опустились, как мокрые крылья, лицо стало грустным, черные широкие брови сложились домиком, она даже стала как будто меньше ростом, – сена косить не умеет, стадо ей водить не по силе, нету нигде ей, бедной, места!

Она замолчала, пригорюнившись, так что у слушателей заломило в бровях – хоть плачь от жалости к бедной синичке! Но потом, опомнившись, все закричали, завопили, дети запрыгали на месте, а один даже на лавке, мужики засмеялись, женщины всплеснули руками от удовольствия.

– Вот, любошинское семя, Радогневино племя! – Лысый старик хлопнул себя по коленям. – Все в роду обояльники, не хочешь, а заслушаешься!

– Не лежать черну бобру у крутых берегов, черной куне – у быстрой реки, не сидеть мне, девице, на чужом пиру – на свой собираться пора! – Велемила поклонилась. – Уж у меня, у девушки, все приготовлено: девять печей хлеба испечено, десятая печь – румяных пирожков, девять бочек пива наварено, десятая – меда сладкого.

И только оказавшись снаружи, на свежем воздухе, Стейн заметил, что две сопровождавшие их девушки уже стоят за углом, давясь от смеха, и обе сжимают под мышками по курице. Выгнали в сени и прихватили, пока обитатели избы любовались Велемилой – никто и не заметил. И даже если хозяева помнили, какой сегодня день, и знали, зачем к ним пришли три девушки, те честно выкупили свое право унести две курицы в жертву Сварогу, кузнецу семейного счастья.

– Ты – колдунья, да? – Стейн тряс головой, пытаясь прийти в себя. – Ты всех заворожила? Это было заклинание?

– А как же? – Велемила хохотала над его растерянностью, очень довольная плодами своих трудов. – Другие девки в избах по песне споют, курицу заберут, а хозяева будто и не видят! К Творинегу не любят ходить, он и сам строгий, и старуха у него больно вредная. Да против меня и ей не устоять, у меня в роду все баяльники, кощунники, обавники, краснобайники да вещуны! А Творинег хоть и понимает, а молчит! Что он против меня сделает? У самого две дочери еще недоросточки, надо будет их замуж выдавать, а куда тут без меня?

– Почему – без тебя нельзя замуж?

– Потому что которая девка в «стаю» не принята, та не невеста, ее и сватать не станут! А в «стаю»-то кто принимает?

Она наклонила голову, многозначительно и с озорством глядя на Стейна – ответ уже был ему ясен. Во всем ее облике было столько лукавства и притом самоуверенной гордости, что он не мог не засмеяться. От воздуха, движения, воодушевления ее глаза блестели, на щеках выступил румянец, губы улыбались, и Стейн поймал себя на желании немедленно ее поцеловать, не думая даже, можно это сделать или нельзя. У них тут все так сложно…

– Каша! – вдруг сказал он, чтобы что-нибудь сказать, и окинул взглядом засыпанную первым снегом землю. – Это так называется?

– Где – каша? – удивилась Велемила. – Ты что, голодный?

– Ну, вот этот снег, маленький и твердый. – Стейн снял рукавицу и поймал на ладонь несколько белых крупинок. – Не то позимка, не то… нет, не каша, но что-то похожее.

– Не позимка, а поземка! – разъяснила Велемила, привыкшая к тому, что словенская речь варягов бывает неправильной. – И не каша, а крупа!

– Точно! – Стейн стукнул себя по лбу. – А я все стараюсь вспомнить…

Велемила расхохоталась: несмотря на этот небольшой промах, Стейн оправдал все ее надежды, и она была рада, что позвала его с собой. Ей было хорошо рядом с ним, и даже предстоящие игрища радовали вдвое сильнее. Он был не слишком разговорчив, но взгляд чуть прищуренных, будто от улыбки, умных и внимательных глаз был так выразителен и даже красноречив, что слова казались лишними. Главное, что этот взгляд выражал, – удовольствие смотреть на нее, Велемилу, и почему-то сейчас это было ей особенно приятно.

– Да, вот, к слову, о каше! – Велемила остановилась и махнула рукой девушкам, чтобы шли с добычей дальше. – Коли ты мне помог, надо и тебя на пир пригласить.

– Да как я помог? – возразил честный Стейн, хотя против приглашения на пир ничего не имел. – А других наших фелагов нельзя? – Он вспомнил о своих молодых товарищах, которым в этот веселый вечер предстоит сидеть в холодном, еще не протопленном гостевом доме и пялиться друг на друга, будто за два года похода не нагляделись. Теперь, когда они наконец попали в вик, где много красивых девушек, его возненавидят, если он пойдет веселиться один!

– Сколько у вас парней?

– Пойдут… ну, десятка полтора бы захотели, – осторожно ответил Стейн.

– Шеляг за всех – осилите?

– А чего же нет! Мы же с Олкоги! У нас этого серебра…

– Хоть с кашей ешь, да как бы не подавиться! – засмеялась Велемила над его хвастовством. – Тогда веди своих. Дорогу запомнил?

Помахав рукой, Велемила убежала в избу, где ее уже ждали девушки со своей добычей, а Стейн пошел в гостевой дом за парнями. По пути он крутил головой и смеялся – кто бы мог подумать, что их первый вечер в Альдейгье выдастся таким бурным!

Старшие ушли посидеть к свояку Святобору, челядь устроила себе пированье в хозяйской бане, выставив чарку на полок баннику, чтобы не сердился, а воеводская изба этим вечером безраздельно принадлежала молодежи. Стол был завален угощениями: жареных кур уложили в два корыта, расставленные на длинном столе, в широких мисках ждала квашеная капуста с конопляным маслом и луком, сняли рушники с остывающих пирогов, в больших горшках дожидалась каша с золотистой лужицей коровьего масла поверху. Припасы для пиршества девушки собирали все вместе, как и для пива, налитого в бочку.

Осталось дождаться парней, и вот те явились во главе со своим вожаком-баяльником, восемнадцатилетним Селяней, двоюродным братом Велемилы. Это был невысокий, круглолицый, крепкий парень с почти белыми волосами и очень светлыми, прозрачными глазами – сказалась чудинская кровь материнской родни. Курносый, некрасивый, он, однако, отличался бойкостью и сметливостью, а способностью говорить без умолку не уступал сестре и девушкам нравился, так что сожалеть о недостатке красоты причин не имел.

И пошло веселье. Прежде чем сесть, Селяня должен был для каждого из своих побрательничков выкупить место рядом с одной из девушек по его выбору; при этом он всячески расхваливал парня, а Велемила, наоборот, старалась его охаять или смутить.

– Кто охоч гулять, тот передайся к нам! – орал Селяня, войдя в избу, а парни толпились у него за спиной в просторных сенях, тянули шеи, пытаясь разглядеть угощения и высмотреть среди девушек за столом ту, которая больше нравится. – У нас молодцы есть хорошие! Первый молодец Синеберн сын Рановидов! – начал он со старших парней из наследников Любошичей, старшего рода ладожской волости. Имена эти Стейну показались странными, и он уже не смог угадать в них старые северные имена Снэбьёрн и Арнвид, настолько те изменились за несколько поколений бытования среди словен. – Синеберн Рановидович во всем горазд: ему быть не в меньших, носить шапку аксамитову, шубу бобровую, на шубе вотолу шелковую, а на шелку все звери лютые рыскучие, птицы певучие, травы растучие, цветы ползучие, лягухи прыгучие!

Девушки покатились со смеху, но Велемила, стоявшая уперев руки в бока, преграждая путь к столу, только тряхнула головой. К началу пира она принарядилась: теперь на ней была богато вышитая исподка, белая шерстяная верхница с короткими рукавами, отделанная полосами красного, с золотым шитьем шелка, на голове алая тканка, расшитая мелким жемчугом, восемь серебряных колец-заушниц, вплетенных в волосы у висков, а на груди блестели бусы в три ряда – из разноцветного стекла, хрустальные и сердоликовые. При свете многочисленных лучин все это сверкало, так что девушка казалась не то богиней из сказаний, не то драгоценным изделием.

– Что сказать про молодца? – прищурившись, она окинула взглядом своего двоюродного брата по матери. – На морозе-то красён, а как в избу зайдет, то раскис, как рассол! Его шапка не добра – как воронье гнездо, да и то не свое – в людях выпрошено, в ногах выкланено, еще хожено, еще прошено, по всей волости, до самого Ильмерь-озера!

– Да он не с пустыми руками пришел, а с подарочком! – пояснил Селяня, и Синята с поклоном передал Велемиле гребешок резной кости.

– Ну, тогда другое дело! – Она сразу подобрела. – Теперь вижу, каков собой добрый молодец. Чем нам его подарить? – Она обернулась к смеющимся девушкам.

– Чаркой золотой! – выкрикнула одна.

– У него есть! – Селяня махнул рукой.

– Шапкой куньей!

– У него тоже есть! – Селяня даже скривился. – А вы подарите его красной девицей – круглолицею, белолицею, говорливою, не спесивою!

– У нас девушки есть хорошие, они шерстью шьют, точно золотом. Какую выбираете?

– Держану свет Доброгостеву дочь! – ответил Селяня, вняв знакам, которые ему делал Синята.

Велемила посторонилась, и довольный парень занял место рядом с Держаной. Поскольку его род обитал в Ладоге дольше всех остальных, почти со всеми невестами он состоял в той или иной степени родства, и было сложно выбрать девушку, которая бы нравилась и при этом не была сестрой во втором или третьем колене.

Так и пошло дальше: Селяня по порядку старшинства рода и возраста выкупал места для всех парней, нахваливал их на все лады, а Велемила оспаривала достоинства женихов. Истощив запас похвал, Селяня вскоре начал нести несусветную чушь, но всем от этого было только веселее, и охотнее, разумеется, хохотали те, кто уже сидел за столом. На выкуп места парни давали гребешки, или резные ложки, или пуговицы, или подвесочки, обереги, сделанные из клыков собственноручно добытого зверя, или шкурки. Дороже всех Селяня заплатил за место для самого себя: пришлось поднести новый кованый светец собственной работы, чтобы девушкам на павечерницах было светлее прясть. Но Селяня, хоть и получил в итоге самое почетное место рядом с Велемилой, едва ли поистине ликовал по этому поводу, ибо она была ему сестрой.

Варяги проходили последними, и им остались не самые красивые девушки, да и то всего пятерым – остальных пропустили скопом. Стейн сел рядом с одной, видимо чудинкой – совсем маленького роста, с курносеньким лицом, некрасивая, она зато очень приветливо улыбалась ему. Ее имя, названное Селяней, Стейн мгновенно забыл.

Когда все расселись, шума не стало меньше. Велемила сама, по праву хозяйки, ломала на куски тушки жареных кур и раздавала каждой паре ее долю, причем тоже не задаром, а за песню, загадку или прибаутку. Цену называли они вдвоем с Селяней, жарко споря при этом, чем еще пуще веселили собравшихся; но особенно оба баяльника любили заставить пару петь хором. Двое, давясь от смеха, тянули не в лад и перевирали слова, а парни подсказывали всякую ерунду, еще больше сбивая с толка, так что впору было падать под стол от хохота. Те, кому доставалась грудка, съевши ее на двоих, должны были разломить «кобылку» – у кого останется бóльшая часть, тот и старший в будущей семье! Потом затеяли играть «в печку». Сначала Селяня с многозначительным видом ходил вокруг печи, стоявшей посреди избы, потом наклонился к ней.

– Что слышно? – спросила Велемила, высоко подняв брови.

– Печка трещит, чур шуршит!

– Что вещит?

– Девку!

– Какую?

– Доброгляду!

Одна из девиц подошла к нему и поцеловала; Селяня отошел, теперь уже девушка стала слушать печку. Так все по очереди выходили к печке и слушали, кого им предвещает «чур». Дошло дело и до Стейна.

– Стеня! – выкрикнула та девушка, что повстречалась им возле двора еще в самом начале этого вечера.

Он даже сразу не понял, что зовут его, но девушка показала, и соседи его вытолкали. Что нужно сказать, он за десять повторений хорошо запомнил, вот только выговорить такие слова, как «трещит» и «вещит», у него получалось не очень хорошо, и это заново всех рассмешило.

– Какую? – хором спрашивали у него.

– Велемила! – сказал он.

Он вовсе не собирался дерзить, вызывая саму баяльницу. Просто Велемила была единственной здесь девушкой, чье имя он знал!

Впрочем, она не разгневалась, а остальные лишь весело загудели: дескать, парень не промах, знает, что выбрать! Пробравшись сквозь толпу, Велемила закинула руки ему на шею – подойдя вплотную, она оказалась лишь чуть ниже его ростом – и горячо поцеловала в губы, потом оттолкнула: дескать, иди, не мешай! – и сама склонилась, прислушиваясь к вещающему голосу в печке. Стейн отошел, она вызвала кого-то, игра потекла дальше, а он стоял в углу, надеясь, что в темноте играющие, увлеченные действом, не заметят его волнения. Ему было жарко, голова кружилась, кровь кипела, на губах еще горел ее щедрый поцелуй, оставивший запах меда. Никого другого он больше не видел, зато от Велемилы не мог отвести глаз. Каждая черта ее лица и всего облика будто впечаталась ему в душу. Просто стоять в самом темном углу и видеть ее было счастьем. Его не особо огорчило даже то, что за весь остаток вечера Велемила ни разу на него не посмотрела.

Глава 2

Вестмар Лис, не отстав от племянника, тоже отлично провел время на пиру в доме у Домагостева свояка Святобора. Вернулся он даже позже Стейна и сразу лег спать. А утром, когда оба вяло ковыряли ложками кашу, поданную Домагостевыми челядинками, Вестмар огорошил Стейна потрясающим известием.

– У меня для тебя отличная новость! – начал он, слегка морщась от головной боли, но стараясь не обращать на нее внимания. – Просто отличная. Я нашел тебе невесту и уже почти обо всем договорился.

Стейн чуть не подавился кашей и на всякий случай опустил ложку, которую было тянул ко рту, обратно в широкую миску. Невесту! Ему сразу пришла на ум Велемила – правда, она со вчерашнего дня оттуда и не уходила. Всю ночь ему снилось что-то радостное и яркое – он ничего не помнил, но проснулся с ощущением блаженства. Неужели… Не может быть…

– Э-это кто? – еле выговорил он, во все глаза глядя на дядю.

– Я вчера много разговаривал с самим Сватибьёрном. – Так свеи называли старейшину Святобора. – У него есть дочь, она уже вдова, но по матери очень знатного рода: ее мать была младшей сестрой жены Домагеста. Но ты не пугайся: это совсем молодая женщина, не старше тебя. Ну, или совсем ненамного. Она несколько лет назад вышла замуж за знатного харсира, который жил и правил Валаборгом и погиб в сражении с Иггвальдом Кабаном. У нее остался маленький сын. От имущества ее мужа ничего не уцелело, но Сватибьёрн дает за ней приданое как за девушкой. Очень хорошее приданое: скот, утварь, челядь! Мы сможем сразу завести хозяйство, и наш дом будет полон всего, что только нужно.

– К-какой дом? – выговорил обалдевший от таких новостей парень.

– Я вчера не просто так купил бычка и угощал всех старейшин – они дали мне разрешение строить дом для себя и дружины. Ты помнишь, я давно об этом подумывал. В Альдейгье в последнее время стало можно делать хорошие дела, и чем вечно платить за постой и волноваться, хватит ли нам места, лучше обзавестись собственным домом, как у деда Хринга был в Хейдабьюре. И будет просто замечательно породниться с самым знатным из здешних хёвдингов – даже с двумя, потому что и Домагесту твоя невеста приходится племянницей, – и сразу получить все нужное для хозяйства, не тратя денег. Говорят, это очень красивая женщина. Ты, по-моему, вчера должен был ее увидеть?

Стейн кивнул. Он действительно сразу понял, о ком идет речь: на вчерашнем гулянье среди девушек затесалась только одна молодая женщина во вдовьем платке. Правда, вдова была весьма миловидна и юна годами, но все же Стейну никогда не пришло бы в голову жениться на ней или еще на ком-то здесь – пока не минут те три года, которые Велемиле предстоит проходить в девушках.

– Условия очень хорошие, – продолжал Вестмар. – Ребенок у нее совсем еще маленький и не помнит родного отца. Если ты не захочешь его усыновить, Сватибьёрн готов взять его содержание на себя. Но я бы советовал тебе его усыновить: так мы будем иметь в семье внука Сватибьёрна, не дожидаясь, пока у вас родятся свои дети. Домагест мне сказал, что эту свою дочь Сватибьёрн очень любит и к внуку привязан. Ее мать, рассказывают, была очень красивой женщиной и знаменитой целительницей. И Домагест меня заверил, что о ней не ходит никаких таких слухов… ну, ты понимаешь… как обычно говорят о молодых вдовах. К тому же этот мальчик происходит из самого древнего и знатного северного рода этих мест. Его отец правил в Валаборге, но был убит тогда же, помнишь, три года назад. Этот род обладает наследственными правами на Валаборг, а это выгодное место!

– Но Валаборг совершенно разорен.

– Это потому что некому им заняться. Как знать, что может со временем получиться, если найдется деятельный, хороший хозяин, имеющий сильную родню и способный восстановить Валаборг! – Вестмар с шутливым намеком толкнул Стейна в плечо. – Тогда в его руках окажется самый короткий путь из Восточного моря на Олкогу! Ты понимаешь, какие это богатства, какая это власть! Недаром ее первый муж был так славен в этих местах! Правда, у него остался еще один сын, уже совсем взрослый. Он тоже живет где-то здесь…

Стейн опять кивнул: вспомнив молодую вдову, он вспомнил и того, кто на вчерашнем гулянье захотел сидеть с ней рядом. Причем вовсе не потому, что выбора не оставалось. Ее предпочел рослый, худощавый парень по имени Деленя, который годами был заметно старше остальных и которому Селяня выкупал место вторым после Синеберна, что указывало на знатный род. Стейн еще удивился мысленно: вдова, конечно, ничего собой, но ведь места рядом с двумя десятками молодых длиннокосых девушек еще оставались свободными! И ее же Деленя пожелал поцеловать, когда ходил вокруг печки.

– Да, дядя, это очень хорошее предложение и прекрасное родство, – заговорил Стейн, немного придя в себя. – Я и правда видел вчера эту женщину и готов признать, что она молода и хороша собой. Но я не могу согласиться, чтобы такая невеста досталась мне! Я еще не заслужил столь почетного брака, и мне будет стыдно перед людьми – тебе самому гораздо более пристало воспользоваться такой прекрасной возможностью! Ты уважаемый человек, мой старший родич, почти отец – тебе следует самому взять за себя такую знатную невесту. А я еще молод и могу подождать. Если мы завяжем в Альдейгье такие хорошие родственные связи, то через несколько лет и я смогу выбрать достойную невесту, и тогда никто не скажет, что меня отличают не по заслугам.

– Ты так думаешь? – Вестмар с сомнением посмотрел на племянника. – С одной стороны, если невеста уже вдова, то ей больше подойдет зрелый жених. Но я подумал, что тебе будет уместно пустить корни в Альдейгье, пока ты еще молод. Твои дети родятся здесь и будут изначально допущены в круг самых знатных и влиятельных родов. Да и невеста еще почти девушка годами…

– Но и твои дети тоже родятся здесь! – настойчиво убеждал Стейн. – Дядя, я бы на твоем месте непременно взял эту невесту себе. У меня будет еще множество случаев найти жену, а ты уже в таких годах, когда пора обзаводиться семьей. Это прекрасный случай для тебя: вдову с охотой отдадут за такого почтенного человека, но сама невеста достаточно молода и хороша собой. А я никак не могу себе позволить такое дело, когда мой ближайший старший родич еще не женат. Мне просто неприлично заводить семью раньше тебя. На это косо посмотрят.

– Я, правда, думал… – Вестмар оглянулся, но все же не решился высказать свои мысли вслух. – Но едва ли Домагест согласится… Ну, если ты так уверен, что не хочешь брать дочь Сватибьёрна за себя…

– Совершенно точно не хочу! Я буду очень рад твоему счастью, дядя! – со всей искренностью заверил Стейн. – К тому же и мне это поможет.

На том и порешили, к величайшему облегчению Стейна. Он был растроган дядиной заботой и благодарен ему, но женитьба на двоюродной сестре Велемилы была совсем не тем, о чем он мог бы мечтать. А как объяснить людям, почему он отказывается от молодой вдовы? Возможно, дочери самого Домагостя слишком хороши для заезжих варягов – Велемила же вчера объясняла ему, что является кем-то вроде хёвдинга среди девушек, а заодно и земным воплощением богини-девы. Но он не хотел так сразу отказываться от надежды и теперь мечтал лишь о том, чтобы Святобор согласился вместо племянника взять в зятья дядю. Вестмару едва исполнилось сорок, он вовсе не стар для женитьбы, тем более на вдове с ребенком.