Свенельд. Хазарский меч

– Верно ты, Благуша, говоришь! – закивала старушка соседка, Пожитова жена. Муж ее всякую зиму ездил с обозом полюдья торговать то с мерен, то с чудью на север, и она привыкла проводить вечера у Альмундовой хозяйки. – Я еще в девках видела во сне: стоит яблоня такая хорошая, пышная, а на самой верхушке два яблока – с два кулака! И вот гляжу: падает одно. Затем гляжу – и второе падает! И еще та зима не прошла, как стрый мой, Путила, помер! А еще через месяц – и жена его! Вот и сбылся сон мой.

– Почему же яблоня в цвету стояла, а родичи твои померли? – спросила другая соседка.

– Потому что семья-то наша большая, хорошая семья была, все здоровы, а стрыюшка уж одряхлел, да и старуха его тоже, срок свой они отжили.

– Красивый сон, – вздохнула Солова, ключница.

Отворилась дверь, вошла какая-то молодуха-словенка, в поневе с вершником под овчинным кожухом. За спиной у нее был плетенный из бересты короб с шитьем. Поклонившись печи и собравшимся, гостья села так, чтобы видеть Витиславу; та тоже взглянула на нее и тут же узнала знакомое лицо. Показалось, что она видела эту молодуху совсем недавно, вот сегодня… нет, не видела, а думала о ней… Былемир! Это же молодуха того молодца, что нынче утром привез припас и получил от Свена шеляги… и попросился с ним в поход.

– А моя бабка говорила, – начала Веснюшка, челядинка, – что коли видишь во сне яблоко и оно с дерева падает – это дитя народится!

Витислава безотчетно вскинула голову – ее собственные мысли все вращались вокруг дитяти. Заметив это, все пристально глянули на нее; она смутилась и опустила глаза к шитью.

– Коли два яблока разом упадут – это двойню жди! – уверенно предрекла Веснюшка, а Вито подумала: вот бы принести сразу двойню!

Женщины заспорили, хорошо ли, если двойня рождается; один-де непременно умрет, потому что один от живого отца, а другой в чрево подброшенный, ему все равно не жить… Глянув на Вито, Благуша велела прекратить эти бредни: как бы не сглазить хозяйскую невестку-молодуху, беды потом не оберешься…

Появилась наконец Радонега; все встали, кланяясь ей. Будучи родом ладожской словенкой, она привыкла одеваться сообразно случаю: на пиры к Олаву ходила в варяжском платье, а на супредки – в поневе и вершнике.

– А у нас в Ладоге, – начала она, узнав, о чем шла речь, – старые наши матери так толковали: дескать, если девка молодая видит яблоню в цвету – это ей скоро замуж выйти, а коли отрок – то жениться…

Женщины продолжали обсуждать сны и разные приметы, вспоминали, кому что снилось и к чему это привело. Слушая, Вито замечала, как Былемирова молодуха то и дело на нее посматривает и шитье у нее подвигается не споро. Чего ей тут делать – в Доброже своя большуха есть и свои супредки собираются…

Засиживаться Вито не стала. Свен, как обычно в эти дни, вечер проведет у Олава, но ей нравилось сидеть дома и ждать, что он придет – сама мысль, что он непременно придет, потому что здесь и его дом тоже, доставляла ей радость. Она была бы еще более рада, если бы он приходил пораньше и проводил с нею времени побольше, особенно сейчас, когда скоро им предстоит расстаться невесть на сколько… Но что ему делать с нею, со вздохом признавала Вито, сидеть смотреть, как она шьет? В гриднице у Олава ему с мужчинами веселее…

– Пора вам, бабоньки, по домам! – наконец объявила Радонега. – Темно уже, вьюжит, хорошо ли доберетесь?

Вито собрала свое шитье и позволила служанке надеть на нее шубу. Теперь она выходила со двора в дорогой куньей шубе – прошло то время, когда они с Ульвхильд катались с горок и валялись в снегу, для чего был хорош и беличий кожушок. В этой шубе, крытой тонкой брусничного цвета шерстью, можно лишь величаво выступать, зато всякому видно – вот идет молодая госпожа воеводского рода, богатого серебром и удачей!

За дверью сразу снегом бросило в лицо – замело к ночи не на шутку. Вито даже остановилась под навесом, не решаясь сразу выйти на открытое место и отдаться на волю ветра. Идти-то ей было не так далеко – несколько дворов, из ворот и еще через два двора к своему, новому над протокой, – но снеговые иголочки жалили холодом лицо, и она прикрыла щеку рукавицей.

– Госпожа! – позвал вдруг чей-то голос над ухом. – Милости прошу!

– Ой! – от неожиданности Вито вздрогнула и ухватилась за Ляску, которая как раз закрыла за ней дверь. – Кто тут?

– Это я, Негоча, молодуха Былимова! Былима, Нетешина сына! Из Доброжи! Ты помнишь меня – я на новоселье приходила к тебе, господин Свенельд к нам приезжал молодух звать, мы с Ростияровой Деянкой к тебе приходили, курицу принесли и каши горшок…

– Я помню, помню! – Вито повернулась к ней, прислонившись к двери и закрывая лицо рукавицей от ветра. – Что ты мерзнешь-то здесь?

– Милости прошу! – повторила Негоча.

Ее лицо, к тому же замотанное в толстый платок по самые глаза, Вито видела плохо, но в голосе слышала страстную мольбу и волнение. По этому голосу скорее, чем по лицу – убрус молодухи всякое девичье лицо разом делает бабьим, – Вито вдруг сообразила, что Негоча немногим старше нее самой.

Чего она хочет? И к матери Вито, велиградской княгине, и к Радонеге, и к Сванхейд нередко приходили бедные женщины с просьбой – то помочь с мукой или полотном, чтобы дожить до урожая, то полечить хворое дитя – знатная женщина всегда бывает обучена свойствам целебных или чародейных трав и «сильным словам», или заступиться перед князем за мужей ради каких-то их провинностей. Да мало ли что! Вито приглядывалась, запоминала, как нужно отвечать на эти просьбы, но не ждала, что кто-то придет с этим к ней! Что она может? И Былимов род не из бедных, сами шеляги сарацинские привезли.

– Я за мужа моего, Былимку! – продолжала Негоча, тоже прикрывая лицо вязаной рукавицей, чтобы ее слова не уносило вьюжным ветром. – Он нынче был у господина Свенельда, просился с ним в поход на хазар. Господин Свенельд посулил его взять.

– Да, правда. Я слышала.

– Госпожа! – Негоча протянула руку, будто хотела ее коснуться, но не решилась. – Сделай милость, попроси господина, чтобы не брал Былимку!

– Почему?

Вито поначалу удивилась. Если бы Свен отказал в просьбе, а жена Былима пришла ее повторить, ей было бы понятнее. Ее не удивило желание молодца пойти туда, откуда привозят славу и добычу. Почему же Негоча противится воле мужа?

– А ну как убьют его! – воскликнула Негоча, дескать, чего тут непонятного. – Это вам, варягам, война – дело привычное, да мы-то не варяги! Едва второй месяц, как свадьбу справили, пять лет как обручили нас, и что же – сызнова я одна оставайся! А вдруг и не дождусь? У нас трое в роду сгинули у тех сарацин, два мои брата вуйных[6] да младший стрый, и у них, у Нетешичей, стрый сгинул…

– Я знаю, Быслав, – Вито хорошо помнила это имя, поскольку много-много раз слушала рассказ Свена и Годо о том жарком полуденном часе, когда конница арсиев нанесла первый удар по дремлющему русскому стану. – Вот Былим и хочет мстить за него. У Быслава же сынов не осталось?

– Вдовец он был, издавна, – Негоча покачала головой. – Бобылем жил.

– Ну а если не отомстить, то на весь род падет бесчестье. А где бесчестье, там счастья-доли не будет, – пояснила Вито.

Она вдруг ощутила, что должна разъяснить эти вещи: она, с детства привыкшая к разговорам о чести, веснянке, которая научена думать только своей доле.

– Да какая ж мне доля, коли без мужа останусь! – почти яростно воскликнула Негоча, и Вито попятилась. – Какая мне доля без него! Только замуж вышла – вдовой стану! Кто меня другой возьмет, с таким-то счастьем! Ростишка вон дома сидит, о хозяйстве радеет, и деточки пойдут, все у них ладно! Моему одному втемяшилось – сызнова голову в пасть Морене совать! За что мне недоля такая! Госпожа милостивая! – Она придвинулась к Вито и рукой в варежке взяла ее руку, тоже в варежке. – Умоли господина! Я бы сама к нему пошла, да поди меня не пустят, а он и слушать не станет! Ему чай вои нужны! А мне муж мой нужен! У господина воев много, сотни целые, а у меня Былимка один! Помоги мне, будь матерью родной!

Вито чуть не засмеялась, вообразив себя матерью молодухи одних лет с собой. Но сдержалась, понимая, что Негоче не до смеха.

– Я… – она запнулась, не зная, что ответить.

Обещать она ничего не могла, но и отказать было неловко – она понимала Негочу! От этого понимания ей стало еще более неловко, и она напрасно вдохнула раз-другой, не придумав никакого ответа.

На ее счастье, со скрипом отворилась дверь, под навес упал желтый отсвет огня, повеяло душноватым теплом избы. Вышла сперва Пожитова старушка, потом Радонега.

– Ты чего здесь? – изумилась свекровь, в свете из двери обнаружив рядом Вито. – Я думала, ты дома давно, у мужа под боком!

– Я иду! – поспешно ответила Вито. – Идем, Ляска.

Она направилась через двор к воротам, будто очень спешит, боясь, как бы Негоча не побежала за ней и не стала добиваться ответа. Но позади раздавался голос Пожитовой старушки, Негоча что-то ей отвечала. Ей бы теперь не разговаривать, а со всех ног домой бежать. До Доброжи версты три ли четыре, как бы не заплутала в метели, встревожилась Вито. Оставить бы ее ночевать – да нельзя жене без мужнего позволения проводить ночь вне дома. Авось дойдет – она эту дорогу хорошо знает, и в девицах на супредки сюда, бывало, бегала. Но и сама Вито ускоряла шаг, придерживая тяжелые полы длинной шубы; хорошо, никто не видит, как молодая госпожа воеводского дома бежит, точно утка, увязая в снегу. Воображая себя уткой, Вито развеселилась и даже засмеялась бы, если бы не боялась нахватать ртом снега.

Когда она наконец вломилась в собственную избу, здесь только Берянка, ее новая челядинка из той же Доброжи родом, прилежно пряла при свете одного светильника. Увидев госпожу, встала и подошла снять с нее шубу. Свен еще не возвращался; Вито и обрадовалась этому, и захотела, чтобы он поскорее пришел. Но у Олава мужчины сидят, бывает, и за полночь, к тому же сейчас здесь Эйлав, сетует на разрыв торгового мира с хазарами, а ему опять объясняют, что хакан-бек сам виноват и что если с тобой очень хотят поссориться, чтобы ограбить, то никакой мудрец не сохранит мира…

Избавившись от шубы, Вито подошла к печи, приложила озябшие руки к нагретым гладким камням. Ляска у двери отряхивала ее шубу от снега.

– Дай пить, – велела Вито Берянке: запыхалась, пока бежала, в горле пересохло.

С ковшиком на коленях села на ближний край лавки. Подол платья был мокрым от снега. Вито вздохнула. Негоча не шла у нее из ума.

– Негочу видела сейчас, Былемирову, из ваших, – сказала она Беряне. – Боюсь, не заплутала бы в метель.

Беряна скривила рот скобкой, дескать, ее дело. Былемиру она приходилась какой-то второй или третьей стрыйной сестрой, его жену знала только по девичьим супредкам и весенним игрищам былых лет – та была родом из Всевижи. Сама Беряна была года на два старше и Вито, и Негочи, но ее отец не мог набрать на приданое восьми дочерям и отправил ее зарабатывать на него самой, благо Свенельд давал полгривны серебра в год.

– Доберется, – Беряна подавила зевок. – Вольно ж ей на ночь глядя бегать, да в метель… Будто дома не с кем прясть. Видно, Былимка ей воли много дает.

Вито слегка покачала головой, обеими руками сжимая маленький резной ковшик с утиной головой на ручке. Выглаженные бока его казались шелковыми, и весь он так ловко лежал в ладонях, что не хотелось выпускать. Это Велерад его вырезал – младший брат Свена, большой умелец. Все самые лучшие вещи из дерева и кости во всех трех домах были его работы: рукояти ножей, ложки, миски, блюда, ковши. Игрушки Веляси, его старшей дочки. Вторая появилась совсем недавно, но скоро и ей понадобится деревянное кольцо, чтобы грызть, как начнут резаться зубки… Вито улыбнулась, закрыв глаза. Когда у нее наконец будет дитя, Велько и ему вырежет и кольцо, и игрушки – лошадок, птичек, лодочку. А потом, лет через шесть – деревянный меч, точно такой же, как Страж Валькирии у Свена, только маленький. У многих мальчишек, чьи отцы носили мечи, были такие. Велько будет рад… Вито уже прямо видела его за этой работой.

Что ее дитя будет мальчиком и воином, она не сомневалась. У Свена непременно должен быть сын, такой же, как он сам. Сильный, отважный, уверенный…

В мысли снова влезла Негоча – тревожные глаза среди складок платка, взволнованный, яростный голос, приглушенный ветром… Вито быстро открыла глаза, надеясь прогнать ее вон. «А вдруг как убьют его… сызнова я одна оставайся!»

Что она понимает, квашня чащобная! Вито нахмурилась. Не будет она Свену ничего говорить про Былима. Да он и слушать бы не стал. Это их, мужские дела, не женкам в них соваться.

Но этот голос не шел из головы. «А вдруг как убьют?» Во время первого похода Вито не особенно тревожилась: была еще слишком мала, чтобы осознавать величину опасности для Свена. Она знала, что иные походы продолжаются по несколько лет, но не могла вообразить, с чем ему предстоит столкнуться. Зато теперь она это знала! За пару месяцев после возвращения участники похода успели рассказать обо всем: о долгих переходах, о сражениях, о болезнях. Теперь Вито знала, что смерть подкрадывалась к Свену много-много раз. Тянула к нему руки, цепляла когтистыми пальцами за одежду. Вонзила сарацинскую саблю ему в грудь – шрам на три пальца выше сердца был хорошо заметен. И если Свен вернулся живым и здоровым, то лишь потому, что сильна была его хамингья – родовая удача. И дух-защитник в виде черного медведя, которым Вито сама его снабдила, заклиная тот первый обережный поясок.

Если убьют! Могут и убить, подумала она, с суровостью, которая была не столько ее собственной, сколько позаимствованной у Свена. Но кого же из мужчин эта мысль остановит? Разве что труса. А Свен не трус. И Былим не трус – это видно по его спокойным серым глазам, по всей уверенности, с какой он вновь вступал на опасную дорогу. Потому что для таких людей лучше умереть с честью, чем показать себя трусом, готовым мириться с позором. И не надо их отговаривать. Ведь чего они будут стоить, если поддадутся на такие уговоры?

Наконец на крыльце застучали шаги, заскрипела дверь, повеяло холодом и запахом снега, раздались мужские голоса. Вито вскочила; вошел Свен, за ним Годо. Закрыв за собой дверь, они не сразу прошли вперед, а сначала сняли кожухи и шапки, отряхнули их от снега и повесили на деревянные крюки в стене. Этих крюков там был с десяток, и у каждого голова какого-то иного зверя; тоже Велерад расстарался, чтобы повеселить Вито. Глядя на них, Вито подумала: это счастье, что сейчас они пришли, оба живые и здоровые, она будет думать об этом как о счастье – уже через несколько дней, когда их здесь не будет. И снова вспомнила Негочу.

Вито подошла к столу, готовая им услужить чем-нибудь, хотя знала, что ни есть, ни пить они, после гридницы Олава, не хотят. Свен подошел и поцеловал ее, коснувшись лица мокрой от снега бородой; Вито засмеялась, стирая со щеки холодную влагу.

– Все, спать! – Годо сел на лавку, где Беряна уже развернула ему постельник.

Не имея пока собственного дома, Годо ночевал где придется: то у Свена, то у родителей, то в дружинном доме, если засидится с хирдманами. Ему давным-давно следовало бы выбрать жену и хозяйничать у себя; и младший, и средний брат уже обзавелись достойными матерями для своих детей, но Годо лишь посмеивался над ними. Пока Ульвхильд была девушкой, ему не стоило на нее смотреть: дочь конунга ему бы не отдали. Но теперь, когда она овдовела, у него появилась надежда получить ее руку в обмен на месть и избавление от бесчестья. Если этот брак сладится, подумала Вито, то дом Годо должен быть лучше, чем у отца и даже брата: ведь тогда он войдет в семью самого Олава конунга. И, скорее всего, заберет к себе большую часть трех сотен свеев и данов, наемников, что пока живут на дворах у Свена и Олава.

Свен прошел в шомнушу, Вито отправилась за ним. Как всегда, ее наполняло облегчение от мысли, что день окончен, что он больше никуда не пойдет, а останется возле нее до утра – всю долгую зимнюю ночь. Свен, как мужчина, был жителем большого мира, и даже большего, чем у обычных весняков. Но теперь, когда за ними закрылась дверь шомнуши, весь большой мир остался там, снаружи, а Свен принадлежал одной только Вито.

– А я сегодня Былимову молодуху видела, – сказала Вито, глядя, как он разматывает обмотки.

Она не хотела и не собиралась ему рассказывать об этой встрече – решила же, что толку от этого не будет, – но как-то само вырвалось. То, что наполняло ее мысли, она не могла утаить от Свена.

– И что? – Свен глянул на нее без особого любопытства.

– Тревожится… что убьют его у хазар. Не хочет пускать.

Вито стояла, прислонившись к резному столбу лежанки. И только выговорив эти слова, поняла, почему заговорила о Негоче. В ней занозой сидел страх, что убьют ее собственного мужа, но сказать об этом Свену язык бы не повернулся. И нельзя, никак нельзя! Знатная жена для мужа – все равно что норна. Она создает ему судьбу – когда прядет пряжу, ткет полотно, шьет ему одежду, готовит и подает пищу. На переломах года гадает, вопрошая Дев Источника о его доле. И то, что она скажет о его будущем, может сбыться, даже против ее воли. Поэтому никогда нельзя предрекать мужу несчастье – это Вито запомнила с детства.

Хотела она сейчас совсем другого – чтобы Свен утешил ее, сказал, что ничего такого не будет, тревожиться нечего. Они ведь тоже не в дровах найдены, за себя постоят.

– Может, и убьют, – без волнения ответил Свен. – Идущий на войну уже мертв, это всякий должен знать. Если выходишь навстречу смерти, то смотри ей в глаза, а боишься – сиди дома.

Вито глубоко вдохнула. Свен не собирался ее успокаивать – ему это просто не приходило в голову. Да и она не дитя, чтобы тешиться. Вито молчала, с усилием свыкаясь с мыслью о тревоге, которая станет вечной спутницей ее супружества, и чувствуя, что по мере того как эта мысль устраивается в душе, сама она будто растет. Если ее муж готов взглянуть в глаза Морене, то и у нее нет другого пути. Ведь судьба у них единая навеки.

Проснулась Вито в глухой темноте, но с чувством, что утро близко, уже можно вставать и идти смотреть, как челядинки доят двух ее коров. А сон стоял перед глазами – видно, приснился только что. Она видела яблоню, точно такую, о какой вчера говорили женщины на супредках. Большая раскидистая яблоня, вся в цвету. На нижней ветке, вровень с лицом Вито, висели два яблока: одно было большое и красное, а другое – маленькое и зеленое. Она протянула руку, и тут маленькое яблочко сорвалось с ветки и упало наземь. А красное вдруг оказалось высоко-высоко, так что и не достать. Во сне Вито потянулась за ним, даже позвала: куда ты, вернись… И будто от звука собственного голоса проснулась.

Не шевелясь, Вито старалась получше запомнить сон, пока не спутался и не растаял. Яблоня – это твой род, как говорят женщины, это понятно. Ветки… сухих не было, вроде бы все зеленые. Но эти два яблока – они кто? Это могут быть какие-то родичи – но какие? Если старшие, как Благина рассказывала, то, выходит, Альмунд и Радонега. Один из них умрет – это означает падение зеленого яблочка? Или старый человек не может быть зеленым? Тогда умрет кто-то из молодых? Из младших? Велерад? Кто-то из его детей – у него ведь две маленькие дочки?

Вито сама испугалась этих мыслей. Старшую, Велясю, она любила, а младшую, еще никак даже не названную, и видела только раз: еще не пришло время показывать людям мать и дитя. Неужели этой девочке назначено мало жить?

Да что это я, одернула сама себя Вито. С чего мне сны видеть о Велькиных детях? Пусть они Илетай снятся, она сама хитра, а мать у нее была знатная колдунья.

Но кто же тогда?

Яблоко упало – что это значит? Одни бабы вчера говорили, это к чьей-то смерти, а другие – что яблоко на дереве это к рождению. Хорошо бы, если так! Зеленое яблоко – это скорее кто-то юный, а красное – кто-то зрелый… Юный умрет, а зрелого доля вознесет высоко?

Ох! Трудное дело – сны толковать, особенно заранее. Легко, когда уже случится что-то, а ты вспомнишь, что вот был сон, предрекал. Но когда случится, от сна уже толку и нету…

«Когда сильно яблоня цветет – это к смерти», – прошамкала вчера какая-то незнакомая Вито старушка в углу. Ее было плохо видно в полутьме, и казалось, кикимора выползла из-за печи, чтобы предречь дому беду…

– Что ты вздыхаешь? – сонно пробурчал Свен, поворачиваясь к ней.

– Я… начала Вито и вдруг сообразила, чего ей хочется. – Знаешь, когда весна придет, я у нас на огороде яблоньку посажу!