Свенельд. Янтарный след

Лейви хмыкнул, помогая ей сесть в седло.

– А если не умирает, я сама его убью! – сердито прошептала Снефрид.

Мнимому покойнику этой ночью повезло больше всех. Когда ходившие к хёргу, вместе с Бергстейном, вернулись в усадьбу Стейна, его самого там не оказалось. Напуганная Това принялась кричать, что мертвец настиг ее мужа и прикончил. Про Хлёдвира даже никто не вспомнил – нужно было идти искать хозяина. Стейновы домочадцы и люди Асварда разобрали факелы и широкой цепью пошли назад к погребальному полю, перекрикиваясь и зовя хозяина. В усадьбе осталась одна Снефрид, на случай если тот все же вернется сам и ему понадобится помощь.

Проводив поисковую дружину, Снефрид вернулась в дом, вошла в теплый покой – и тут же увидела чью-то голую спину. Некто высокий, стоя к ней задом, стягивал рубаху. Снефрид окинула взглядом эту спину – широкие плечи, мускулистые руки, довольно тонкий стан. Длинные светло-рыжие вьющиеся волосы были собраны в пучок на шее и связаны ремешком.

Узнав обладателя спины, она прикусила губу от негодования. Ей хотелось закричать, даже ударить его чем-нибудь, но она сдержалась – богиня не может вести себя, как обычная вздорная бабенка.

В это время Хлёдвир обернулся. На груди и на плече его темнели кровоподтеки и багровые следы ушибов – он не вышел из поединков невредимым, и вид этих ран порадовал Снефрид.

– А, это ты, богиня! – Хлёдвир криво ухмыльнулся; он еще не успокоил дыхание, видно, бежал в темноте со всех ног, чтобы оказаться дома не позже других. – Ну как, не обмочила подол со страху, когда твои заклинания сработали?

Снефрид всегда была находчивой женщиной, но сейчас слишком много слов просилось на язык. Так вот что он о ней думает? Что она из тщеславия прикидывается колдуньей?

– З-зачем ты это сделал? – изо всех сил стараясь выглядеть спокойной, спросила она, но негодование прорывалось дрожью в голосе. – Зачем ты влез в это дело?

– Хотел тебе немножечко помочь, – так же улыбаясь, Хлёдвир бросил свою мокрую от пота рубаху и направился к Снефрид. – Было бы обидно притащить столько уважаемых людей ночью на поле, чтобы ты помахала там твоей палкой и ничего из этого не вышло.

В ответ Снефрид лихорадочно расхохоталась.

– Если я… – Смех мешал ей говорить, и от этого речь звучала далеко не так внушительно, как ей бы хотелось. – Помахала палкой… Какой ты добрый! Если я скажу, что дух Сэмунда пришел и готов был заговорить со мной, ты ведь не поверишь?

– Я-то не такой дурачок, как эти все, – Хлёдвир подошел к ней почти вплотную, и она попятилась. – Зато теперь у них есть решение, о тяжбе можно забыть. Они должны быть мне благодарны.

– Стейн пропал! Он не вернулся домой! Что если он в темноте свернул себе шею – тебя и это позабавит?

– Кто виноват, что он такой трус? Лежит где-нибудь под камнем и скулит от страха. Найдут его, не переживай.

– Ты помешал… – Снефрид сглотнула и сердито уставилась на Хлёдвира. – Ты помешал людям узнать правду. Дух сказал бы, какова была его воля на самом деле. Но после такого срама я больше не пойду его тревожить. Теперь это просто опасно.

– Так ты хочешь сказать, что настоящая сейд-кона? – Хлёдвир снова придвинулся, так что она ощутила запах пота от его полуобнаженного тела.

– Я могла бы узнать правду. А ты навязал им ложное решение и навек лишил Стейна наследства. Считай, что ты ограбил невинного человека ради забавы.

– Человек с заячьим сердцем не заслуживает никакого наследства. Он доказал, что внук рабыни. Но если тебе его так жаль, расскажи им, какую шутку мы с ними сыграли… вдвоем, – Хлёдвир протянул руки, будто хотел ее обнять, и Снефрид опять отошла. – Ну куда же ты бежишь? Я-то знаю, как это у настоящих сейд-кон. Поколдовав, они до смерти хотят любви, чтобы восстановить растраченные силы. Если ты и правда вызвала дух, то теперь тебе нужен живой мужчина. Вот он я перед тобой. Воин мой закален в немалом числе сражений, но никогда не откажется от новой закалки[5].

– Живой? – недоверчиво переспросила Снефрид. – Ты был очень убедительным мертвецом. Я бы поверила, если бы не видела их раньше.

– Ох, после конунга тебе простой человек не годится? Думаешь, мой воин чем-то хуже того, что у Эйрика? Его-то уж больше у тебя не будет. Эйрик, хоть и берсерк, больше не желает тебя видеть, после того как другой любовник пытался тебя прирезать чуть ли не у него на глазах.

– О! – Удивленная Снефрид вытаращила глаза. – Да где же ты набрал этих нелепых слухов? Надеюсь, ты не дорого за них дал, потому что не стоят они ничего.

– Все Бьёрко знает про ваши дела, – холодно сказал Хлёдвир, и его глаза стали жесткими. – Оттого Эйрик и отослал тебя на край света, чтоб не позорила его перед людьми?

– Тебя-то это уж точно не касается, – сдержанно сказала Снефрид. – Тебе бы стоило побеспокоиться о своих делах. Что если Стейн и Бергстейн узнают в тебе того мертвеца, с которыми сражались?

– Я скажу, что это ты уломала меня помочь тебе, ведь на самом деле ты вызывать духов не умеешь. И это тебе стоило бы побеспокоиться, чтобы меня не узнали. И чтобы я сам случайно не проговорился о нашей веселой шутке…

Хлёдвир снова придвинулся и взял ее за плечи. Он глубоко дышал, хотя после бега по пустошам уже должен был успокоиться, его светло-карих глазах Снефрид видела напряжение и решимость.

– Оставь меня в покое, Хлёдвир, – негромко сказала она. – За меня есть кому постоять.

– Ну и где же они? – Хлёдвир решительно обнял ее и притиснул к себе, давая ей убедиться, что его «воин» и впрямь готов к жаркому бою. – Когда они вернутся, можешь пожаловаться, а я скажу, что ты после колдовства так жаждала мужчину, что сама на меня набросилась.

Он наклонился, намереваясь ее поцеловать; Снефрид слегка отвернула голову и прошептала ему в ухо:

– Хлёдвир, я и правда умею вызывать духов. И передавать. Не советую испытывать это на себе. Я владею духом Одина-Бурого – ты знаешь, что это такое? Он разорвет тебя изнутри, ты взбесишься, будешь кидаться на стены, а потом тебя зарубят, как бешеного пса.

Голос ее звучал мягко, почти ласково. Прижатая к Хлёдвиру, она ощутила, как по его плечам прошла дрожь.

– Хочешь меня запугать? – Он наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Предупреждаю. Ты, видно, из тех мужчин, что желают каждую красивую женщину и потому сами себя убеждают, что она распутна. А убедив себя в этом, полагают себя вправе применять силу. Но многим приходится об этом пожалеть.

– А ты, стало быть, целомудренна, как… как… как все девы Гевьюн вместе взятые, хотя едва ли эта мать великанов может научить девушек скромности. Это после того как жила и с Эйриком, и с его братом, и еще с другим их братом, который убил второго?

– Ну у тебя и мысли! – рассердившись больше за братьев Эйрика, чем за себя, Снефрид хотела оттолкнуть его, но Хлёдвир ее не выпустил, и она уперлась ладонями ему в грудь. – Этими выдумками ты себя тешил весь долгий день на море?

– А теперь я хочу потешить моего воина.

– Ты сам просил, – мягко сказала Снефрид, подалась к нему, потянулась к лицу и поцеловала в губы.

И слегка дохнула в него той силой, что с ночи полнолуния жила в глубинах ее существа, растворенная в крови.

Хлёдвир даже не успел обрадоваться, что вроде как добился своего: в нем будто взвыл дикий зверь. Душу залило ощущение жуткой темной силы, цепенящей, разом вырвавшей власть над духом и телом.

Отлетев от Снефрид, Хлёдвир упал на земляной пол; от толчка и она едва не упала и привалилась к стене. С задушенным криком Хлёдвир покатился по полу, ударился о помост, потом об очаг. Черная сила кипела в нем, полностью лишив его власти над собой; все жилы и мышцы разрывала боль. Чужая мощь издала хриплый низкий рев, рвавшийся из его безвольно открытого рта, и глаза пучились от ужаса.

Снефрид жадно наблюдала за ним – она владела силой Одина-Бурого совсем недавно и не видела ее действия на людей. Хлёдвир катался по полу, размахивая руками, будто пытался уцепиться за что-нибудь и вновь обрести опору, вырваться из пут этой темной силы, но не мог – она была внутри.

Через несколько мгновений Снефрид взмахнула над ним жезлом вёльвы и позвала: назад! Глубоко вдохнула.

Хлёдвир застыл, скрючившись на полу. Черная сила покинула его, но и всякая другая тоже. Даже настоящий, выученный берсерк теряет силы после того, как в него войдет Один-Бурый и воодушевит на яростный бой. Простой же человек после прилива этой силы становится глиняной чашкой, ударом камня разбитой вдребезги.

Осторожно обойдя Хлёдвира, Снефрид удалилась в женский покой. Понадеялись они провести ночь с удобством! Но уж Хлёдвир ее больше тревожить не будет.

Стейна нашли: убегая через поле совсем в другую сторону, он попал в яму, вывихнул ногу и чуть с ума не сошел от страха, что мертвец его поймал и тянет под землю. Даже не мог отозваться на крики, и сыскали его, когда осветили ту яму факелом. На носилках из жердей и двери его принесли домой, и Асвард с Бергстейном вправили ему ногу. О наследстве Сэмунда он больше и слышать не хотел, но Бергстейн, тронутый его неудачей, пообещал, что отдаст несколько выпасов из своей доли. Снефрид пропела простые целебные заклинания, достав свой березовый «целящий жезл», и Стейн, успокоившись, заснул.

– Тихая выдалась ночка! – бормотал Асвард, когда все наконец стали устраиваться спать. – Вон уже и светает! Кетиль умно поступил, что остался в гостевом доме!

Хлёдвир молчал, сонно мигая, и выглядел точь-в-точь как человек, который с самого вечера спал глубоким сном и пропустил всю суету.

Асгард

…Когда Дрожащий Путь привел меня к воротам Асгарда, Хеймдалль уже ждал. Он был в обличье красно-рыжего быка и вид имел весьма грозный. Заступил мне дорогу и стал бить копытом землю, наклоняя огромные золотые рога и угрожающе фыркая.

– Привет и здоровья тебе, Хеймдалль! – сказала я. – Зачем ты принимаешь столь грозный вид? Я пришла издалека и очень устала, хочу поскорее найти приют и отдых. Не настолько же асы лишены чести, чтобы забыть законы гостеприимства!

Однако он не слушал, а все так же наступал на меня, нацелив свои острые, сверкающие рога мне в грудь и угрожающе пуская пар из ноздрей. Под тяжестью его копыт Дрожащий Путь затрясся еще сильнее.

Я взмахнула жезлом – и бык исчез. Хеймдаль принял свой обычный облик – очень крупного мужчины с широченной грудью и могучими мышцами. Красно-рыжая бычья шкура теперь была накинута на плечи. На правой руке его, держащей копье с золотым наконечником, было сразу девять пальцев – видимо, по одному от каждой из тех девяти дев, что стали его матерями. Лицом он был бы недурен – широкий прямоугольный лоб, нос с небольшой горбинкой, длинные белые волосы, обливавшие его плечи, спину и грудь сотнями пенных ручьев, – если бы не очень сурово насупленные брови над синими глазами и не плотно сжатые губы, которые, казалось, никакая сила не разомкнет ни для улыбки, ни для поцелуя. Если не считать того его похода по человеческим жилищам, даже мне неизвестно, чтобы он хоть раз за всю свою вечность кого-то поцеловал. Те, кто появился на свет раньше меня, этого не умеют: любовь и все способы ее выражения пришли в мир лишь со мной.

– Чего тебе здесь надо? – спросил он, недовольный превращением – все же в облике существа, наделенного разумом и речью, гораздо труднее направить оружие на женщину, чем когда ты всего лишь бык. – Убирайся отсюда! Я тебя знаю. Ты – Хейд, ты только и знаешь, что этим вот жезлом творить всяческое зло, как в обычае у вас, вещих жен! Ты довольно себя показала. Ступай отсюда, иначе получишь этим вот копьем прямо в твое нечестивое сердце!

По человеческим меркам, его облик был совсем не стар, но древность сказывалась в каждом его слове, каждом движении – по-великаньи мощном и неуклюжем. Однако его древность не означала дряхлости, и он достойно нес обязанности стража Асгарда.

– Ах, Хеймдалль! – Я покачала головой. – Ты ведь самый старший из жителей Асгарда. Ты существовал еще до асов и даже до ванов. Ты посадил Мировой Ясень и вырастил его из крохотного семечка, чтобы девять миров могли разместиться в его ветвях и корнях. Почему же ты так унизился, что стал стражником асов при вратах, будто раб? Благодаря тебе существуют все миры, и Асгард тоже, а ты ютишься на самом его краю, у ворот!

– Я создал мир, и я его охраняю! – так же хмуро сказал он. – От таких, как ты! Убирайся, ну!

И поднял копье, наставив острие мне в грудь.

Я подняла жезл и негромко запела. Однако он и правда боялся меня, потому что немедленно нанес удар.

Золотое копье ударило мне в сердце, как молния. Всю меня охватил жар, грудь пронзила боль, кровь вскипела, пламя одело меня… и опало. Я стояла перед воротами Асгарда, а земля вокруг меня была усыпана прахом моего прежнего облика. Теперь я тоже стала собой. Только я вся была цвета пепла – платье, волосы, глаза.

– Это ты! – Хеймдалль отшатнулся, и теперь ему пришлось использовать копье как посох для опоры. – Диса ванов!

– Рада, что ты меня не забыл, – я улыбнулась. – А ведь сколько веков прошло с тех пор, как мы с тобой сотворили все человеческие роды.

– Мы с тобой? – Он опять нахмурился. – Ты лжешь! Я сделал это один!

Я расхохоталась. Он так стар и должен знать, откуда берется все живое, но почему-то не видит дальше собственного носа.

– Да уж, конечно, когда ты ложился в постель третьим сначала с Прабабкой и ее мужем, потом с Бабкой, потом с Матерью и Отцом, меня с вами не было – тебе так казалось. Но сам подумай – что может на свете родиться без участия самой Жизни? Ничего. Я уже была там, когда ты пришел, во всех этих домах, в крови прабабок, бабок и матерей. Мы с тобой вместе сотворили все населяющие Мидгард роды. Так неужели ты преградишь мне путь, когда я иду, чтобы позаботиться о счастье наших с тобою общих земных потомков?

Он задумался, опираясь на копье, и, в бычьей шкуре, составлявшей всю его одежду, выглядел как старый пастух, всю жизнь ходивший за скотом – из тех, что жили тысячи и десятки, может, даже сотни тысяч лет назад. Сколько раз я наблюдала, как такие мирно умирали, сидя на камне и привычно опираясь на посох, пока их стадо паслось, не замечая, что пастух уже его не видит.

Хеймдалль сошел с места и посторонился.

– Ты слишком хитра, и мне не под силу преградить тебе путь. Ступай, но знай – там внутри ты встретишь противников посильнее меня!

Я улыбнулась ему и прошла мимо. Едва я вступила в ворота Асгарда, как все во мне изменилось: белизна пепла сменилась солнечным цветом золота. Платье, волосы, даже глаза – все сделалось золотым, кожа приобрела золотистый отлив. Будто солнце, двигалась я меж палат Асгарда, пока не вышла на Поле Света, где вечно колыхались травы, будто волнуемые ветром волны. Передо мной был Чертог Радости, окруженный садом с пурпурной листвой, под золотой крышей. Кто скажет, что мне здесь не место?

Когда я вошла, они уже ждали меня там все, рассевшись на свои троны: мужчины с одной стороны, женщины с другой. По углам жались валькирии, пытаясь спрятаться друг за дружку – думали, я пришла потребовать их назад. На главном престоле сидел Хёнир – огромным ростом он выделялся даже среди них. Продолговатое лицо, узкий высокий лоб, небольшие глубоко посаженные глаза, нахмуренные темные брови, золотистая бородка, буйные длинные пряди волос цвета светлого пламени. Звезда прирученной птичкой сидела у него на плече, слепя взор каждого, кто пытался взглянуть ему в лицо. Он был воистину прекрасен и вид имел очень величественный. Им можно было залюбоваться, но я знала, зачем ему эта звезда. Если суметь взглянуть сквозь сияние, то видна некоторая растерянность в его серо-голубых глазах. Он хорош в открытой схватке, но когда надо рассуждать, взвешивать, решать, искать пути к согласию, прикидывать последствия и подставлять плечи под груз ответственности – он теряется и нуждается в советах. Не знаю, почему именно он сменил Тюра на этом престоле. Возможно, вместо калеки асы выбрали самого совершенного телом. А может… тому, кто его сюда усадил, как раз нужны были тайные несовершенства его духа.

Возле Хёнира сидел Тюр – тот, что лишился звания верховного правителя асов, когда потерял руку, – а за ним Мимир. О́дин разместился после Мимира. Сейчас он имел вид красивого мужчины средних лет, со светлыми волосами, черными бровями и яркими голубыми глазами. Он будто бы сидел в общем ряду, но вокруг его неприметно клубилась тьма, будто плащ, и в ней посверкивали звезды. Благодаря этой тьме я поняла: он опасается меня. Этот тайный страх не шел к его красивой внешности – сама эта внешность была щитом, за которым он прятался, но тьма, его истинная сущность, так и сочилась сквозь этот миловидный облик.

При виде меня все они встрепенулись, но никто не нашел слов. Бегло оглядываясь, я видела, как мое сияние золотит их изумленные лица.

– Привет и здоровья вам, асы! – сказала я. – Привет и здоровья тебе, владыка Асгарда!

– Кто ты? – осторожно спросил Хёнир – будто не знал.

Мимир придвинулся к нему и что-то шепнул.

– Мое имя – Гулльвейг, и думаю, что найду у вас здесь хороший прием.

– Я так не думаю! – закричал Локи. Ему трон не полагается, и он сидел просто на скамье, с детьми асов. – Не ты ли учишь людей, альвов и двергов жажде золота, из-за чего они совершают немало преступлений? Убийств, краж и ограблений!

– Кто это собирается меня упрекать? – удивилась я. – Тот, кто, томимый похотью, три года жил с ётуншей и породил троих детей, которые сделаются губителями света? Ты, Один, погибнешь в схватке с Волком Фенриром, а ты, Тор, – с Мировой Змеей. Ты, Тюр, лишился руки и главенствующего положения по вине одного из этих детей – твоего пасынка, раз уж его родила твоя жена. Вы знаете это, и все же позволяете их отцу сидеть с вами на одной скамье, за одним столом!

– Как ты смеешь пророчить нам гибель, гнусная ведьма!

С ревом Тор вскочил на ноги и метнул в меня свой знаменитый молот…

Как будто я сказала что-то такое, чего они сами не знали. И не знали, что это правда.

Удар был куда сильнее, чем от Хеймдаллева копья. Пламя разом охватило меня – я даже не успела ощутить боль, как белая вспышка опала.

Я снова стояла среди облака пепла от прежнего облика. Я снова стала собой, но теперь напоминала первую зеленую проталину среди снега. Белая кожа, серебристые волосы, зеленое платье. А глаза – черные, как «глазки» на стволе берез.

По палате пролетел громких вздох – в нем смешались испуг и восхищение. О́дин подался вперед, впиваясь в меня глазами, остальные отшатнулись.

– Так вот кто ты… – медленно выговорил он. – Невеста Ванов…

– Та гнусная ведьма, что родилась от похотливого союза родных сестры и брата! – Из-за его престола высунулся Локи, еще более бледный, чем раньше, а его черные волосы стояли дыбом. Черты его лица, и без того не слишком привлекательные, сейчас были в таком беспорядке, будто он с трудом удерживал на себе человеческий облик. – И сама блудит с собственным братом!

– У меня не наберется столько похоти, ты ведь украл у меня большую часть! – улыбнулась я ему. – Я и раньше ее столько не имела, чтобы вожделеть ётунов, а ты в этом не знаешь себе равных!

– Оставь его! – О́дин махнул рукой на своего побратима, и тот снова спрятался. – Зачем ты пришла?

– Ты прекрасно знаешь зачем. – Я приблизилась к нему, сделав несколько шагов по тающему пеплу. – Ты нарушаешь мои права и бесстыдно вмешиваешься в круговорот жизни и смерти. Ты похищаешь людей, запираешь их здесь, у себя, чем мешаешь им возродиться, и нагло обкрадываешь будущее человеческих родов – тех, что сотворили мы с Хеймдаллем, пока о вас, асах, никто в Среднем Мире еще и не слышал. Тебе, Хёнир, как верховному владыке Асгарда и вождю асов, я приношу жалобу на твоего брата.

– Я похищаю людей! – Оди́н привстал, опираясь на подлокотники. – Я запираю их? Я впервые научил их тому, что такое слава! Я даровал им бессмертие, в то время как ты умеешь давать столько смерть! Спроси у любого из моих людей, что они предпочтут: смерть или бессмертие, вечный пир, вечную битву, вечную славу?

– Дарю я не только смерть, но и жизнь! – Я положила руку на свой золотой пояс, в который были вставлены буро-красные «камни жизни». – Две стороны кольца неразделимы, и всякий двигался от начала к концу, а оттуда, не сбавляя хода, к новому началу. Я принимала новорожденных и провожала умерших, чтобы они не сбились с пути и вскоре снова вышли на свет. Ты – тот, кто прервал это вечное движение. У тех, кого ты забрал к себе, никогда не будет возрождения. Они проведут у тебя всю вечность, отпущенную роду людскому. У каждого из них будет только одна жизнь, хоть и бесконечно длинная. В то время как их сородичи, идущие моим путем, проживут сотни жизней.

– Зачем им сотни безвестных жизней, не отмеченных ничем, кроме рождения, свадьбы и смерти? Жизни, в которых небольшая разница между мужем и женой, трусом и храбрецом? Жизни, где для возрождения нужно пройти через Туманные Поля и все ужасы Хель? Спроси любого, здесь или на земле, – какую участь они предпочтут? Вечная слава бессмертна! Я научил их задумываться, зачем они живут! Я научил из искать смысл в их жизни.

– В их жизни и без тебя есть смысл!

– Конечно – нарожать себе подобных, и побольше. Чем они были лучше овец, зайцев, червей и букашек? Я научил их познавать самих себя и стремиться к высшей славе.

– Если каждый из мужчин будет думать только о собственной вечной славе – о том, что ранняя славная смерть намного лучше долгой жизни на пользу своему роду, – род человеческий прервется! Я требую, чтобы ты не вмешивался в мои дела и оставил людей в покое!

– Ты не смеешь ничего у меня требовать! Мы, асы, намного выше вас! Вы – всего лишь трава в поле и деревья в лесу, а мы – разящие удары грома и огненные мечи молний! Мы научили людей отваге, доблести, чести! Я научил их стремиться стать лучше, подняться над собой, несведущим, бессмысленным. Совершать подвиги во имя славы и слагать песни о великих деяниях. Не будь меня – они только и умели бы, что ковыряться в земле да бездумно плодить себе подобных, будто животные. Я первый во вселенной сумел сойти с колеса жизни и смерти, мне это дорого обошлось, но я узнал тайны, которые тебе и не снились. И я открыл людям тайны пути к богам.

– Так наслаждайся ими сам, зачем ты отнимаешь мою власть?

– Вы, ваны, боитесь, что если люди найдут способ к нам приблизиться, то увидят, что вас особо и не за что почитать. Вы – лишь мелкие духи, родовые и племенные, духи источников, рощ и разных урочищ, и никто из вас не в силах высунуть носа из своей лужи.

– Но мы сберегаем души людей, помогаем им возрождаться и умножать свой род, а вы похищаешь их из рода и из всего человеческого племени, делая своими вечными рабами! Ты крадешь у меня даже моих валькирий – избирающих на смерть, принудил их предать меня и потворствовать твоим кражам… Благодаря тебе люди стремятся стать лучше – но ты с твоим побратимом начал делить умерших на достойных и недостойных, и эти недостойные со временем…

Я даже не успела увидеть, как он схватил свое копье и метнул в меня. Вспышка была ослепительна, но я успела ощутить, как все мое существо обращается в сияющий прах и разлетается по сторонам, до самых краев вселенной…

…Медленно-медленно я приходила в себя. Удар Одинова копья был слишком силен. О́дин соединяет в себе слишком много разных сил и заметно превосходит возможности, что отпущены на долю изначальной его природы. Будь я той же породы, что и он, мне пришел бы конец. Но моя сила вплетена в сами основы существования вселенной, и убить меня, пока существует она, не под силу никому.

Очнувшись, я была очень слаба. Крошечная лужица талой воды среди снега поверх глубоко промерзшей земли. Я лежала где-то в темноте, а рядом со мной раздавался тихий шепот.

– Фрейя! Очнись! Ты не можешь умереть совсем. Уже год во всех девяти мирах никто и ничто не родится и не умирает. Те, чьи силы иссякли, не могут уйти и ведут существование немертвых – люди, животные и даже растения.

Это была Эйр – врачевательница из числа служанок Фригг, приставленная ухаживать за мной. Она помогла мне встать, и постепенно ко мне стали возвращаться силы.

Но увы – далеко не полные. Пока я была без чувств, Один наложил на меня свои чары, и я не могла больше покинуть Асгард без его позволения, сделалась почти беспомощной. Эйр отвела меня в дом Фригг, и здесь я стала жить среди ее служанок. Тогда я напоминала всего лишь тень себя прежней.

Болотные Палаты изобилуют женщинами, и все заняты делом. Многие века Фригг собирала своих служанок – это те, кого приносили в жертву, топя в болотах, от девочек лет двенадцати до молодых женщин. По большей части они ходят в мешковатых платьях из клетчатой шерсти, сколотых парными застежками на плечах, а волосы их убраны в прически из сложно уложенных кос. Попадаются и мужчины, и даже старухи – колдуньи и ворожеи, чем-то не угодившие своему конунгу или селению, действительные или мнимые виновницы неурожаев и болезней. Здесь бесчисленное множество очагов, мельниц, ступок, прялок, ткацких станов, котлов для пищи и для окрашивания тканей, и все это постоянно вращается, стучит, кипит и булькает. Фригг – богиня женских посвящений (на этом она и сошлась с Одином), и потому хранит мудрость и тайны всех женских искусств и умений. Только Фулла, младшая сестра Фригг, ничего другого не делает, только охраняет ларец с драгоценностями – которые Фригг тоже получила в разное время как жертвы, брошенные в болото, – и носит этот ларец за ней, если Фригг покидает дом.