- -
- 100%
- +
– Полезные?
Я отвечаю холодной улыбкой.
– Всем нужны друзья в нижних слоях общества, вы так не думаете?
Ты явно растеряна. Не знаешь, как реагировать на мои слова. Являются ли они угрозой? Просьбой о знакомстве? Сексуальным намеком? Ты подносишь бокал к губам, забыв, что он уже пуст, затем опускаешь его раздраженным жестом.
– Вы здесь по приглашению?
– Да. Хотя я начинаю бояться, что моя спутница сбежала. Она ушла припудрить носик и не вернулась.
– И с кем же вы пришли? Неудобно спрашивать, но все же это моя вечеринка.
– Я пришел с Голди, – отвечаю я коротко, потому что, когда говорим о Голди, фамилия не нужна.
Твои ноздри раздуваются при упоминании ее имени.
– Мне кажется, тот, кто столь обеспокоен качеством друзей моего жениха, мог бы и сам быть более осмотрителен в выборе спутников.
– Я так понимаю, вы ее не одобряете?
– Не мое дело одобрять или не одобрять. Просто не знала, что ее пригласили. Я не привыкла общаться с женщинами, которые владеют кучей газет со сплетнями.
– Только одна из них – «со сплетнями», как вы это называете. Остальные – вполне серьезные издания.
Ты встряхиваешь головой и смотришь в сторону.
– Вы думаете, женщинам не место в газетном бизнесе? – спрашиваю я.
Твой взгляд возвращается ко мне, напряженный и цепкий.
– Полагаю, женщина имеет право заниматься любым бизнесом, который она выберет, лишь бы он был респектабельным. Но в этой женщине… – Ты замолкаешь, когда приближается официант, чтобы дать тебе новый бокал шампанского и забрать пустой. Ты отпиваешь небольшой глоток, дожидаясь, пока он отойдет, а затем подаешься ко мне ближе. – Вы должны знать, что в этой женщине нет ничего даже отдаленно респектабельного.
– Я так понимаю, речь идет о ее конюшне из молодых людей?
Ты моргаешь, сраженная моей прямотой. Или, по крайней мере, притворяешься сраженной. Ты из тех, кто судит по внешнему впечатлению, не удосуживаясь узнать, что может за ним скрываться. Это немного разочаровывает, но, возможно, в конечном итоге так для меня лучше.
– Вы знали и все равно пришли с ней? На такое мероприятие?
– У нее имелось приглашение, а я хотел прийти.
– Почему?
– Увидеть вам подобных в их естественной среде обитания. И, кроме того, Голди ничего не скрывает. Ни от меня, ни от кого-либо другого.
– И вам комфортно быть частью… конюшни?
Пожимаю плечами, наслаждаясь твоим возмущением.
– Это вопрос симбиоза, договоренности, которая работает для нас обоих.
– Понимаю.
Твои щеки заливает ярко-розовый румянец, снова напоминая о юном возрасте. Ты на пять лет моложе меня, но для мужчины эти годы равняются вечности. Вероятно, ты была хорошо защищена от реальностей мира мужчин и женщин, от того, как все это… работает. Внезапно задаюсь вопросом, что именно тебе об этом известно – и откуда. Борюсь с желанием сделать шаг назад и увеличить дистанцию между нами. Ты вдруг кажешься мне опасной, твоя отточенная невозмутимость контрастирует с тихим пламенем, которое начинает разгораться во мне. Откашливаюсь, усилием воли заставляю свой мозг схватиться за ускользнувшую было нить разговора.
– Мило, что вы беспокоитесь о моей репутации, но я большой мальчик. Однако дам вам один совет. Иногда то, что кажется шелковой сумочкой, на самом деле является свиным ухом. И наоборот.
Ты смотришь на меня, озадаченная.
– Что вы имеете в виду?
– По моему опыту, за грубой внешностью часто скрывается что-то вполне хорошее, в то время как блеск респектабельности нередко маскирует противоположное.
Твои ноздри снова раздуваются, словно ты учуяла врага. Я враг – или стану им, когда ты узнаешь меня лучше. Однако сейчас тебя заинтриговала игра слов. Уголки твоего рта дрогнули в улыбке. Думаю, это настоящая, искренняя улыбка, хотя и тщательно сдерживаемая.
– Таково ваше представление об остроумной беседе на вечеринке? Измученные метафоры?
– Просто напоминание о том, что люди не всегда такие, какими кажутся.
Ты медленно и оценивающе обводишь меня взглядом.
– Вас это тоже касается?
Моя очередь сдерживать улыбку.
– О, меня больше всего.
Вежливо киваю и отхожу. Я только что заметил Голди, которая появилась в зале со свежим слоем косметики и острым, ищущим взглядом. Я присоединяюсь к ней возле барной стойки, радуясь джину с тоником, который она сует мне в руку. Делаю большой глоток, борясь с желанием оглянуться. Ты – ниточка, за которую я не смею потянуть. Не потому, что боюсь причинить тебе боль, а потому, что уверен – уже в те первые минуты, – что боль достанется мне.
Однако в конце концов я оборачиваюсь. Ты все еще смотришь на меня, и я понимаю, что даже на таком расстоянии я не в безопасности. Ты просто ослепительна, ледяная Ева в скользком бирюзовом шелке. Красавица бала. Belle.
Белль.
Так я назвал тебя тем вечером и так всегда буду думать о тебе. Не по имени, которое тебе дала твоя семья, а как о моей Белль. Ведь пока притворяюсь, что не чувствую на себе твоего взгляда, я снова ощущаю уверенность: за твоим холодным фасадом скрывается другая женщина, не имеющая ничего общего с шарадами, разыгрываемыми вокруг нее.
Или, может быть, мне просто очень хочется верить в это сейчас – много лет спустя, когда я сижу за пишущей машинкой и изливаю воспоминания на бумагу, – за это заблуждение я цепляюсь, поскольку это легче, чем признать, что однажды я мог позволить так основательно себя обмануть.
Глава 3
Эшлин
«Под каждой выцветшей обложкой и шрамами на коже – жизнь, благородный поступок, разбитое сердце, потерянная любовь, пройденный путь».
Эшлин Грир, «Уход за старыми книгами и их хранение»26 сентября 1984 г. Портсмут, Нью-Гэмпшир
Эшлин пила кофе с закрытыми глазами, борясь с тупой головной болью и смутной тошнотой под ложечкой. Такое иногда случалось после контакта с книгой, обладающей сильным эхом. Ощущение напоминало похмелье или ранние симптомы гриппа. Она знала, что не следует проводить слишком много времени с книгами вроде «Сожалеющей Белль» – их отголоски слишком сильны, чтобы держать такие издания на полках вместе с остальными. Эшлин называла их «темными книгами».
Посетители ее книжного магазина не знали о существовании эха, однако некоторые его чувствовали. Эшлин воочию видела, какой эффект «темная книга» может оказать на ничего не подозревающего человека: головокружение, головная боль, внезапные слезы. Однажды покупательница взяла с полки экземпляр журнала «Вэнити фейр», и всплеск эмоций настолько ошеломил ее, что ей пришлось попросить стакан воды. Бедная женщина. В тот день Эшлин решила навести порядок на стеллажах.
Она повесила на дверь табличку «Закрыто на инвентаризацию» и в течение следующих трех дней проверяла полку за полкой, прикасаясь к каждой книге в магазине, отбирая те, отголоски которых, по ее мнению, действовали слишком сильно, чтобы с ними могли справиться не ведающие о них посетители. Всего таких оказалось двадцать восемь экземпляров, и некоторые из них – весьма ценные. Теперь все они были вне досягаемости, надежно спрятанные в книжном шкафу со стеклянными дверцами в подсобном помещении магазина. «Сожалеющая Белль» почти наверняка окажется там же, когда Эшлин ее дочитает.
Она взглянула на книгу, лежащую сейчас рядом с ее сумочкой на кухонной стойке. Первая глава, прочитанная трижды, буквально отпечаталась в ее голове. Колкий разговор двух влюбленных, людей из разных миров, да еще и на ее помолвке – едва ли благоприятное начало. Название книги ясно давало понять, что счастливого конца ждать не стоит.
Вероятно, именно поэтому Эшлин не смогла заставить себя перейти ко второй главе. По правде говоря, она до сих пор не поняла, что именно читает. Мемуары? Роман? Прощальное письмо от мужчины к бывшей возлюбленной, заключенное в красивый переплет? Эшлин понятия не имела. Знала только, что погрузиться в любовную историю с печальным концом, даже вымышленную, – не лучшая идея после того, как она упорно старалась удержаться от пропасти, когда ее собственный брак рухнул таким оглушительным образом.
Его измены, не до конца оформленный развод и внезапная смерть. И все же Эшлин казалось неправильным считать себя вдовой после гибели Дэниела. Она не могла назвать себя и разведенной, хотя фактически их брак распался несколько месяцев назад. И поэтому она очутилась в странном подвешенном состоянии, посещала нового психотерапевта и понятия не имела, что будет дальше. Снова, как в детстве, она спряталась от всех в своем убежище. Но за безопасность приходилось платить.
Эшлин с горечью осознавала, как сильно обеднела ее жизнь за последние четыре года. У нее не было ни близких друзей, ни серьезного профессионального круга. Она тщательно избегала всего, что могло бы привести к романтическим отношениям. Так создавался узкий мирок, в котором один день мало чем отличался от другого. С другой стороны, она избавила себя от нежеланных потрясений, так что отшельничество стоило того. По большей части.
Возможно, поэтому «Сожалеющая Белль» так ее притягивала. Эта книга предлагала побег от однообразия, путешествие, для которого не требовалось покидать относительную безопасность суши.
Однако дело не только в безопасности, и Эшлин поняла это в тот момент, когда открыла книгу в задней комнате Кевина. Возникла связь, которую она не могла определить словами, что-то колючее и знакомое скрывалось под горечью и предательством – ощущение, что какие-то дела остались незавершенными. Именно такой представлялась ее собственная жизнь, как если бы она сидела в коридоре, дожидаясь невидимого сигнала, который пригласит ее войти в комнату. Как прерванный на полуслове рассказ или недопетая песня.
Осознание было неприятным. И теперь, когда Эшлин приняла эту мысль, ее было нелегко отбросить. А все потому, что парень из Рая оставил в магазине Кевина пару коробок с книгами.
Не впервые ее заставали врасплох отголоски книги. На самом деле такое случалось довольно часто. Скандальные секреты обжигали кончики ее пальцев. От тяжелых печалей словно камень застревал в горле. От неистовой радости покалывало кожу головы. Эшлин всякое испытала. Однако никогда не чувствовала ничего похожего на то, чем отозвалась в ней «Сожалеющая Белль».
Взгляд Эшлин снова скользнул к книге. Даже в закрытом виде она тянула к себе, чаруя своей анонимностью, увлекая загадочностью слов, после неизвестно скольких лет забытья все еще зовущей, чтобы ее прочитали.
И отголоски…
С годами Эшлин начала думать о них так, как парфюмер описывает ноты аромата. Некоторые из нот были простыми, другие – более сложными, где тонкие слои эмоций объединялись, создавая единое целое. Верхние ноты, сердцевинные и базовые.
В «Сожалеющей Белль» отголоски были сложными, тяжелыми и медленными. Забыв об осторожности, Эшлин положила руку на обложку. Сначала появилась горечь, огненная и острая на подушечках пальцев. Это были верхние ноты, первое впечатление. Затем последовала более глубокая и округлая сердцевинная нота – предательство, которое ударяло под дых. И наконец, базовая нота, самая ощутимая из всех – горе. Но чье?
Как, Белль?
Чем больше она об этом думала, тем сильнее убеждалась в том, что красивая и загадочная Белль не была плодом воображения автора. Он ясно дал понять, что Белль – это псевдоним, который он для нее придумал. Ее настоящее имя было сознательно опущено, как и его собственное. Фактически, ни одного из персонажей книги не называли настоящим именем. Может быть, потому, что тогда их было бы легко узнать?
Нахмурившись, Эшлин пролистала страницы, как будто ответы могли просто лежать между ними, как старое любовное письмо или засушенный цветок с платья для выпускного бала. Конечно, ничего не нашлось. Если она хочет что-то узнать, придется поработать. Наверняка в ее телефонной книжке записан кто-нибудь – профессор или библиотекарь, – кто мог бы пролить свет на эту тайну. Или, пожалуй, есть более простой способ. Если Кевин знает имя человека, который принес ему коробки, она, возможно, смогла бы с ним связаться.
Спустившись вниз, в магазин, Эшлин открыла страницу «Г» в телефонной книжке и нашла номер Кевина. После двух гудков ответила женщина. Эшлин узнала голос – это Кэсси, подражательница Мадонны и любительница жевательной резинки, она работала в бутике, когда у группы, в которой она пела, был перерыв между концертами.
– Привет, Кэсси, это Эшлин из «Невероятной истории». Кевин на месте?
– О, привет. Не-а. Сегодня утром они с Грегом уехали на неделю на Багамы. Я жутко завидую.
– И кто теперь всем заправляет?
– Я, наверное. Чем могу тебе помочь?
– Хотела кое-что спросить насчет книги, которую я купила. Она была среди тех, что Кевину на прошлой неделе привез какой-то парень. Вот я и хотела узнать его номер.
– Хм… определенно ничего об этом не знаю.
Эшлин представила, как она надувает пузырь из жвачки, и подавила раздражение.
– Ты не знаешь, Кевин хранит информацию о тех, кто приносит книги на продажу?
– Извини. Это к нему. Только его не будет до следующей среды.
– Спасибо. Тогда позвоню, когда приедет.
Эшлин повесила трубку и вернулась к телефонной книжке. Ждать неделю – это слишком долго.
* * *К тому времени, как Эшлин перевернула табличку на двери стороной с надписью «Закрыто», она в общей сложности провела в режиме ожидания на телефоне полтора часа и оставила семь сообщений, в том числе одно для Клиффорда Вестина, старого друга Дэниела и нынешнего главы английского отделения Университета Нью-Гэмпшира, другое для Джорджа Бартоломью, профессора УМАСС, который был к тому же постоянным клиентом ее магазина, а также по сообщению для двух своих конкурентов, торговцев раритетами, и трех знакомых библиотекарей.
К сожалению, эти телефонные звонки ничего не дали. Никто никогда не слышал о «Сожалеющей Белль». Придется расширить поиски. Можно обратиться в местное отделение Ассоциации продавцов антикварной книги. И в Международную лигу торговцев антикварной книгой. В библиотеке Конгресса существовал отдел авторских прав, но Эшлин пугала перспектива ввязываться во всю эту бюрократическую волокиту. Тем не менее, возможно, без этого не обойтись.
А пока, оторвавшись от подсчета дневной выручки, Эшлин снова обратила взгляд к книге, еще сильнее, чем прежде, желая разгадать ее секреты. Сделать какое-нибудь ошеломительное научное открытие, наткнуться на ранее неизвестную работу и увидеть ее описание в солидном журнале, таком как «Обзор английских исследований» или «Новая литературная история» – это было заветной мечтой каждого торговца редкими книгами. Однако интерес Эшлин был не академическим, а личным, интуитивным, не поддающимся объяснению.
И поэтому она отложила дела и продолжила читать.
Сожалеющая Белль
(стр. 14–29)
4 сентября 1941 г. Нью-Йорк
Через неделю после нашей первой встречи я оказался на ужине, устроенном Вайолет Уиттиер и ее супругом в честь твоей помолвки с великолепным Тедди. В своем доме Уиттеры собирали узкий круг знакомых, и посетить его было идеей Голди. Не знаю, как она это устроила. Вероятно, воспользовалась давним должком, образовавшимся в результате замалчивания какой-то не слишком лестной истории, хотя доказательств этому у меня нет.
Твое лицо на миг каменеет, когда ты замечаешь меня среди гостей, не так, чтобы другие обратили внимание, но я это вижу и улыбаюсь, когда ты возобновляешь обход комнаты – холодное пламя в оловянно-сером шелке, плывущее между нарядно одетых людей. Время от времени ты останавливаешься, затем идешь дальше, оставляя за собой след прохлады.
Люди используют выражение «перехватывает дыхание» – я и сам употреблял его не раз, – но, когда я смотрю на тебя из-за стакана с сильно разбавленным джин-тоником, до меня доходит, что я никогда по-настоящему не понимал его значения. То есть до тех пор, пока вдруг не обнаружил, что мне нечем дышать.
Ты окутана искристым светом, как будто лучики прилипли к твоей коже, и на мгновение мне чудится, что прохлада поднимается от тебя серебристыми волнами, словно жаркое марево над тротуаром летом. Чувствую себя полным дураком, влюбленным мальчишкой. Абсурд, поскольку я давно не мальчик. И все же не могу отвести взгляд. Ты – лед и сталь в обрамлении холода, но это оказывает на меня противоположный эффект: влечение к тебе настолько сильное, что оно кажется опасным.
Быть рядом с тобой нужно для дела, напоминаю я себе. Это средство достижения цели. Однако работе не полагается вызывать такого приятного волнения. Или ввергать в такое смятение. Моя задача требует определенного уровня отстраненности, умения держаться в стороне, наблюдать на расстоянии. Цепкий взор, холодный рассудок и всегда, всегда выдерживать образ – таково призвание, для которого я особенно хорошо подхожу. И вот я стою здесь и смотрю тебе вслед, а в глазах у меня туманится.
Ты сбиваешь меня с толку, превращая все мои намерения в пыль. Я почти забываю, что приглашен сюда не просто так, ведь иначе наши пути никогда бы не пересеклись. Последняя мысль ударила, как молния. Осознаю вдруг, что я мог быть избавлен от того, что дальше неизбежно произойдет. Я – мотылек в плену холодного пламени, сгоревший еще до того, как игра началась.
«Следует быть более осмотрительным», – повторяю я себе, но я уже слишком зачарован, чтобы соблюдать осторожность… и да, признаюсь: уже слишком влюблен.
Хозяйка дома, проявляя гостеприимство – или, возможно, просто следуя какому-то условленному плану, – берет под руки меня и Голди и ведет нас по комнате, представляя своим друзьям, пока мы наконец-то не оказываемся лицом к лицу с почетными гостями.
Твой Тедди – сама любезность, улыбается нам и кивает. Ты держишь его под локоть, но это показной жест, демонстрация солидарности, а не любви. Или, может быть, это инстинктивное желание защитить себя от невидимого электричества, проходящего между нами? Хотя, возможно, я просто вижу то, что хочу видеть, и вы двое на самом деле без ума друг от друга, и тебе с ним далеко не так скучно, как я вообразил в тот первый вечер.
Тебе удается изобразить улыбку, когда нас знакомят, – опять та же фальшивая улыбка, но даже она исчезает, когда миссис Уиттиер представляет вам Голди. Тут наша хозяйка ускользает, оставляя нас вчетвером. Мы неловко пытаемся продолжать разговор. Твой взгляд замирает на усыпанных драгоценностями пальцах, лежащих на моем рукаве, затем скользит к довольно пышной груди, прижатой к моей руке. И ты сдерживаешься, чтобы не скривить губы от отвращения.
Ты смотришь мне в глаза, одна твоя темная бровь слегка приподнимается. Полагаю, этот взгляд призван меня пристыдить. Однако стыдиться мне нечего. Сдержанно киваю, прежде чем извиниться и отойти. Твой взгляд сверлит мою спину, пока мы с Голди идем прочь, и я кожей чувствую твою досаду. Ты рада избавиться от меня, и в то же время раздражена тем, что от вас двоих так публично отмахнулись. Новая для тебя ситуация, в чем я совершенно уверен.
Позже мне удается переговорить наедине со златовласым Тедди. Я провел небольшое расследование и многое о нем знаю. Теодор, коротко – Тедди. Второе имя – Лоуренс, как у его отца и деда. Родился 14 апреля 1917 года. Половину одиннадцатого класса проучился в школе Браунинга и успел попасть в команды по трем видам спорта до своего внезапного и окруженного недомолвками ухода. Последние полтора года учебы в старших классах прислуживал священникам в католической школе «Иона», прежде чем перебрался в Принстон, где отличился в качестве капитана команды по поло, а также укрепил свою репутацию распутника и гуляки. Лошади были не единственным увлечением Тедди в те дни – интересно, в курсе ли ты? И встал ли он на путь исправления?
Когда я подхожу, он что-то себе наливает. Виски, по-моему. И, судя по стеклянному блеску его серо-зеленых глаз, далеко не первую порцию. Когда я протягиваю руку, он сверкает зубами, притворяясь, что помнит меня. Поздравляю его с удачным выбором невесты, просто чтобы растопить лед, затем перевожу разговор на политические новости. Что он думает о вступлении США в военные действия в Европе? Как он относится к тому, что Рузвельт тянет время, несмотря на неоднократные просьбы Черчилля о помощи? Как смотрит на то, что Виши сдал Париж немцам?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.