Княгиня Ольга. Стрела разящая

– Да если бы убился, туда ему и дорога, – буркнул Ольтур. – Если в седле сидеть не умеет… Шлепнулся бы разик, может, не с таким гордым видом потом ходил бы…

Соколина в негодовании раскрыла рот, и тут с почетного сидения раздался хриплый хохот Свенельда.

– Вот, значит, что! – выговорил воевода сквозь смех. – Вам, сучьи дети, показалось, что у моего гостя слишком гордый вид? И вы захотели сбить с него спесь, так? Вы не собирались убить меня, вашего отца – особенно тем, кто о родном отце даже понятия не имеет, да, Кислый? Я вытащил вас из грязи, отмыл, одел, дал вам еду и оружие! Сделал вас людьми! Ну, кем-то похожим на людей! И вы теперь за меня решаете, кому жить, а кому умереть у меня в доме!

– Мы не хотели, чтобы он умер! – крикнул побледневший Ольтур. – Да куда бы он годился, если бы разбился посреди двора, оттого что лошадь немножко взбрыкнула?

– А кто бы у нас потом купил лошадь, которая сбросила такого знатного человека! – возмущались в углу Арпи и Радисло. – Пришлось бы нам вести ее за трижды девять земель, чтобы продать хоть за половину настоящей цены!

– Теперь мы хотя бы знаем, что он неплохой наездник! – снова усмехнулся Сигге. – Он удержался в седле и сошел наземь невредимым. А вот удержишься ли ты, Ольта, я как-то не уверен.

– Этот парень вам не по зубам! – сказал Свенельд. – Что, Ольтур? Я видел, что ты с первого дня только и хотел вызвать его на ссору, но он слишком горд, чтобы замечать таких, как ты! Он – сын конунга и брат конунга, а ты кто? Никто не помнит, в каком дупле тебя нашли.

– Я – твой слуга, воевода, – буркнул Ольтур, глянув на него исподлобья.

Он-то помнил своего отца и не сомневался, что Свенельд тоже все отлично помнит, но не хотел лишний раз говорить об этом при всех.

– Ты – мой слуга… пока еще. Не знаю, надолго ли. Ты, кажется, хотел меня очень сильно ограбить. Ведь если бы Хакон шлепнулся в грязь посреди двора, может, он и не умер бы, но уж точно здорово расшибся, и над ним бы смеялись от Днепра до Моравы. Едва ли он бы надолго здесь задержался после этого, да? Вот чего ты хотел?

Ольтур мельком глянул на него и вновь потупился, но по лицу было видно: это обвинение он готов признать. Все же не попытка убийства, к тому же – родного брата киевского князя.

– А как был бы опозорен наш конь! – простонал Радисло. – Это же такое прекрасное животное, кроткое, как ягненок, отважное, как волк, и умное, как человек! Ты, Свенельд, не пожалел бы, если бы его купил!

– Я, может, еще и куплю его! – утешил торговцев Свенельд. – Я и правда знаю вас десять лет, и ни разу вы еще не пытались мне всучить дряни. А вот хорошее ли приобретение я сделал, когда взял в дружину вот эти два стручка… – он окинул небрежным взглядом Ольтура и Кислого, – я что-то стал сомневаться!

– Напрасно ты стал бы в нас сомневаться! – пылко воскликнул Ольтур, подняв наконец глаза на своего вождя. – Я предан тебе не меньше родного сына! И Кислый тоже! И все наши паробки!

Младшие отроки согласно зашумели. Ольтур считался их вожаком, и обвинение ему все принимали на свой счет.

Старшие, те, что в основном жили своими дворами, молчали. На молодых они смотрели кто насмешливо, кто удивленно, кто гневно.

– И чем же он вам не угодил? – спросил Ашвид. – Этот Пламенный Хакон? Уж не вообразил ли кто здесь себя его соперником?

– Он и вообразил! – Соколина негодующе ткнула в Ольтура пальцем. – Вон, по лицу видно!

Ольтур стиснул зубы. Рослый, с пышной гривой светлых волос, он был весьма хорош собой, горд, разговорчив, упрям и напорист. С Соколиной он был дружен, но любой намек на то, что они могут быть не просто товарищами, она встречала в копья. Однако сейчас он не ждал, что она так решительно встанет на сторону его соперника, и ожег девушку негодующим взглядом.

– Его прислали из Киева, потому что там думают, будто наш воевода уже стар! – выступил вперед еще один из молодых, Бьольв. Он был слишком разумен для подобных затей, но хорошо понимал, о чем думали его товарищи. – А они там, в Киеве, очень сильно ошибаются! Этому рыжему повезло, что он усидел в седле и не грохнулся своей гордой мордой в грязь, но пусть не думает, будто он здесь кому-то очень нужен!

– Молчать! – Свенельд сдвинул брови и грохнул кулаком по подлокотнику. Лихорадочное веселье исчезло с его лица, уступив место гневу. – Вы кто такие! Йотуновы дети! Щенки! Крысята овинные! Тля гороховая! Вы будете за меня решать, кто мне нужен, а кто нет? Кто вам позволил? Я спрашиваю, кто вам позволил, недоноски троллевы? А может, мне очень нужен этот парень? Что будет со всеми вами, когда я сяду на дрова, вы подумали? Или у вас на плечах пни, а не головы?

Он закашлялся и не мог продолжать. Соколина оторвала негодующий взгляд от Ольтура и прошлась вдоль столов, отыскивая пива или хотя бы воды.

– Логи-Хакон – родной брат Ингвара, – напомнил Сигге. – Если кто-нибудь и сможет сохранить все как есть… после той беды для всех нас, что наступит еще совсем не скоро, то только он. Только своему родному брату Ингвар может позволить собирать дань и мыто с купцов в пользу своей дружины. Поэтому всякий, у кого на плечах своя голова, а не баранья, понимает: нам всем имеет смысл с ним подружиться.

– Это… так, – хрипло подтвердил Свенельд сквозь кашель. – Так что я, может, еще и выдам за него свою дочь, чтобы все знали, он – мой наследник.

Соколина ахнула и покраснела, метнула на отца взгляд, который выражал скорее изумление, чем иное чувство. Столько лет Свенельд говорил, что не выдаст ее замуж, пока жив, и вдруг такое!

– А может, – продолжал Свенельд, – я поступлю с ним иначе! Может, я захочу, чтобы он с мечом в руке доказал, что достоин быть моим наследником! Я стар, и мне уже светит в глаза позорная смерть на соломе! А я не собираюсь испоганить всю славу моей жизни таким глупым концом! Я сам вызову его на поединок! И пусть он убьет меня, а я паду от руки человека королевской крови и отправлюсь к Одину – немало старых друзей уже ждет меня там! Ну, а если он меня не одолеет… так это я буду решать, годен он на что или нет! А не вы, щенки! Так что ты, Ольта, и твои дружки, кто к этому причастен, проваливайте к Перемилу и сидите там, пока я про вас не вспомню.

Ольтур устремил молящий взгляд на Сигге, потом на Соколину. Боярин Перемил сидел в Веленеже, последнем городце Деревов на границех с Волынской землей, и там от имени Свенельда собирал мыто с торговцев, едущих к моравам.

Но Соколина не заметила его взгляда, ибо сама во все глаза смотрела на отца.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула она слегка дрожащим голосом. – Зачем тебе вызывать его она поединок?

– Так сделал Харальд Боезуб. Когда он был уже так стар, что едва таскал ноги, то объявил войну сразу всем окрестным конунгам и поехал на битву в повозке, велев привязать себе по мечу к каждой руке. И его сразил сам Один. Я немногим хуже родом, чем старый Харальд, и тоже хочу умереть достойно. Во мне тоже есть кровь королей! Пусть меня сразит бог или хотя бы его дальний потомок! – Свенельд пристукнул кубком, который она подала ему, о подлокотник. – Этот рыжий вполне подходит.

– Ты создашь этим немалую трудность для Ингвара, твоего воспитанника! – заметил Сигге. – Если его воспитателя убьет его же родной брат, что он будет делать?

– А это, – Свенельд перевел на него тяжелый взгляд из-под косматых бровей, – уже не моя забота. Я уже научил его всему, чему только мог, пусть поворачивается сам!

* * *

Соколина убежала, мы остались вдвоем. Хакон смотрел на дверь, за которой она скрылась, а я – на него. Надо послать за пивом или квасом, может, за детьми – к тому времени я их уже покормила и снарядила гулять в ожидании, когда мы с Соколиной соберемся за «заячьей кровью». Но я молчала, лишь смотрела на своего дядю. Даже в полутьме избы он был красив, как огонь в сумерках. До того мне казалось, что он почти ничем не напоминает другого моего дядю – Ингвара киевского, хоть они и были родными братьями. Но сейчас сходство появилось: в выражении непростой думы на челе, которое я еще в детстве видела у вуя Ингвара так часто…

Наконец Хакон поднял на меня глаза и слегка улыбнулся, прося прощения, как учтивый человек, что позволил себе забыться в чужом доме.

– Кажется, мне здесь мало кто рад. Или все же убить хотели не меня, а воеводу? Как ты думаешь, сестра? – Он подошел, сел рядом со мной и взял за руку. – Я не могу здесь верить никому, кроме тебя. Тебе ведь я могу верить?

По глазам ему было видно, что он просто очень хочет верить в этом чужом месте хоть кому-нибудь. И я сжала его руку: я тоже так нуждалась хоть в одном близком и надежном сердце, нуждалась все шесть лет своего замужества!

Но я не сразу нашла слова. Как радостно было думать – я вообразила это на миг, – он, мой родной дядя, поселится здесь, женится на Соколине, со временем займет место Свенельда и всегда, все годы лежащей впереди жизни, будет близкой душой, защитой и опорой мне и моим детям. Сейчас, после смерти свекрови, я сумела стать хозяйкой в доме и приструнила прочих баб, но годы владычества надо мной ворчуньи Багряны и унылой хромуши Гвезданы помню очень хорошо. Они попрекали меня на каждом шагу, изобретали множество обидных прозвищ; впрочем, я быстро привыкла и, не зная за собой вины, научилась не слышать брани.

Это теперь, оставшись без своей покровительницы, тетка Гвездана мне кланяется и лыбится во весь свой щербатый рот… А случись мне нахмуриться, она делает плаксивое лицо, будто ее сейчас будут бить. Но я знаю: случись что, переменись ветер, и все они набросятся на меня, как волчья стая. И на моих детей… Конечно, Свенельд, пока в силах, не даст в обиду племянницу своего князя, но Свенельд стар. Если бы его сменил именно Хакон, я была бы почти спокойна за будущее.

Но эта проклятая колючка! Такая мелочь, дрянь – а сумела разом все разрушить. Мне вспомнилось, что говорил о приезде Хакона мой муж, и сердце замерло от страха: а что если Володислав как-то к этому причастен? Он испугался, что Хакон прислан Ингваром на смену старому Свенельду. Внезапная смерть любого из них пойдет древлянам на пользу. Сейчас, пока Свенельд и Хакон не успели поладить, это вызовет раздор в роду русских князей, а для древлян это будет просто подарок.

В груди холодело от мысли, что я могу потерять своего родича, едва познакомившись с ним. Не говоря уж о том, что неизбежно за этим последует. Нечего и думать, что Ингвар оставит внезапную гибель своего родного брата – либо своего старого воспитателя – без последствий. А ведь новая война между Деревами и Русью вдребезги разобьет мою семью, долю и будущее моих детей! Я на все решилась бы, лишь бы это предотвратить, но что могу сделать я, женщина?

– А это правда? – шепнула я, опасаясь говорить о таком вслух и стараясь, чтобы не услышали даже мои собственные лари и укладки. – Ингвар прислал тебя, чтобы ты сменил здесь Свенельда?

– Откуда ты знаешь? – Хакон взглянул на меня.

– Мне сказал муж.

– А он откуда мог знать? – Хакон поднял брови. – Этого не знал ни один человек, кроме Ингвара с женой и Мистины.

– Но так ли трудно догадаться? Свенельд стар, у нас говорят, что о нем Мара позабыла. И все очень хотят знать, что будет, когда она о нем вспомнит. Кто приедет ему на смену? И не удастся ли… ну, ты понимаешь.

– Как-то изменить условия договора в пользу древлян?

Я кивнула:

– Снизить размер дани или хотя бы отдать торговые сборы назад нашим князьям. Если бы это удалось, может быть, наша взаимная ненависть как-то смягчилась бы и нам удалось сохранить мир…

– Нет, сестра! – Он невесело усмехнулся. – Совсем наоборот. Если уменьшить дань, дать им поднять голову, они почуют нашу слабость, а свою силу. И тогда будет война – как в тот год, когда умер Олег Вещий и его сменил Олег Предславич. Сколько лет Киев потом воевал с древлянами?

– Года три-четыре, – вздохнула я. – После той войны меня и обручили.

– И чтобы этого больше не повторилось, Свенельда должен сменить такой же сильный человек, и дань не будет уменьшена ни на веверицу. Это понимают все. И твой муж тоже. Поэтому… похоже, он не хочет, чтобы этим человеком стал я.

– Я бы очень хотела, чтобы им стал ты, – призналась я. – Для меня было бы таким счастьем иметь рядом близкого родича. Я знаю… мой муж, и Маломир, все прочие древляне ненавидят русов, Ингвара и тебя, но… я никогда тебя не предам. И как бы мне ни хотелось, чтобы ты остался… если они умышляют на твою жизнь, я скажу тебе: уезжай.

– Нет, сестра! – Хакон засмеялся. – Ты ведь не посоветуешь мужчине бежать от битвы? Если мне придется завоевать Деревскую землю – что ж, это лучше, чем получить готовое! Я уже сыт по горло плодами чужих подвигов, которыми меня с детства пытались кормить. Я докажу им всем, что я ничуть не хуже, чем мой брат Ингвар, мой отец, мой дед и даже сам Харальд Боезуб!

– Да, конечно. – Я сжала руки, стыдясь своего беспокойства и все же не в силах с ним совладать. – Но я прошу тебя… когда вы поедете на лов… будь чуть-чуть осторожнее!

– Я буду очень осторожен! – выразительно ответил Хакон и сжал мои руки своей ладонью. – Я еще недостаточно прославился, чтобы умирать!

* * *

Кузница стояла на отшибе, на берегу Ужа – чтобы не наделать пожара, и поэтому в ней нередко сходились те, кому надо было поговорить без чужих ушей.

– Асы мои! Старикан-то совсем рехнулся! – Бьольв ходил туда-сюда по тесному помещению, держась за голову. – И если бы не вы, дураки, мы бы так ничего и не узнали!

– Скажи спасибо! – буркнул из угла Кислый.

– Да не сделает он этого! – горячо возражал Ольтур. – Не настолько он еще… из ума выжил. Какой там Харальд Боезуб! Пойти на войну, чтобы там убили? Какой дурак такое сотворит?

– Было такое! – Бьольв кивнул. – Харальд Боезуб прожил сто пятьдесят лет и сам вызвал на бой Сигурда Кольцо. Нам отец еще в детстве рассказывал, так что все правда. Он желал умереть в сражении и попасть в Валгаллу, а не сдохнуть у себя в постели и пойти к Хель, но все соседи его так боялись, он был так могуч, а войско его так велико, что с ним связываться никто не хотел.

– Точно как с нашим стариком! – опять буркнул Кислый.

– А чтобы решиться против него выйти, собрались всем миром: все князья, сколько их было, даже от словен пришли. И корабли их заняли все море, так что по ним можно было перейти, как по мосту. А стяг Харальда держала валькирия, ее звали Висна.

– У нас есть одна, которая будет держать стяг, – сказал Клин, кузнец, хозяин помещения. – Вы ведь из-за нее ввязались, да, Ольта?

Невысокий ростом, светловолосый Клин выглядел моложе своих лет, однако был весьма искусным кузнецом. А его родной брат Лис, такой же внешности и неприметной, тихой повадки, считался из лучших воинов среди младшей Свенельдовой дружины. Сейчас он сидел на ларе с железным ломом и молча наблюдал за спорщиками. Они были киянами родом и прибыли в землю Деревскую с отцом, давним спутником Свенельда. Как и Бьольв, отец которого, Гисмунд, приехал с воеводой еще из Хольмгарда и вскоре женился на киянке, благодаря чему Бьольв имел родню в Киеве.

Ольтур только глянул, будто огрызнулся глазами.

– А пусть воевода затеет войну со всем светом! – воскликнул он, не желая говорить о Соколине. – Мы пойдем с ним! И все умрем с ним, если будет надо, но не позволим, чтобы здесь задирал нос какой-то рыжий хрен!

– Но чем вам поможет, если вы его прогоните? – взывал к его разуму Бьольв. – Кто он и кто ты – это старик правильно сказал. Ну, уедет он. Другой появится. Ты же не думаешь, что ее тебе отдадут? Если думаешь, то и есть дурак.

– Пока я жив, этот рыжий пес ее не получит! – ожесточенно заверил Ольтур.

– Вы дураки, что сами подставились, – негромко заметил Лис, но все замолчали и обернулись к нему. – Теперь вот поедете к Перемилу с русалками круги водить. А что до рыжего… Бьольв, они правы.

Ольтур прояснился в лице: одобрение Лиса дорого стоило.

– Насколько я понимаю нашего старика, с него останется вызвать на поединок кого-нибудь молодого и сильного, чтобы умереть с мечом в руке, – продолжал Лис. – Вот только кого? Харальда Боезуба прикончил сам Один. Но Одина, может, и не выйдет дозваться, а пасть от руки кого-то недостойного наш старик не захочет. Ему нужен в соперники если не сам Один, то хоть его потомок. А таких здесь нелегко найти. Только Ингвар, но тот не станет драться со своим воспитателем, хоть он плюнь ему в морду. А этот рыжий – может. Поэтому надо его убрать.

– Как – убрать? – серьезно спросил Бьольв, пытаясь понять, что тот имеет в виду.

– А как получится, так и убрать. Старику и правда может в голову ударить – или дочь за него выдать, или на поединок вызвать… Плохо, девка наша так хороша… – Лис поджал губы, а Ольтур подобрался. – Он тоже с нее глаз не сводит. Его хоть поленом гони, а он отсюда не двинется, пока…

– Отец сказал, чтобы мы от него отстали, – негромко напомнил Клин. – Помнишь, что Сигге сказал? Наш старик не вечен. А киевские уж лет десять на нашу дань и мыто зубы точат. Кому еще Ингвар позволит сохранить это все? Только родному брату, больше никому. Отец сказал, если еще раз увидит, кто рыжему дорогу заступает или зубы скалит, как Хадди вчера, лично уши оборвет и псам бросит. Мы, дескать, его тут всячески ублажать должны, а не задираться.

– Но этот рыжий дружину приведет из Хольмгарда, мы ему не понадобимся, – напомнил Лис. – Чтобы все осталось как было, нужно…

Он замолчал, глядя в ларь, на краю которого сидел. Туда Клин скидывал обычно всякий лом, идущий в переплавку, неудачные изделия, треснувшие при закалке и все такое прочее.

– Это что? – Лис вынул из кучи наконечник рогатины.

– Там раковина, – пояснил Клин. – Где втулка начинается. Переплавлю потом.

Лис осмотрел повреждение между самим наконечником и втулкой, при помощи которой копье крепится к древку. Подумал. Потом поднял глаза на брата:

– А можешь ты… загладить, чтобы видно не было?

– Загладить могу, но оно же все равно никуда не годится. Нажмешь – и треснет.

– Сделай, – Лис передал кузнецу негодную вещь. – Никому не показывай и спрячь. Может пригодиться.

– Для чего? – спросил Ольтур.

– Вас уже здесь не будет, – Лис перевел на него взгляд. – А у нас скоро потеха ожидается. Князь ведь Рыжего на лов пригласил.

– Это когда?

– А на пиру, где вас не было. На кабанов и косуль зазывал. Вот и посмотрим… Если мы от Рыжего избавимся, то другого такого старик еще нескоро найдет. А там видно будет…

* * *

Логи-Хакон вернулся на Свенельдов двор почти вечером, усталый, но веселый. Его рыжие длинные волосы были заплетены в затейливую косу – в чем Соколина сразу узнала ловкую и заботливую руку Предславы, – и пахло от него зеленью и лесом.

– Это тебе! – Увидев во дворе Соколину, он вручил ей пучок стеблей «заячьей крови» с метелками желтоватых цветочков. Пальцы его были бурыми, будто в запекшейся крови, показывая, что с этим растением он провозился весь день. – Предслава кланяется и говорит, что собрала и на твою долю. На днях приглашает красить – что именно красить, она не сказала. Но даже если вы затеяли выкрасить табун лошадей, у вас хватит краски, потому что этой травы мы нарвали целый сноп. Я ей помогал, поэтому могу заверить.

– Не часто увидишь, чтобы мужчина занимался сбором зелий, – почтительно заметил Бьольв. – Наверное там, на Волхове, обычай другой…

У него имелся свой отец, и он мог надеяться, что старый кузнец Несветай, отец Клина и Лиса, не оборвет ему уши за грубость по отношению к знатному гостю.

– Не часто мужчина знакомится со своей племянницей, которая к тому же княгиня такой обширной области, – Логи-Хакон подмигнул ему. – Если кто сомневается, хорош ли я в мужских забавах, то на днях у нас будет случай убедиться. А ты поедешь с нами на лов? – обратился он к Соколине. – Я помню, как ты бойко обращаешься с луком.

– Поеду! – заверила Соколина. С цветами в руках она почему-то чувствовала себя неловко. – Еще посмотрим, кто обращается с луком сноровистее!

– Не хочешь ли ты вызвать меня на состязание? – усмехнулся Логи-Хакон с таким видом, будто говорил с пятилетним Добрыней.

– А почему бы и нет?

– Потому что состязания между мужчиной и девушкой обычно оканчиваются свадьбой.

Соколина вспыхнула, гневно нахмурилась, но словно онемела от негодования. Логи-Хакон усмехнулся и пошел прочь.

– Чтобы так вышло, сначала тебе нужно выиграть! – крикнула Соколина ему в спину.

Отроки вокруг переглянулись.

– А кто невесте проиграет, тому голова с плеч… – пробормотал Бьольв.

* * *

Логи-Хакон никак не ждал, что этот шутливый разговор будет продолжен в гриднице за ужином. И вернулся он к нему вовсе не по своей воле.

– Я слышал, ты вызвал мою дочь на состязание в стрельбе? – обратился к нему сам Свенельд.

Помня, с каким негодованием в первый вечер по приезде старик дал ему понять, чтобы даже не смотрел в сторону Соколины, Логи-Хакон приготовился к хозяйскому гневу. Но воевода, против ожидания, благодушно ухмылялся в седые усы.

– Если тебе угодно позабавиться состязанием, я готов схватиться с любым соперником, какого ты мне укажешь. – При этом Логи-Хакон ощутил, как впились в него десятки глаз отроков помоложе; некоторые подобрались, будто готовясь вскочить. – Но надеюсь, это будет не женщина!

– Нет, я хочу, чтобы ты состязался с ней! – с напором произнес Свенельд и даже указал вытянутой рукой на Соколину. Та застыла с кувшином в руке и обернулась, переменившись в лице. – Лучше тебе сразу попробовать, сможешь ли ты взять над нею верх! Если не сможешь, то дело наше не сладится. Не держать тому Деревскую землю, кто не совладает с девкой, хоть и весьма строптивой! А вот если совладаешь с ней, тогда будет тебе другое испытание. Посмотрим, справишься ли ты со мной! И будет у нас веселье: может, свадьба, может, тризна, а может, то и другое сразу!

Свенельд захохотал, но весело было во всей гриднице ему одному. Логи-Хакон немного побледнел: старик совершенно открыто высказал все то, о чем ему в Киеве говорили Ингвар и Эльга – только не упоминая о Соколине, – а здесь давала понять Предслава.

Соколина поставила кувшин на ближайший край стола, резко развернулась, так что коса ее мелькнула в воздухе, будто русая молния, и выскочила за дверь. Отроки проводили ее глазами. На лицах у одних было изумление – до этих только сейчас дошло, к чему дело клонится, – у других – напряженное внимание, у третьих – негодование.

Последним отличались в основном молодые. Мало кто из них был равнодушен к Соколине – красивой, бойкой, резвой. Она была и хозяйской дочерью, сиявшей над дружиной, будто богиня Солонь, и отчасти их товарищем. Иные выросли с ней вместе, иные застали ее уже взрослой, но любой без раздумий отдал бы за нее жизнь. Но вот ее саму они не отдали бы никому! Любой посягнувший на нее, пусть даже и с согласия Свенельда, становился в глазах этой стаи врагом.

Логи-Хакон, выросший при дружине и хорошо все это понимавший, ничуть не удивлялся теперь, почему на него смотрят с таким вызовом и враждебностью. Отвечай его желания желаниям Свенельда, он не замедлил бы принять вызов от любого, с кем при его происхождении было бы не зазорно схватиться.

– Однако… сдается мне, девушка не очень-то хочет участвовать в таком состязании… – промолвил он, пытаясь выйти из положения без урона для своей и хозяйской чести.

– Ох, да верно ли, ты – родной брат Ингвара? – Свенельд издевательски покачал головой. – Он-то свою жену ждал восемь лет и под конец выкрал ее, а потом еще ходил войной на твою Ловать, чтобы раздобыть ее приданое! А ты что? Девка хвостом вильнула, ты уже и сник! Видать, пока до тебя дело дошло, кровь у родителей к старости поостыла!

– Мои родители… – Логи-Хакон сверкнул глазами и встал: бывший хирдман Олава конунга уж точно не имел права хулить его после смерти, чем бы ни стал он сам за эти годы.

– Ладно, ладно! – перебил его Свенельд, выставив вперед ладонь, на которой не хватало двух пальцев. – Мир! Я не оскорблю памяти моего старого вождя. Мне уже скоро пить с ним в Валгалле, и я не хочу, чтобы он прямо на пороге встретил меня хорошим тычком в зубы. У меня их не так уж много осталось… А ведь прежде бывало! Помню, как-то раз, когда мы оба с ним были моложе тебя…

Свенельд пустился в воспоминания. Но Логи-Хакон, хоть ему и было любопытно послушать о молодости отца, весь остаток вечера, не подавая вида, изводился от беспокойства. Он все надеялся, что Свенельд шутит. Но чутье подсказывало: за стариковскими шутками скрываются далеко идущие замыслы. В которых ему, Логи-Хакону, отведена бо́льшая доля, чем ему бы хотелось.

* * *

На следующее утро Соколина явилась ко мне красить пасмы. Я и не ждала ее так скоро и обрадовалась: хотелось узнать, что у них там новенького. Со вчерашнего дня я не знала покоя, и вид ее не облегчил моего сердца: Соколина выглядела и расстроенной, и раздосадованной. Но высказаться она желания не проявляла, и мы взялись за дело.