- -
- 100%
- +
– Боги за что-то прогневались на меня! – заговорил он, когда невозмутимый ярл наконец спросил его о причине беспокойства. – Мало того, что возле Готланда нас едва не ограбил Эйрик ярл! Видно, кто-то на моем корабле приносит несчастье!
Купец бросил взгляд на высокого парня. Тот сходил с ним уже в два похода, у Асмунда было время присмотреться к нему. Боги послали Асмунду сильного, неутомимого, умелого, смелого, но упрямого, обидчивого и задиристого дренга.
– Снэульв слишком торопится вслед за своим отцом! – не удержавшись, добавил Асмунд.
Виновник тревог вскинул голову.
– Уж не мне стыдиться своего отца! – со скрытым вызовом ответил он. – Он жил достойно и умер достойной смертью!
– Не надо было наниматься на мой корабль! Тебе надо было идти в дружину Эйрика, сына Хакона, там твоей удали нашлось бы применение!
Снэульв ничего не ответил, только повел плечом. Может, Асмунд и прав, у Эйрика ярла он лучше пришелся бы к месту. Но тогда, минувшей весной, ему не приходилось выбирать.
Драка на торгу его не слишком обеспокоила. Ему было немного досадно, что он не сумел удержаться и замарал кулак о какого-то мальчишку. Причитания Асмунда надоели ему. «В одном ты прав, Асмунд сын Рагнара! – думал Снэульв, едва слушая разговор купца и ярла. – Мне нужен такой стюриман, который будет искать битв, а не бегать от них».
Снэульв перевел взгляд на хозяйку и совсем перестал слушать Асмунда. Ему очень нравились славянки – их округлые румяные лица, ясные глаза, серые и голубые, густые косы, русые и светло-золотистые, украшенные цветными лентами и серебряными привесками. Расхаживая по Ладоге, он провожал глазами каждую славянскую девушку. А жена ярла даже здесь славилась красотой. Лучше ее была только та девчонка на торгу. Со времени драки Снэульв вспомнил о ней уже не в первый раз. Но вот уж о ком вспоминать напрасно – теперь он не дождется от девушки ласкового взгляда. Кто он ей, тот побитый парень, жених, брат? Как она бросилась поднимать его с земли, как вытирала ему кровь с лица расшитым рукавом шелковой рубахи! На миг Снэульв позавидовал своему неудачливому противнику: лежи с разбитой бровью он сам, ни одна девушка из толпы не кинулась бы вытирать ему кровь. А еще говорят, что женская любовь завоевывается доблестью. Видно, здесь, в Гардах, все наоборот.
От мыслей о девушке Снэульва отвлекло появление Кетиля с юрким мальчиком, судя по лицу, из здешних финнов. За немногие дни в Ладоге Снэульв не раз видел его мельком в разных местах. А здесь он, похоже, был желанным гостем – сама хозяйка улыбнулась мальчику, протянула ему целую лепешку, подвинула горшок сметаны.
– Мой Маленький Тролль принес не очень добрые вести, – говорил Кетиль, пока Ило угощался. – Ты помнишь, ярл, как вчера приходил Тармо, сын Кетту, и жаловался тебе, что пропал его сын?
– Как же мне не помнить, – отозвался Оддлейв ярл. – Теперь он говорит, что мои люди похитили или убили его сына, обещает пожаловаться посаднику и Вальдамару конунгу! Я не люблю род Тармо, но я молю Отца Ратей, чтобы сын его поскорее нашелся!
– Повелитель Битв услышал твои мольбы! Сын Тармо нашелся. Его украл Гуннар Лось, тот, что уплыл в Хольмгард три дня назад. А спас его здешний купец и привез обратно. Тот самый, с человеком которого вчера подрался Снэульв. Теперь Тармо в дружбе с тем купцом и уговаривает его вместе идти жаловаться. Они будут свидетелями друг у друга.
– Вот так дела! – воскликнула хозяйка по-русски, а Асмунд снова стал призывать богов в свидетели своих незаслуженных несчастий.
– Подожди! – остановил его ярл. – На кого будет жаловаться Тармо? На Гуннара Лося пусть жалуется своим богам – он не из моих людей, и я за него не отвечаю. Да и за тебя, Асмунд…
Асмунд негодующе нахмурился и снова бросил на Снэульва злобный взгляд.
– Я мог бы утешить богатого гостя! – тут же подал голос Ило. Едва ли нашелся бы во всех словенских землях другой отрок, которому разрешалось без спроса говорить за столом воеводы. Но Маленького Тролля здесь считали кем-то вроде ведуна, которого сначала надо задобрить угощением, а потом просить советов. – И тот денарий, что прячется у тебя в кошельке, хорошо поможет делу.
Вздохнув, догадливый Асмунд полез искать денарий. Зажав монету в руке, он испытующе посмотрел на мальчика.
– И в чем же твой совет?
– Милута так же мало хочет судиться с тобой, как и ты сам. Помирись с ним без посадника, и вы оба сбережете серебро. Гораздо больше, чем этот денарий, даже вместе с его братом!
– Ты получишь и его брата, если говоришь правду!
– Если я хоть немного знаю Тармо, то у него на уме другое, – сказал Оддлейв ярл. – И не позже завтрашнего дня он придет к Дубини ярлу жаловаться на Гуннара и на всех нас.
– Не завтра, – снова встрял Ило и мотнул лохматой белесой головой. – Вчера была пятница. А за судом к Дубини ярлу ходят в четверг, день Перуна и Тора. Так что есть еще пять дней. Для того, кто носит на плечах голову, это немалый срок.
Снэульв про себя подивился нахальству мальчишки, а Оддлейв и Ильмера улыбнулись. При всей своей дерзости мальчик-тролль очень часто говорил умные вещи.
– Не думаю я, что ты в затруднении, – с улыбкой сказала Оддлейву ярлу жена. – Разве тебе некого послать туда?
Оддлейв посмотрел на Кетиля. Тот кивнул, не удивившись. Уже не первый год он служил посредником в тяжбах, которые случались у варяжской горы с Ладогой и окрестной чудью. Кетиль неплохо знал судебные правды и обычаи всех трех народов, был выдержан и терпелив, то есть обладал теми драгоценными качествами, которых так не хватало Снэульву.
– Послушай-ка, Маленький Тролль! – вдруг окликнул Оддлейв ярл Ило, когда мальчик уже встал из-за стола. Ило с готовностью обернулся к нему. Немногословный варяжский воевода числился среди тех редких людей, кого он уважал. – Скажи мне еще одно. Почему Гуннар Лось украл твоего брата? Они ссорились? Из-за чего?
Люди замерли вокруг стола, ожидая ответа. Вопрос, заданный ярлом, почему-то никому не пришел в голову, но теперь все нашли его разумным. А Ило, к общему удивлению, промедлил с ответом и отвел глаза.
– Ты не знаешь? – спросила хозяйка. – А я думала, ты знаешь все.
Ило по-прежнему молчал.
– Тогда мы будем ждать новостей от тебя, Кетиль, – спокойно сказал ярл, не требуя от мальчика ответа.
Асмунд нелегко расставался и с одной бусинкой, и с половинкой беличьей шкурки. Однажды в юности ему случилось сходить в поход с викингами, и впечатлений единственной битвы хватило надолго. В северных странах говорят, что многие становятся робкими, изведав раны, и для Асмунда это было справедливо. С тех пор он предпочитал торговать, а не воевать, путешествовал только вместе с большими купеческими караванами, собиравшимися в торговых приморских городах. Совсем без оружия не проживешь, но Асмунду гораздо больше нравилась не такая высокая, но более надежная торговая прибыль, чем неверное счастье военной добычи. Его серебро доставалось ему дороже, и он расставался с ним не так легко, как иные викинги.
Совет помириться с Милутой без вмешательства посадника показался Асмунду мудрым и полезным, и он стал выяснять, где живет Милута. А Снэульв тем временем поймал за руку пробегавшего мимо Ило и дернул к себе. Мальчик остановился. Мало кому удавалось поймать и удержать его, если он этого не хотел, но Снэульв ему понравился. В молодом свее чудской подменыш чувствовал что-то общее с собой, поскольку Асмунд отзывался о нем примерно так же, как Тармо и другая родня отзывались о самом Ило.
– Что тебе, Снэульв Мачта? – спросил он.
– Поди сюда, Маленький-Кувшин-с-Широким-Горлом! – ответил Снэульв. – Ты уже позабавил весь ярлов двор, так расскажи и мне что-нибудь занятное.
– Чем же мне тебя позабавить? – спросил Ило, усевшись на пол возле лавки, на которой сидел Снэульв. – Тебе и так сверху все видно!
– Что-нибудь про того купца, к которому Асмунд собрался в гости.
– Или про его красивую дочку! – насмешливо подхватил Маленький Тролль.
Снэульв рассмеялся. Он не хотел заговаривать об этом, но Ило догадался и сам. Его проницательности завидовали многие взрослые.
– Кто ей тот рыжий парень? – спросил Снэульв. – Жених?
– Нет, – уверенно ответил Ило. – Иначе к ней не сватался бы Тойво.
– Кто это такой?
– Говорят, он доводится мне братом, – пожав плечами, ответил Маленький Тролль, будто сам был вовсе не склонен верить молве.
– Тот самый, что расшиб голову коряге? – насмешливо спросил Снэульв.
Ило залился хохотом, даже опрокинулся на спину, дрыгая ногами, как играющий щенок. Он умел не только шутить, но и смеяться чужим шуткам. Снэульв нравился ему все больше, жаль будет, если этот парень уйдет из Ладоги вместе с Асмундом.
– Эй, Снэульв! – окликнул тем временем Асмунд. – Завтра мы пойдем к купцу мириться. И ты пойдешь с нами. Но не вздумай затеять там новую ссору. Иначе ты больше не ступишь на мой корабль!
Снэульв тихо хмыкнул про себя и отвернулся. Эта угроза его не слишком напугала, за свое место на весле Асмундова кнерра он не очень-то держался. Но он ни словом не обмолвился против того, чтобы пойти к купцу, где мог снова встретить ту девушку. Если купец все же пустит их в дом, они станут его гостями и ей придется взглянуть на него более приветливо.
– Не очень-то надейся! – тихо и ехидно, как настоящая нечисть, прошептал ему Ило. Снэульв в душе содрогнулся: прозрачные глаза маленького финна смотрели ему прямо в душу. – Она – единственная дочь у отца, а отец – почти самый богатый в Ладоге торговый человек. Тебе придется очень-очень постараться…
– Ты много знаешь, Маленький Тролль! – ответил Снэульв и слегка щелкнул его по носу. – Но до некоторых дел ты еще не дорос!
Милута отличался ровным и миролюбивым нравом и больше всего ценил спокойствие, так необходимое для успешного ведения торговых дел. Едва ли он пошел бы жаловаться, поскольку видел, что Спех сам во всем виноват. Но Тармо, чудской старейшина, был непреклонен и настойчиво напоминал Милуте о необходимости наказать обидчика.
Через день после драки на торгу Тармо с утра привел лошадей, чтобы забрать Тойво в Чудской конец. На прощание он опять завел с Милутой разговор о тяжбе. А Тойво тем временем неохотно прощался с Заглядой. Он не смел перечить отцу, решившему его увезти, но сам с удовольствием пожил бы еще на Милутином дворе, предоставив свою больную голову ласковым рукам хозяйской дочери.
Загляда, пожалуй, радовалась, что он уезжает. Чем меньше Тойво нуждался в заботах, тем меньше сочувствия вызывал он в ее душе. Выздоровев, парень ей разонравился: он оказался не просто горд, а заносчив и надменен. Почти ни с кем в доме он не разговаривал, отворачивался от Тормода, как будто тот чем-то его обидел. Вежлив он был только с Милутой, его одного признавая за ровню. На Спеха, своего спасителя, он совсем не обращал внимания, полагая, что серебряного обручья, данного Тармо, вполне достаточно. Спех обижался и ворчал, что такого тошного парня Водяной есть и не стал бы, но при самом Тойво помалкивал.
С Заглядой Тойво разговаривал мало, зато она часто чувствовала на себе пристальный взгляд его прозрачных голубоватых глаз. И во взгляде его не было ни тепла, ни даже благодарности за заботы, и девушке делалось от этого неуютно.
На прощание Загляда подала отцу и отъезжающим гостям по чарке меда, а сама отошла, села на скамью под отволоченным окошком, где посветлее, и принялась перебирать сухой горох в решете – на кашу. А Тойво, одетый в новую желтую рубаху с каймой из бронзовой проволоки, подпоясанный новым поясом с медными бляшками, с бронзовыми браслетами на обоих запястьях, покрытый синим плащом с серебряной застежкой – все это привез сыну Тармо, – встал рядом с Заглядой, загораживая ее от старших. Тойво молчал, и Загляда молчала, не поднимая глаз. Свои прощальные напутствия она уже высказала, его молчание ее томило, ей хотелось, чтобы он ушел.
– Твой отец скоро будет у нас, в наша весь, – медленно заговорил Тойво, и даже его словенская речь стала отчего-то хуже обычного. Загляда вскинула на него глаза и снова опустила лицо к решету, подставив взгляду Тойво свой затылок с прямым тонким пробором в светло-русых волосах. – Пусть ты тоже приехать с ним. Мы тебя будем хорошо принять. Мы хорошо живем, тебе будет по нраву. Да?
– Не знаю, что и сказать, – отвечала Загляда, не поднимая глаз и продолжая перебирать горох. Она понимала, что Тойво неспроста так настойчиво приглашает ее. Ей не хотелось обижать его прямым отказом, но принимать приглашение не хотелось тоже. – Как батюшка рассудит, так и будет.
– Твой отец добрый, он хочет, чтобы ты жить хорошо. А у нас много куниц, коров и иного добра. Тебе у нас будет по нраву. Ты хочешь?
Тойво вдруг сел на скамью рядом с ней, крепко схватил ее за руку с зажатыми горошинами и потянул Загляду к себе, заглядывая ей в глаза. Смутившись, она отпрянула и хотела отнять руку, но Тойво не выпускал. Она понимала, о чем он спрашивает, и растерялась от такой настойчивости. Ей было странно и подумать о том, чтобы стать женой чудина, войти в чужой род, говорящий другим языком, верящий в других богов, живущий по другим обычаям. Жить в лесу, не видеть людского оживления Ладоги, покинуть всех близких… Невест у чудинов брали многие ладожане, но своих девушек им отдавали редко.
– Пусти! – стыдясь старших, шепотом воскликнула Загляда. – Не дело ты…
– Мой отец тоже думает так! – горячо шептал Тойво. – Он будет говорить с твой отец.
К счастью, Тармо позвал сына. Тойво неохотно выпустил руку Загляды и ушел в сени. А она сжалась на скамье, взволнованно оправляя косу.
– Я не привык быть в долгу, – говорил Тармо на прощание. – И скоро я отплачу тебе сполна за заботу о моем сыне. Мы тебя ждем, ты будешь дорогой гость. И дочь твоя тоже.
Тойво значительно глянул на Загляду – отец подтверждал его слова. Сам Тармо тоже посмотрел на девушку, но она отвернулась, довольная, что Милута, благодаря за приглашение, не упомянул о ней. И всем сердцем Загляда радовалась, когда гости наконец уехали.
Проводив чудинов, Милута и сам собрался уходить. Уже скоро Тармо намеревался возвращаться домой, в лесной поселок своего рода, и Милута уговорился ехать с ним за обещанными мехами. Времени оставалось мало, а к поездке нужно было подготовиться: пересчитать и уложить товар для обмена, запастись едой, осмотреть лошадей и волокуши.
Но едва Милута надел свиту и затянул широкий тканый пояс, как в ворота постучали.
– Господине, варяги никак к тебе! – крикнул челядинец, вбежав из сеней в клеть.
– Вот уж кого не жду! – Милута изумленно повернулся к дверям. – Что за варяги ко мне?
Выйдя к воротам, Милута увидел пятерых незнакомцев.
– День добрый вам! – по-русски сказал стоявший впереди, видимо, старший среди них. – Где есть Милута, сын Волотыря?
– Я Милута и есть. А вы кто такие будете, по какому делу?
– Мы пришли к тебе для добрая беседа! – ответил ему варяг. – Мы хотим говорить о добром деле.
– Ну, коли о добром деле, так заходите в дом, – решил Милута и растворил ворота.
Варяги зашли в клеть. Загляда, не готовая встречать гостей, убежала со своим решетом в дальний темный угол и оттуда разглядывала пришедших. В Ладоге о варягах говорили разное: одни бранили их за разбои, другие хвалили их сереброкузнечное и кораблестроительное мастерство и ратную доблесть. В гости к Тормоду часто заходили его соплеменники с заказами на починку или постройку кораблей, и Загляда знала, что они, в общем-то, не чудовища, а люди как люди. К тому же среди ее прямых предков было немало выходцев из-за Варяжского моря как с материнской, так и с отцовской стороны. Но справедливо было и то, что наибольшая опасность на его берегах исходила именно от них, и Загляда, как и все словены, относилась к ним настороженно. Ей хорошо запомнилась драка Спеха с молодым варягом на торгу, и она догадывалась, что приход нежданных гостей связан с этим происшествием.
– Мое имя – Асмунд, сын Рагнара, я есть из Свеаланд, – говорил старший из варягов, хорошо одетый мужчина средних лет.
Поверх красивой крашеной свиты он накинул короткий синий плащ, заколотый на боку под правой рукой большой серебряной застежкой. Длинные светло-русые волосы были зачесаны назад от высокого лба и на затылке связаны тесемкой, небольшая гладкая бородка казалась чуть темнее волос. На поясе его висел сафьяновый кошель, рядом с ним – дорогой франкский меч в отделанных серебром ножнах, на пальцах блестели несколько золотых перстней, а на шее – серебряная гривна с подвесками в виде маленьких молоточков. Словом, весь облик торгового гостя говорил о богатстве и удачливости.
– Я пришел в Ладога для добрый торг, привез вино и кувшины, – рассказывал он, когда Милута усадил гостей на лавки. – Но вот беда – была обида на торг. Мой человек имел раздор с твой человек. Я пришел делать мир. Умные люди не нужно просить суда у Дубини ярл, мы разберем дело сами. Я прошу тебя назвать виру за обиду и побои, и мы будем в мире без Дубини ярл. Зачем за наш раздор давать серебро еще и для Вальдамар конунг?
Милута понимающе усмехнулся. Несмотря на ломаную речь варяга, суть была очевидна: зачем платить виру в княжескую казну, если можно уладить дело между собой? Вспомнив Тармо, Милута на миг заколебался.
– Зачем искать, ваш или наш ударил первый? – торопливо говорил Асмунд. – Лучше нам мириться и жить в дружбе. Я многие лета торгую в Гардар, я знаю: мир и добрый торг лучше всего. Вот здесь Снэульв Эйольвсон, который обидел твой человек. Назови твою цену мира.
Обернувшись, Асмунд указал на своих людей, и Милута увидел среди них высокого светловолосого парня. Он сидел позади всех, опустив глаза.
Заметив его, Спех обиженно насупился, Тормод многозначительно покачал головой.
– Раздор есть дурное дело, мы не хотим раздор, – убеждал Асмунд Милуту, видя его колебания. – Мы дадим подарки за обиду и будем все иметь добрый мир. Да?
– Мира, говоришь, хотите? – отозвался Милута, когда варяг умолк.
Внешне оставаясь невозмутимым, в душе он был доволен, что все так хорошо складывается. Ни Спех, ни Милута не могли считать свое дело правым, ведь Спех ударил первым. То, что варяги сами пришли мириться, избавляло купца от многих хлопот и при этом позволяло не уронить своей чести. Мельком вспомнив Тармо, Милута порадовался, что чудской старейшина уже уехал – при нем примирению не бывать.
– И у нас говорят: худой мир лучше доброй ссоры, – недолго подумав, продолжил Милута. – Мы с тобой люди торговые, нам раздоры ни к чему.
– Не худой мир – добрый мир! – Радуясь, что русский купец не отвергает его предложения, Асмунд дружески положил руку на плечо Милуте. – Добрый мир будет!
– На доброе слово и ответ добрый. Мир – так мир! Будьте нашими гостями!
Варяги радостно загомонили, выложили принесенные подарки: хозяину – вино в еловой бочке, а Спеху – новый красный плащ и шапку с шелковой отделкой. Против такого подарка недавний гончар не мог устоять. Подувшись еще немного, Спех сменил гнев на милость и сел со всеми за стол.
Загляде пришлось бросить свой горох и помогать отцу принимать гостей. Сбегав в горницу, она переоделась, наскоро переплела косу, надела серебряные уборы. Когда она вернулась в клеть и стала помогать Зимане подавать угощение, внимание гостей обратилось на нее. Она замечала, что варяги рассматривают ее, спрашивают о ней друг друга и своего предводителя.
– Се есть дочь твоя? – осведомился Асмунд у Милуты.
– Дочь моя, – с родительской гордостью подтвердил Милута.
– Боги дали тебе дочь вельми красиву ликом, добру нравом и разумом, – хвалил Асмунд, глядя, как Загляда расставляет на столе блюда с пирогами. – Она принесет тебе хорошую родню. Как ее имя?
– Заглядой прозываем.
Асмунд подумал немного и одобрительно закивал.
– Да, се есть доброе имя! Я понял: краса ее есть заглядение!
Внимание чужеземцев смущало Загляду, и она почти не поднимала глаз, но гости держались дружелюбно и уважительно, ели и пили, хвалили гостеприимство хозяина.
Тормод, великий любитель застолий, поднялся, держа в руке большой турий рог, окованный серебром по краям и наполненный медом, и нараспев произнес мирный обет, сам себя переводя с северного языка на словенский:
Провозглашаю мирМежду всеми людьми,А прежде всегоМежду сидящим здесь мужем по имени СнэульвИ мужем по имени Спех!Между всеми людьми из СвеаландаИ людьми из Альдейгьи.Провозглашаю мир,Полный и нерушимый,От имени нашихТоварищей и сотрапезников,Жен и мужей,Взрослых и отроков!Турий рог пустили по кругу, гости и хозяева пили мед и обещали дружбу каждый на своем языке. Даже Спех, довольный, что его так торжественно назвали мужем, а не отроком, заговорил вместе со всеми. Кроме Асмунда, никто из свеев не мог свободно объясняться по-словенски, но с помощью Тормода застольная беседа завязалась, к общему удовольствию.
Только сам виновник прошедшей ссоры оставался как бы в стороне от общего веселья. Загляда давно заметила в числе гостей того высокого парня, с которым Спех так бесславно подрался. Он один еще вызывал у нее настороженность. От его худощавой угловатой фигуры веяло недружелюбием и холодностью, он казался темным пятном раздора среди общего примирения. Даже подавая на стол, Загляда не решалась к нему приблизиться и не подходила к тому концу стола.
– Слышишь, душа моя? – обратился к ней отец. – Уж драка – так с размаху, уж пир – так на весь мир. Поди меду ему налей, может, подобреет.
Асмунд обрадовался – если дочь хозяина поднесет обидчику мед, это будет значить, что обида прощена и мир восстановлен полностью.
Загляда оробела на миг, услышав, что велит ей отец, но отказаться не смогла. Она взяла у отца заздравный рог, налила в него меда из кувшина – меньше половины, чтобы не ударило в голову, – и приблизилась к дальнему концу стола, где сидел Снэульв. Глядя, как она идет к нему, он медленно поднялся и стоял, возвышаясь над всеми сидящими за столом, высокий и прямой, как молодой ясень. Варяги и русы в палате затихли, глядя на них. Загляда сейчас была особенно хороша: в своей нарядной рубахе она походила на красный цветок; на груди ее пестрели бусы в три ряда – из золотистого янтаря, рыжего сердолика и прозрачного хрусталя, серебро блестело на висках и на руках, золотистые искры от огня на очаге пробегали в косе, а лицо с румяными щеками, красивыми темными бровями и чуть вздернутым аккуратным носом было красиво той славянской красотой, которая много веков пленяет гостей с полудня и полуночи.
Подойдя к Снэульву на шаг, Загляда остановилась, держа рог обеими руками, подняла голову, дивясь про себя его высокому росту. Там, на торгу, первое впечатление не сильно ее обмануло, и сейчас она не назвала бы его красивым: брови чересчур светлые, почти незаметные, рот широк, а подбородок жесток и угловат. Взгляд у него был пристальным, пронзительным, но умным и внимательным. В глазах его отражалось недоверие: неужели дочь хозяина и правда оказывает ему, обидчику, такую честь?
И не на почетный рог в ее руках он смотрел, а в глаза ей. И что-то перевернулось в нем, стены клети качнулись; из серо-голубых глаз славянской девушки на него глянула мать, оставшаяся за морем, в чужом доме, сестренка Тюра, и девушка эта показалась Снэульву такой же родной и близкой, как они. С ней он уже не чувствовал себя одиноким в чужой стране, какая-то новая огромная сила поднималась и росла в его груди от того, что она стояла перед ним и не сводила с него взора. И только одного хотелось Снэульву в этот миг – быть любимым этой девушкой, даже имени которой он еще не знал. Так хотелось, что, казалось, пошел бы грудью наперекор ревущему ледолому.
А Загляда смотрела ему в лицо, стараясь хоть чуть-чуть понять того, кому пришлось подать заздравный рог, найти какие-то слова, которые до него дошли бы. Она не хотела произносить пустых слов, ведь заздравный рог отнесет речь прямо к крыльцу богов, но как предложить мир и дружбу этому чужаку? Мгновения бежали мимо них, Загляда держала рог с медом, не замечая его тяжести, забыв, что все чего-то ждут.
Рядом раздался веселый возглас по-варяжски. Девушка опомнилась, опустила глаза, постаралась собраться с мыслями, снова взглянула на свея и сказала, протягивая ему рог:
– Прими наше угощение, и пусть дружба наша будет крепка, пока свет белый стоит! Пусть и мы, и племена наши всегда в мире живут и горя друг от друга не знают!
От волнения она заговорила по-словенски, потом опомнилась, что он едва ли ее понимает, но переиначиваться было уже поздно. Вокруг зазвучали одобрительные возгласы: варягам понравилась ее речь, даже тем, кто не понял слов. Красивая юная девушка с заздравным рогом – чего ж тут не понять?
Снэульв взял рог у нее из рук, хотел что-то сказать, но не нашелся и молча поднес рог к губам. Загляда смотрела, как он пьет, с веселым азартом – она, хозяйка, знала крепость своего меда. И рог за считанные мгновения оказался опрокинутым, русы и свеи одобрительно закричали, Снэульв поднял перевернутый пустой рог над головой и улыбнулся Загляде, и она улыбнулась в ответ. Она уже забыла, как сердилась на него, и теперь видела, что он не зверь. Ее прежняя неприязнь сменилась сильным любопытством, ей захотелось узнать его получше.