- -
- 100%
- +
Глава 1. Первая кровь
Яростный ливень барабанил по крыше новенького «Москвича», словно пытался пробить его насквозь. Артем несся вперед, выжимая педаль газа до упора, не обращая внимания на пляшущую стрелку спидометра. Навигатор, хладнокровным голосом озвучки, сообщал: «Через 300 метров поверните направо». Поворот вел в тупик – узкую улочку с застройкой из шикарных коттеджей, обиталищем тех, кто мнил себя королями жизни и кого обычные люди видели только в телерепортажах.
– Труп в кабинете, – голос напарницы Алины Коршуновой звучал в Bluetooth-колонках прерывисто, словно она бежала. – Судья Ростовцев. Два выстрела в грудь, один контрольная пуля в рот. Охранник клянется, что ничего не слышал.
Артем резко вывернул руль, и фонтан грязных брызг из-под колес окатили репортера, стоявшего с камерой наготове. «Вот же сволочь. Новенький костюм, чтоб его…».
– Есть что-то необычное? – спросил он, въезжая в раскрытые ворота особняка.
– На левом предплечье. Татуировка. Цифра 17. Синие чернила, похоже, что свежая.
Он заглушил двигатель, достал из бардачка перчатки. Они пахли лекарственной горечью, как таблетки, которые мать раздавливала в ложке, пытаясь скрыть кашель. "Артём, не говори отцу", – шептала она, закусывая губу. Ему было десять, когда он впервые услышал, как отец кричит на неё: "Ты испортила сына своей слабостью!" Теперь эти перчатки жгли ладони, словно напоминая: сентиментальность – не слабость. Это неизбежность тех, кто помнит.
Домины, выстроившиеся вдоль улицы, стояли словно надменные стражи, их фасады из итальянского камня, дорогущего кирпича, дизайнерских фресок отсвечивали холодным блеском даже под дождём. Сквозь шторы виднелись силуэты картин в позолоченных рамах – портреты людей, которые давно забыли, что такое страх. Здесь даже смерть казалась дерзким нарушением правил, вторжением грубой реальности в мир безупречного благополучия.
В кабинете судьи стоял резкий, бодрящий запах свежесваренного кофе, причудливо смешанный с запахом пороха. На полке, за стеклом красовалась статуэтка Фемиды с треснувшими весами. Артём задержал на ней взгляд. «До жути прозаично», – подумал он. Ростовцев, откинувшийся в кресле из красной кожи, голова была запрокинута, а глаза открыты. Изо рта стекала струйка крови, смешанная с осколками зубов.
– Выстрел в рот – это послание, – пробормотала Алина, щёлкая затвором камеры над распростертым телом. – «Молчи». Или скорее «Не вздумай сказать лишнего».
Артем наклонился к предплечью. Цифра «17» была выведена аккуратно, будто рукой художника 19-ого века. Человек, наносивший эту отметку, явно относился процессу с болезненным трепетом, словно извлекая из этого акта, чудовищное, почти эротическое удовольствие.
– Это не татуировка. Шприцем с чернилами… – провел он по мертвенно-бледной коже. – Посмертно. Убийца принес с собой адский набор «художника».
В кармане пиджака Ростовцева завибрировал телефон. Артем нажал на экран – блокировка. Но обои были видны: фото судьи с женой и девочкой лет пяти на пляже. «Семья. Алиби».
– Гринев! – крикнул криминалист из-за двери. – Здесь что-то для вас.
Конверт лежал на мраморном столике в холле. Белый, без единой марки, с напечатанными угловатым шрифтом буквами: «для А.Г.». Внутри – листок, исписанный неровным почерком: «Дорогой Артем, это всего лишь прелюдия к игре, где тебе отведена роль пешки. Спроси у своего отца, что он делал 17 сентября 1994 года. Или спроси меня. Я обожаю рассказывать душещипательные истории. С нежностью, К.С.».
Алина заглянула через плечо, в её голосе слышалось нескрываемое любопытство:
– К.С.? Кто это?
Артём скомкал письмо, нервно заталкивая его в карман брюк. Где-то в подсознании всплыло лицо из старого уголовного дела: девушка с короткими волосами цвета воронова крыла. Её осудили за двойное убийство, хотя он подозревал, что все улики против неё были сфабрикованы. Дело Киры Сомовой тогда окрестили «местью безумной сироты». Но Артём, в то время был еще новичком, зеленым птенцом в оперативной стае, поэтому расследованием этого дела он не занимался. Курировал дело отец Артёма, он же и закрыл расследование буквально за два дня, словно крышку гроба. «Не лезь, – выпалил он, выбрасывая показания свидетелей. – Иногда мусор вывозят те, кого не жалко».
– Кира Сомова, – сказал он, глядя, как дождь смывает кровь с подоконника. – Она в колонии под Волоколамском.
– Заключенная? Что ей от тебя нужно?
Артем обернулся и в глазах его плескался ледяной отблеск надвигающейся бури. – Она хочет, чтобы я её боялся.
* * *
Спустя три часа, скрупулёзно заполняя отчет, он набрал в базе данных: «Сомова Кира Витальевна». Фотография загружалась мучительно медленно, словно система сопротивлялась. Черно-белый снимок. Лицо треугольной формы, острый подбородок, губы, сжатые в ниточку. Но глаза… Глаза смотрели прямо в камеру, будто видели сквозь время, в них одновременно сливались боль и радость, как это было возможно, Артем не понимал, но смотря в них, Артём ощутил странную дрожь. Словно они говорили: «Я тебя жду».
Щелчок закрытой вкладки эхом отозвался в тишине кабинета. Его рука потянулась к нижнему ящику стола. Там лежал конверт с пожелтевшими фотографиями – единственное, что он забрал из кабинета отца после его инсульта. На одной из них была женщина с лицом Киры. На обороте почерк Виктора Гринева и фраза, введенная его рукой, как настоящий приговор: «Ликвидировать. 1994».
Раздумья прервал телефонный звонок. Незнакомый номер. Внутри что-то сжалось.
– Гринев, слушаю, – ответил он, всматриваясь в цифры на мониторе: 21:17.
– Вы получили мое приглашение? – женский голос звучал так, словно говорящая улыбалась. – Жду вас завтра в 10:00. Камера 17. И не забудьте прихватить пачку сигарет. Подороже и покрепче. Нынче не до девчачьих манер.
Короткий гудок оборвал связь. Артем бросил трубку, но голос продолжал звенеть в голове. Он встал, чтобы заварить кофе, и вдруг заметил: его перчатки дрожат, выдавая тщательно скрываемый страх.
Глава 2. Камера №17
Тюрьма дышала смрадной смесью сырости и едкой дезинфекцией, страданиями «несвободы» и гневом осужденных. Артем шёл по коридору, сжимая в кармане завеную пачку «заказанных» сигарет. Каблуки сапог надзирателя гулко стучали за его спиной, словно метроном, отсчитывающий время до точки невозврата.
– Она у нас так-то тихая, – хрипло сказал охранник, сверкая золотым зубом. – Но глазами режет, как бритвой. Месяц назад новенькую надзирательницу довела до слёз, вывернула на изнанку всю её душу – угадала, что та изменяет мужу с женщиной. По родинке на шее, представляете?
Артем молча кивнул, стараясь не выдать волнения. Он уже видел Киру на фото, но реальность всегда грубее пикселей.
Камера №17. Решётка пронзительно скрипнула, пропуская его внутрь.
Кира сидела на узкой койке, скрестив ноги. На ней была мешковатая роба, но подавала она себя так, словно это вечернее платье и он пришёл не получить показания, а на свидание с таинственной незнакомкой. Волосы, чёрные и густые, были собраны в беспорядочный, игривый пучок, подчеркивая точеную линию шеи, а на запястье красовалась та самая татуировка «17». На бетонной стене за её спиной тянулись тонкие линии – будто кто-то годами водил гвоздём по швам между плитами. Артём присмотрелся: группы по четыре чёрточки, перечёркнутые пятой. «Месяцы», – понял он, ощутив холод под лопатками. На столе, словно часть другого мира, лежала потрёпанная книга – «Алиса в Стране чудес», с вырванными страницами. Кира потянулась к ней, и Артём заметил, что некоторые главы зачёркнуты неровными крестами.
– Привет, Артём, – она растянула его имя, как конфету. – Фиолетовые перчатки? Неожиданно. Думала, ты предпочитаешь чёрное.
Он сел напротив, откинув стул на задние ножки. Это была его тактика – показать, что контролирует пространство. Но попытка самоутверждения, претензия на власть над ситуацией казалась нелепой и натянутой.
– Зачем ты убила Ростовцева? – голос прозвучал резко, пачка сигарет глухо шлёпнулась о стол.
Кира рассмеялась. Звук был таким тёплым, как чашка горячего чая в морозное утро, но глаза оставались ледяными.
– Я же в тюрьме, милый. Как будто могу выйти и стрелять в судей. – Она достала сигарету, которую он не предлагал, и прикурила от зажигалки Артёма, выдыхая дым ему в лицо. – Твой отец тоже любил такие. Или ты не знал?
Сердце Артёма ёкнуло. «1994 год. Фото с пометкой "ликвидировать".
– При чём здесь мой отец? – голос звучал ровно, но перчатки снова предательски дрогнули.
Кира наклонилась вперёд, и вдруг он заметил шрам у неё на шее – тонкую белую линию, словно от удара ножом. Он не удержался, рука будто жила отдельно от него, пальцы медленно провели по нему, чувствуя все неровности. Она наклонилась еще ближе, и он уловил странный аромат, как будто её кожа пропиталась запахом тюремных решёток.
– Антисептик с фенолом – усмехнулась она. – Ими моют полы после драк. Запах смерти, Артём, запомни его. Отец тебе никогда не рассказывал про Тамару Сомову? Она такая красивая была, как ангел. Ровно до того дня, пока твой папаша не решил поиграть в бога. – Она тоже провела пальцем по шраму. – Это его подарок. Мне было восемь. Он приехал в детдом, чтобы убедиться, что я молчу.
Артём резко встал, откинув стул с грохотом.
– Врёшь. Отец не…
– Не способен на насилие? – Кира вскочила, прижав ладони к столу. – Он изнасиловал мою мать, Артём. А потом, кога она доносила и родила плод порока и преступления…Её нашли повешенной, в белоснежном пеньюаре, с размазанной тушью под глазами. А всё её тело было сине-зеленым, но, об этом мало кто знает.
Она вытащила из-под матраса потрёпанную фотографию. На ней – Виктор Гринев в молодости, держащий за волосы плачущую женщину. Тамару. Фото дрожало в её руке. Артём узнал почерк на обороте: «Ликвидировать. 1994».
– Зачем ты мне это показываешь? – прошипел он.
Кира села, вдруг уставшая. Дым от сигареты вился вокруг её головы, как нимб.
– Потому что ты единственный, кто может всё исправить. Они думают, я хочу сбежать. Но мне нужно, чтобы ты увидел. – Она коснулась его руки, и он не отдернул её, внутри пронесли сотни токовых импульсов. – Ты боишься меня? – Она выпустила дым кольцами, наблюдая, как они тают у него над головой.
– Боюсь того, что ты заставишь меня сделать, – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.
Кира рассмеялась, и в этом смехе было что-то детское, будто она нашла спрятанную конфету. —О, милый. Это только начало.
Дверь камеры распахнулась, он быстро отдернул совою руку:
– Время вышло.
Артём уходил не оглядываясь. Но её слова гнались за ним по коридору:
– Спроси его, Артём! Спроси, почему он боится цифры 17!
* * *
Ночью он стоял в кабинете отца. Инвалидная коляска, застеленная пледом с гербом МВД, пустые флаконы от таблеток вперемешку с недобитой бутылкой крепкого алкоголя. Виктор спал, приоткрыв рот, его лицо было обвисшим, как у старого шарпея.
Артём нашел сейф за портретом Сталина. Код – 1717. Отец всегда был суеверен.
Папка «1994» оказалась на дне. Фото, отчёты, справка о смерти: «Тамара Сомова. Причина: суицид. Повешена в квартире…». Но в папке лежало фото осмотра трупа, на нем она совсем не похожа на суицидницу, всё ее тело было со следами борьбы. На обороте подпись Виктора: «Убрать из протокола».
– Что ты натворил… – прошептал Артём, глядя на спящего отца.
Тот внезапно открыл глаза. Пальцы, сведённые судорогой, вцепились в рукав сына:
– У…бей… её… – прохрипел он, брызгая слюной. – Она… не…
Артём вырвался, задыхаясь от ненависти. Впервые за 34 года он понял: отец не герой. Он монстр.
На улице шел проливной дождь, словно погода чувствовала всё, что происходит у него внутри. В машине Артём достал телефон. Замигало новое сообщение с неизвестного номера: «Теперь ты знаешь. Следующая жертва – Глеб Морозов. Остановишь его смерть – остановишь меня. К.С.».
Он ударил кулаком по рулю, толи от бессилия толи от разочарования. Сигнал завыл, сливаясь с воем ветра. Где-то в городе уже готовилось новое убийство. А он, Артём Гринев, больше не знал, по какую сторону закона стоит.
Глава 3. Тени Морозова
Глеб Морозов лежал в центре зала современного искусства. Стальные прутья, впившиеся в его тело, образовывали узор, похожий на спираль ДНК, а на груди аэрографом были выведены цифры, «34». «Как будто он стал частью чужого эксперимента», – подумал Артём, и вдруг вспомнил отцовский кабинет с моделями молекулярных структур. Те же холодные линии, та же геометрия боли.
Артём щёлкнул перчаткой по металлу – звон разнёсся тяжелым, глухим эхом.
– Убили шесть часов назад, – Алина поднесла к губам термос с кофе. – Охранник говорит, Морозов остался после вернисажа «пересчитать продажи». Видимо, считал до последнего вздоха.
На стене висел экран с трансляцией перформанса – девушка в белом танцевала под звуки синтезатора, её движения напоминали конвульсии.
– Это часть инсталляции, – пояснила Алина, заметив его взгляд. – Называется „Несвобода вольных“.
Артём отвернулся: на полу под телом Морозова растекалась лужа синей краски, как пародия на море из детских рисунков. Он присел, разглядывая отпечатки. Не следы – стрелки, нарисованные впопыхах.
– Это маршрут, – пробормотал он.
– Что? – Алина нахмурилась.
– Смотри. – Он ткнул пальцем в пол. – Стрелка указывает на вентиляционный люк. Там, наверное…
Криминалист вскрыл решётку монтировкой. Внутри лежал конверт, перевязанный чёрной атласной лентой. На нём – печать из сургуча с буквами «К.С.».
Алина протянула руку, но Артём перехватил конверт:
– Это моё.
– Ты вообще в себе? – она замерла. – Мы партнёры, или я тут для антуража?
Не обращая внимание на недовольство напарницы, он суетно начал разрывать печать. Внутри – фотография Киры, сделанная в тюрьме. На обороте её почерк: «Ты спросил, зачем я убиваю? Я не убиваю. Я возвращаю долги. Ты знаешь, сколько детей умерло из-за его лекарств-пустышек. P.S. Твоя напарница пахнет грушами. Это нравится не только тебе».
Артём резко обернулся. Алина, будто угадав, отступила, закрывая воротник пиджака, где прятался запах духов «Poire d’Esprit».
– Что там? – голос дрогнул.
– Ничего, – он сунул конверт во внутренний карман. – Вызовите бригаду, пусть проверят вентиляцию на всей территории.
– Ты что-то недоговариваешь, кто она тебе? Бывшая? Сестра?
Артём резко развернулся, и его тень на стене на мгновение слилась с силуэтом Морозова.
– Она напоминание. О том, что мы все – крысы в чьём-то лабиринте.
Он вышел на улицу, глубже вдыхая морозный воздух. Телефон завибрировал: снова неизвестный номер. Но Артём уже знал, кто набирает его номер.
– Нравится мой подарок? – Кирин голос звучал так близко, будто она стояла за спиной.
– Ты обещала дать шанс его спасти, – гневно ответил ей Артём. – Но Морозов уже мёртв.
– Я сказала: «остановишь смерть – остановишь меня». Ты не остановил. Нужно слушать внимательнее, дорогой. —Она засмеялась. – Теперь понял правила? Ты не игрок, Артём. Ты ставка. И в твоих интересах, чтобы она была выигрышной.
Линия оборвалась. Он прислонился к стене, вдруг осознав: Кира видит всё. Даже то, чего не должно быть в протоколах. Он будто почувствовал, что стал её частью.
* * *
Камера №17 встретила его визуальной насмешкой. Кира сидела на полу, вышивая что-то на обшлаге робы. Красные нитки складывались в узор – 34.
– Привет, – она не подняла головы. – Алина всё ещё злится?
– Как ты узнала про её духи? – Артём швырнул на стол фото Морозова.
– Ты трогал её волосы в лифте три дня назад. На рукаве остались следы парфюма. Груша, амбра, мушка… «Poire d’Esprit», – она наконец посмотрела на него. – Ты любишь груши, Артём? В детдоме их давали только по праздникам. Я ненавижу этот вкус.
Он схватил её за запястье и притянул к себе, стараясь из последних сил не сорваться. Шрам на её шее дернулся.
Кира мягко высвободилась, поднеся его ладонь к своему лицу, медленно поглаживая прохладную щёку.
– Ты дрожишь. Боишься, что я назову тебя? – её губы коснулись его пальцев. – Расслабься. Ты не в списке. Пока.
Артём отпрянул, будто обжёгся. Сердце колотилось, как вор в ловушке.
– Зачем ты это делаешь? – спросил он тише. – Даже если отец виноват…
– Если? – она вскочила, сорвав с койки простыню. Под ней – десятки фотографий. Дети с химическими ожогами. Мертвые глаза, искорёженные конечности. – Это Глебушка Морозов тестировал свои «лекарства» на сиротах. Твой папа был его покровителем, прикрывал испытания. – Она указала на фото, где Виктор Гринев жал руку Морозову. – А теперь скажи, кто здесь монстр?
Артём закрыл глаза. Воспоминание: ему десять лет, отец везёт его на фабрику Морозова. «Это наш друг, Артём. Он делает мир лучше».
– Твой отец называл его «Глебушкой», да?
– Откуда ты…
– Ты играл с моделями молекул, а Морозов угощал конфетами. Помнишь?
Артём сглотнул. Да, помнил. Конфеты со вкусом лжи.
– Ты хочешь, чтобы я поверил, что убийцы – святые?
Кира обняла его сзади, прижавшись щекой к спине и вдыхая его запах.
– Я хочу, чтобы ты выбрал. Закон, который защищает палачей. Или правду, которая их казнит.
Дверь камеры распахнулась. На пороге стоял начальник колонии, Борис Лыков, бывший сослуживец Виктора.
– Гринев, тебя срочно в штаб. Нашли следующую жертву.
* * *
Имя на экране копьём застряло в горле: Алина Коршунова. Фото с места ДТП: в её машину врезался грузовик. Водитель сбежал, но на руле остался листок с цифрой «51».
– Это не случайность, – сказал Артём, разглядывая снимок. На заднем сиденье Алины – её племянник, семилетний Тимофей. Ребёнок был жив, но теперь молчал, уставившись в одну точку.
Телефон Киры взяли с пятого раза.
– Ты перешла черту, – прошипел Артём. – Она ни при чём!
– А дети Морозова? – её голос звенел холодом. – Они были «при чём»?
– Где следующий удар? – он сжал телефон так, что треснул корпус.
– Ты уже знаешь, – оборвала она.
В кармане пиджака жгло письмо, которое он нашёл в машине Алины. Всего три слова: «Он знает про нас. К.С.».
Артём поднял глаза на здание МВД. В кабинете отца горел свет.
Глава 4. Код матери
Коридоры психиатрической клиники несли в себе весь тот антураж из фильмов ужасов. Мрачные стены, гробовая тишина, прерывающаяся периодическими криками и стонами, медицинские работники с недовольными гримасами вместо лиц. Артём шёл за врачом, стараясь не смотреть на двери с глазками, за которыми слышались смешки, переходящие в рёв. В одной из палат сидел Тимофей, прижав колени к груди, и рисовал на стене чёрным маркером: бесконечные спирали, закручивающиеся в цифру 51.
– Он не говорит и не ест, – врач щёлкнул ручкой. – Но рисует это каждый день. Как будто ждёт, когда кто-то расшифрует.
Артём присел рядом с мальчиком. На полу валялась кукла Алины – потрёпанный медвежонок в полицейской форме.
– Тимоша, здравствуй, это я, Тёма, – он коснулся плеча ребёнка. – Ты видел, кто был в машине?
Маркер дрогнул, оставив кляксу. Тимофей медленно повернул голову. Его глаза были пусты, как экран выключенного телевизора.
– Пять… один… – прошептал он, вглядываясь в рисунок.
Артём прибывал в негодовании и растерянности. Спираль из цифр внезапно сложилась в знакомый узор – алхимический символ ртути, который он видел в отцовских архивах.
– Где ты это видел? – не удержавшись, он схватил мальчика за запястья.
Тимофей закричал. Медбратья ворвались в палату, оттаскивая Артёма. В суматохе он заметил, как ребёнок рвёт рисунок и суёт клочья в рот. «Стирают улики. Как Кира».
* * *
Больница. Реанимация.
Алина лежала под датчиками, лицо бледное, как бумага. Врач в синих перчатках показал на монитор:
– Удар пришёлся на затылок. Шансы 50/50. Если в ближайшие часы она очнется, то будет жить. Если же нет…
Артём сжал её холодную руку, виня себя в том, что с ней произошло. На столике рядом лежал её телефон. Последний вызов: неизвестный номер. Он набрал его, выйдя в коридор.
– Здравствуй, Артём, – голос Киры звучал игриво. – Как поживает твоя напарница?
– Это ты подстроила ДТП? – он вдруг сорвался на истерический крик.
– Я лишь показала Лыкову, где она паркуется. Твой отец боится, что Алина узнает слишком много. – Пауза. – Но не переживай, я позаботилась, чтобы грузовик не добил её. Мне ещё нужны её показания.
Он бросил трубку, чувствуя, как ярость пульсирует в висках.
***
Отец сидел у окна, задумчиво всматриваясь в небо. На столе – бутылка коньяка и пистолет Макарова.
– Ты знал, – Артём швырнул на стол фото из палаты Тимофея. – Этот символ. Он был на документах Морозова.
Виктор Гринев медленно повернул коляску. Парализованная половина лица исказила усмешку, он был похож на какого-то главаря мафии. Такой же хладнокровный и дерзкий.
– Р-ртуть… – он выдохнул, брызгая слюной. – С-связь…
– Связь между кем? Тобой, Морозовым и теми детьми? – Артём наклонился, впиваясь пальцами в подлокотники коляски. Бессознательно руки сжимались в кулак – Ты продавал сирот как подопытных крыс?
Пальцы отца впились в его запястье, как клещи. Артём почувствовал, как под кожей заныла старая травма, которую он получил в семь лет, пытаясь выхватить у отца папку с надписью «Совершенно секретно». Тогда Виктор швырнул ему в лицо фразу: «Любопытство сжигает глупцов». Теперь эта детская обида рвалась наружу, будто предупреждая: не становиться таким как он.
Рука отца дрогнула, потянувшись к пистолету. Артём опередил его, приставив ствол к виску:
– Попробуй. Мне сейчас нечего терять.
– С-сын… – хрип старика походил на скрип ржавой двери. – Ты… м-мягкий… как она…
Выстрел оглушил комнату. Пуля пробила портрет Сталина над сейфом. Виктор обмочился, бессвязно бормоча:
– Ты… думаешь, спасёшь их? – Виктор хрипел, вытирая слюну с подбородка. – Они уже мертвы. Как… как и твоя мать. Ты просто… не видишь гниль… под кожей. К-код… матери…
Артём отшвырнул пистолет. В голове звенело. Код матери. Фраза из детства: так отец называл шифр своей старой агентурной сети. Он уходил, демонстративно хлопнув дверью, не в силах принять тот факт, что его отец чудовище. Слова Гринёва старшего повисли в воздухе. На лестнице он вдруг почесал руку – под перчаткой кожа горела, будто и правда разлагалась.
* * *
Камера №17 была пуста. На столе лежала вышивка Киры – кровавые нитки складывались в молекулу ртути.
– Её перевели в изолятор, – охранник жевал бутерброд, размазывая майонез по подбородку. – Устроила бунт в столовой. Говорят, воткнула вилку в руку надзирателю.
Артём поднял вышивку, разглядывая узор. Шов колол ладонь, напоминая: Кира знала, что он придёт.
В изоляторе не было окон. Единственный источник света – тусклая лампочка под потолком. Кира сидела на бетонном полу, закованная в смирительную рубашку. На щеке – свежий шрам. В тот момент ему почему-то захотелось подбежать к ней, освободить и крепко обнять, чтобы растворить её боль собой. Но он гнал от себя эти мысли. В его сознание боролись ненависть и что-то теплое к ней.
– Принц на белом коне, – она подняла голову, и Артём увидел – её левый глаз заплыл кровью. – Жаль, не успела закончить подарок.
Он присел перед ней, показывая вышитый символ:
– Это знак вашей сделки с Морозовым?
Кира рассмеялась, сплёвывая розовую слюну:
– Это знак твоего детства. В 1994-м твой отец совместно с Морозовым и подобным ему отморозкам создал проект «Ртуть»: брал детей из домов-инвалидов, тестировал на них нейротоксины. Их матери подписывали согласия за пачку гречки. – Она упёрлась взглядом в него. – Твоя мать была одной из них.
Артёма будто ударили по голове. Звон в ушах. Воспоминание: мать в больничной палате, дрожащие руки, запах миндаля от её кожи. Врачи говорили – «рассеянный склероз», но тело у неё гнило заживо.
– Врёшь… – его глаза начали наливаться слезами и казалось кровью.
Кира выгнулась, доставая из-под языка ключ-отмычку. Рубашка расстегнулась, обнажив татуировку на груди: 51.
– Проверь сейф в её старой квартире. Код – дата твоего рождения.
* * *
Квартира матери будто перенесла его в прошлое. Артём стоял на пороге, не решаясь включить свет. Последний раз он был здесь в шестнадцать, после её похорон. Отец сказал тогда: «Сожги всё. Мёртвые не нуждаются в памфлетах».
Сейф был спрятан за картиной – акварелью с озером, которую мама писала, когда руки ещё слушались. Код 1109 (11 сентября – день его рождения). Замок щёлкнул.