P.S. Никто не узнает, Профессор

Глава 7

Периодически вспоминаю моменты падения. Они проникают в душу, разрывают ее на сотни частей, затем постепенно склеивают обратно. Падение запоминаются лучше, чем радость и абсолютное счастье. Может, потому что его просто не существовало в моей жизни?

Помню, как женился на Карле, ощущая отчаяние в груди, помню, как родилась Ханна и взглянула на меня своими мутно-темными глазами. Однако это все меркнет под воспоминаниями, приносящие боль.

Я не сразу вспомнил ее, не сразу понял, кто эта девчонка, чье присутствие на занятиях бесило больше всего на свете. Только сегодня, перебирая в голове воспоминания прошлого, я добрался до истины. И не только я. Если бы я не показал фото другу, с которым мы сидели в том клубе, то я вспомнил о Микелле гораздо позже.

Как она говорила? Ей исполнилось восемнадцать, и она решила выбраться из родительских лап? Поссорилась с ними и уехала в Лас-Вегас за весельем?

Сейчас она совсем тихая, скромная. Держится ото всех в стороне. Не похожа на ту веселушку-хохотушку, ищущую приключения на свою пятую точку. Если бы я не увидел, как она ушла, никто бы и не заметил.

И сижу здесь. Рядом с ней.

– Попалась, куколка.

Под дубом совсем темно. Свет фонарей не доходит до нас, но я и без того замечаю ее испуганные взгляд. Смотрит на меня как загнанный зверёк. Как мышка перед котом, готовым съесть ее вместе с узеньким хвостиком. Не отводит расширенных глаз. Зеленые. Помню их. Год назад они казались такими же перепуганными, темными. Зеленоватый оттенок вовсе отсутствовал.

Девчонка дрожит. Манит. Хочется успокоить, но сдерживаю себя. Внешность обманчива. Только со стороны мисс Райт кажется невинной овечкой, но внутри, в душе, она та еще стерва. По просьбе Кента, моего друга, я узнал о ней гораздо больше, чем видел своими глазами.

Она должна осознать, что не стоит ходить к декану с жалобой на меня, не стоит переходить мне дорогу.

Если я возрожу кошмар из ее прошлого, мне будет только на руку. И у меня получилось вывести ее из себя. Вряд ли руководство в курсе, какую змею пригрели к груди. Развратную, пошлую, не знающую границ. И беспринципную, раз она пошла к декану.

– Что вам нужно?

– Могу задать тебе тот же вопрос.

– Вы серьезно? – она взметает светлые брови наверх. Или мне кажется? Темнота все ещё не позволяет разглядеть полностью выражение ее лица. Могу только догадаться или внимательно приглядеться к девичьему миловидному лицу, скрывающему за собой скверный характер настоящей стервы.

– Абсолютно.

– Мне ничего от вас не нужно!

– Правда? Тогда зачем ты ходила сегодня к декану и рассказывала о…

– Я. Ничего. Не. Рассказывала, – цедит девчонка сквозь зубы.

Какая дерзкая. Брови супит, сжимает губы, кулаки. Если бы не взглянул мельком на ее руки, стискивающие скамейку, то вряд ли бы заметил. Кажется, еще немного и набросится на меня. Сомневаюсь, конечно. На физические нападки не хватит силёнок – слишком худенькая и хрупкая.

Но меня этим не пронять.

– Ты перебила меня.

– Боже! – вскрикивает она и полностью поворачивается ко мне. – Да мне плевать на вас! Я хочу забыть о нашем знакомстве, той сцене на парковке, о клубе! Я поступила сюда, потому что у меня не было выбора! Родители отказались от меня, я осталась одна после того случая! Я хочу начать новую жизнь, забыть о прошлом, а вы напомнили о нем! Что вам нужно от меня, профессор Миллер? Хотите самоутвердиться за мой счет? Показать, какой вы весь из себя крутой красавчик-мажор? Со мной это не сработает!

Если бы мы не встречались в прошлом, и если бы я ее не вспомнил, то подчеркнул бы, как мило она кричит и как нехотя злится. Словно не хочет расстраиваться лишний раз, но эмоции дают трещину. Понимаю ее. Они накапливаются, ты терпишь. Они наполняют чашу в твоей душе, а ты никак не можешь ответить. И срываешься. Повезет, если под рукой окажется незнакомец, как я для нее.

Но если родной человек, то это заканчивается трагедией. По себе знаю…

– Зачем вы рассказали о том случае? – спрашивает с придыханием, словно пробежала кросс, прежде чем задать вопрос. И я впервые в жизни молча гляжу на девчонку, ничего не отвечая. – Хотя какая разница? Вам все равно плевать на мои чувства! Вы меня совсем не знаете! Вы даже не удосужились узнать причину моего похода к декану. Вы просто…

Запинается. Замолкает. Ее темные глаза, слегка отдающие зеленым блеском, расширяются. Что, боишься? Страшно говорить правду в лицо? Ты и так высказала непростительно много. И ты, мисс Райт, вызываешь сильное желание обратиться напрямую к ректору и поднять вопрос о твоем исключении из Уилок Браун.

– Вы… вы…

– Ну, говори.

– Вы сволочь! Вы рассказали всем о моем кошмаре из прошлого! Вы даже не представляете, сколько месяцев я ходила к психотерапевту и восстанавливалась! Мне было больно! Мне сейчас больно! Но вам плевать! Всем друг на друга плевать, кроме себя!

– Ты собиралась меня сдать! – цежу я.

– Вы совсем меня не слышите? – спрашивает чуть тише. – Не собираюсь я вас сдавать! А зачем мне это нужно? Я не крыса какая-то!

– Ты студентка.

– Я стипендиатка! Черт возьми! Что я вам сделала? Что вы ко мне пристали?

Потому что ты много знаешь. Потому что твое наглое поведение выводит меня из себя. Потому что ты – малявка, возомнившая себя страдалицей. Ты можешь что угодно плести о боли и сожалении, но мне будет плевать и на это. Потому что у нас есть общее прошлое. Я знаю о тебе многое, если захочу, узнаю гораздо больше. Но вместо этого произношу вслух другое:

– Запомни, милая, я знаю все о тебе. Я знаю, что ты сегодня хотела сходить к декану, даже назначила с ним встречу. Хорошо, что тот уехал по делам, иначе…

– Мне плевать на вас и на ваши шашни со студентками!

– Во-первых, это была не студентка, во-вторых, если ты раскроешь рот, я раскрою в ответ.

– Что вы имеете в виду?

Ага, голос подрагивает, она вся сжимается. Что, страшно стало, мисс Райт?

– У меня тоже есть козыри в рукаве, милая, и я обязательно ими воспользуюсь. Я расскажу, что видел своими глазами и что еще не успел застать. Кстати, сколько ему уже? Месяца три, наверное. Почему ты никому не сказала, что родила…

– Пошел ты!

Она быстро поднимается и покидает лавку. Пусть убегает. Однако от прошлого не убежишь, как и от проблем. Теперь я точно уверен, что она будет молчать. Превосходство над ситуацией овладевает мной. Я решил проблему. Но на душе почему-то становится неспокойно. Не могу понять, в чем проблема. Почему я перевариваю ее слова и пытаюсь спроецировать их на себе. Почему не поеду домой к Ханне и не прочитаю ей сказку на ночь? Сложный вопрос.

Но ответ находится через пару минут с входящим сообщением от друга.

Кеннет: «Чувак, я нашел еще кое-что на твою девчонку. Смотри, здесь много интересного. Надеюсь, ты не успел поговорить с ней».

Если бы ты прислал это сообщение раньше…

Глава 8

Судьба охотно толкала меня в пропасть, на самое дно, откуда не было выхода. А я каждый раз выбиралась из неё, как скалолаз. Карабкалась по стенке, опираясь на едва выступающие камни, вставала на ноги, удерживая равновесие ослабленного тела. Стоя на выступе, пыталась взглянуть вперед и увидеть будущее. Счастливое и беззаботное. Однако вместо него перед глазами расплывался лишь смог.

Я видела его всегда. Когда поссорилась с родителями на своё восемнадцатилетние, когда сошла с катушек с незнакомым человеком в Вегасе. Когда узнала о беременности.

И когда мне сделали аборт…

Я понимаю родителей; им не хочется воспитывать ещё одного младенца. Лучше уделить внимание младшей дочери, а о старшей забыть, как об ошибке.

Но что мне остается?

Не посещать занятия? Тогда меня исключат. Попросить другого преподавателя? Пыталась. Мне сказали, что мистер Мастерпис не берет новичков. Свою группу он набрал.

Мне стыдно появляться в университете, стыдно встречаться взглядом с профессором. Он наверняка притворится, что между нами ничего не произошло, но это не значит, что он забыл об нашем разговоре. Вспомните, он дал мне задание в виде доклада после беседы в первый учебный день. Он ничего не забыл. Так что предвзятость никуда не уйдет. Он будет с новой силой прессовать меня, вставлять палки в колёса. Черт!

Молодец, Микелла. Ты наорала на преподавателя, оскорбила его, а сейчас боишься выходить из комнаты. Как самый настоящий трус. Ты столько лет была послушной и следовала советам родителей. Каким бы гадом не был профессор Миллер, ссориться с преподавателями нельзя. Пора принимать собственные решения и решать проблемы мирным путем, без ссор и скандалов.

Одного вполне хватило…

– Вставай, страдалица! – Моника заходит в комнату и резко открывает шторы. Свет пронзает взгляд, заставляет зажмуриться с непривычки. – Ты сегодня такое пропустила! Нам показывали модель первой кинопленки в натуральную величину! Это так классно! Эй! Ты даже не улыбнулась!

Чему мне улыбаться? Какой-то древней штуке на колесике? Или тому, что у соседки плохое настроение? Я который день не могу настроиться, пропускаю лекции мистера Миллера, а она…

– Слушай, – Моника садится на край кровати и глядит на меня пронзительными серыми глазами. – Я понимаю, ты не хочешь делиться, но пора выбираться из своей скорлупы. Если ты не будешь ходить на занятия, ректор тут же выкинет тебя. Ты и так пропустила три дня.

– Знаю, но…

– Что «но»? Хочешь проспать свои труды годовалой давности? Ты с той вечеринки как не своя. Еще сбежала. Я вообще не заметила, как ты ушла.

Наверное, потому что я ускользнула тихо, пока профессор рассказывал мою историю. А я переваривала ее в голове. Каждое слово. Оно сопровождалось ужасными картинками, о которых я, казалось, забыла. Я хотела позвонить доктору Диппенс, чувствуя упадок сил, но передумала. Пройдет. Все пройдет.

– Я же говорила, что не люблю вечеринки.

– Не бывает такого, Мики! Просто ты неправильно веселилась. В следующий раз я покажу тебе настоящую вечеринку, а не это сборище недобратства.

Ее аккуратный нос морщится при напоминании о «ДельтаМикс». Интересно, что она не поделила с ребятами? С одним из них охотно обжималась на вечеринке, пока мы играли в правду или действие. Но в это время я замечала, как ее полутрезвый взгляд касался Тома.

– Может, не над…

– Надо-надо. Хоть из своей скорлупы выйдешь. Но только через две недели, я обещала съездить к матери на этих выходных. Она опять собралась замуж, – девушка закатывает глаза. – Этот новый хахаль совсем ее не…

Грудь резко сдавливает. Пронзает тысячами игл. Больно слушать, что кто-то едет к родителям, сидит за ужином, кто делится теплом, которого мне не хватает. Я не могу позволить себе такой роскоши, точнее, мне не позволяют.

Но я должна научиться жить самостоятельно, справляться с трудностями. Я все смогу.

– Кстати, смотри! – Моника достает телефон и протягивает мне. – Рамильда Псаровски выложила пост о вечеринке.

В этом самом посте фотография профессора Миллера, сидящего в ярко-желтом кресле, на фоне красных стаканов из-под крепких напитков. Без тени улыбки. Взгляд серьезен, как на парах. Рукава голубой рубашки закатаны до локтей, открывая смуглые рельефные предплечья. Ребята размыты на фоне профессора. Либо камера так сняла, либо Псаровски постаралась.

«Наш любимый Доминик готов тусить с крутыми студентками! Давайте поддержим самого красивого преподавателя в Уилок Браун своими лайками! P.S. зацените руки нашего красавца! Это чума, девчонки!» – гласил пост.

Следующая фотография в карусели явно была взята с личного профиля профессора. Ибо он не обнимался ни с какими блондинками и не носил майку «Моя жена лучше всех». Значит, это жена.

Но в машине была брюнетка…

– Стерва! Даже не подумала, что профессору может прилететь! Кто будет преподавать ей, если не он? – возмущается соседка, прервав мой мыслительный процесс.

– Интересно, если он уйдёт, она тоже?

– Скорее всего. Но я ее понимаю. Профессор действительно красивый. Такими только рождаются, даже пластика не поможет, – восхищенно потягивает Моника, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности. От лишнего упоминания профессора Миллера неприятно колит в груди. – Если бы правила колледжа позволяли, я бы с ним замутила раньше, чем Рамильда Псаровки нанесла красную помаду на свои вареники.

Не сомневаюсь. И его не остановили бы статусы и возможный скандал. Вспомнить хотя бы ту брюнетку на парковке.

– Знаешь, – продолжает Моника. – Меня привлекает в нем даже не внешность, а характер. Он правильный, честный. Он настоящий мужчина.

И при этом угрожает своей студентке раскрыть рот о своем прошлом.

Почему-то после слов соседки мне хочется пойти в туалет и обняться с фарфоровым другом красоты абсолютно фальшивых слов. Всем только кажется, что он правильный и честный, однако никто не замечает его истинную сущность. Наглость, беспринципность, угрозу, поступающую от него. Именно эти эмоции я уловила от него в первую встречу, на первом занятии и после вечеринки, сидя под дубом. Хорошо, что я сдержалась и не заплакала, расслабилась только в комнате, когда хлопнула за собой дверь.

Он не должен видеть мою уязвимость, и без того знает слабые места.

– Так что, завтра идешь на занятия?

Выбор невелик. Моника права. Либо меня исключат, либо я извинюсь перед профессором Миллером и буду дальше спокойно учиться.

Наверное.

***

– Что хотел показать режиссёр этим кадром?

– Трудность выбора, – выкрикивает Псаровски, оглушая меня. Черт возьми, нельзя же так громко. Однако пронзительный крик девушки заставляет выползти из размышлений.

– Какого выбора?

– Между страхом и любовью. Персонаж боится совершить подвиг ради любимой из-за фобии, но не может допустить, чтобы она умерла.

– Но совершит ли он подвиг ради неё? – спрашивает блондинистый парень, сидящий рядом с Рамильдой.

– Конечно! Он же ее любит!

– В некоторых случаях страх сильнее любви, мисс Псаровски, – добавляет профессор.

– Любовь побеждает все.

– Ты судишь слишком романтично, – перебивает парень. – В жизни так не бывает.

– Но это кино, а не жизнь. А ещё…

Дискуссия продолжается без меня. Сегодня семинар, аудитория не поточная в виде амфитеатра, как обычно, а маленькая. Нас четырнадцать человек, мы поделены на три группы. Или на четыре? Не помню. Моника попала в третью группу, а я во вторую. И на мое «счастье» я сижу в одной группе с Рамильдой Псаровски.

Я не хотела выходить из своей конуры, тянула до последнего. Наверное, если бы Моника не дала пинок, то вряд ли бы я явилась в университет. Но умом понимала, что у меня нет выбора.

Никогда не будет.

Вздрагиваю со звонком в коридоре. Закрываю тетрадь после полутора часов постоянного писания. Хоть я и вздрагивала каждый раз, когда профессор глядел на меня, боялась, что вместо лекции он начнет рассказывать о моей личной жизни. Как на вечеринке у ДельтаМикс. Но я ошиблась. Внимание ко мне было ровно таким же, как и к другим студентам, и меня это настораживает до сих пор.

Жду, когда другие студенты покинут аудиторию, прежде чем я подойду к профессору Миллеру, постараюсь искренне взглянуть в его глаза, и произнесу:

– Я бы хотела сказать…

– Прости меня, – перебивает бархатный голос.

Что?

Глава 9

Удивленно смотрю в глаза профессора Миллера, пытаюсь найти хотя бы толику иронии. Но ее там и нет. Золотистые глаза смотрят серьезно, не опускаются ниже моего лица. Украдкой чувствую, как мои губы одаривают золотым блеском глаз профессора. Соединяет со мной тоненькой нитью, которая рвётся в этот же миг.

– Я должен попросить прощения за тот инцидент, – продолжает он. – Мне не следовало упоминать твою историю.

Молчит. Долго молчит. При этом не отрывается от моих глаз. Вижу, как его широкие челюсти перекатываются под загорелой кожей, как ноздри слегка раздуваются. Он будто хочет что-то сказать, но сдерживается.

Сейчас, без моральной поддержки, я чувствую себя абсолютно одинокой. Мне кажется, что профессор будет нападать на меня, объяснять свои слова, поучать, как любят делать взрослые.

Как любит мама…

И я молчу. Лучше мы закончим эту тему, я перестану удивляться поведению профессора, неделимы будем вспоминать прошлое и его последствия. Потому что мне больно. Неприятно. Никогда не было. Грудь наполняет яд, растворяющий живые клетки моего организма. По крайней мере, мне так кажется, когда профессор приоткрывает полные губы и произносит:

– Тогда нашёл тебя абсолютно невменяемую. Не было похоже, что ты расстроена. Если бы я знал, что…

– Что меня изнасиловали? Что како-то идиот воспользовались моим положением и оставили на грязном асфальте за баром? Или что после этого я забеременела? Или что родители выставили меня из дома после поступления в университет?

Чувствую, как слёзы одолевают меня. Ужасно противный ком в горле расширяется, сдавливает, затрудняет дыхание.

Он не должен видеть меня слабой… никто не должен… но эмоции берут надо мной верх, выплескиваются. И я не могу это контролировать.

– Я осталась одна. Опозоренная. У меня никого нет! Ни родителей! Ни ребенка… Никого… я…

Боже! Почему-то такая слабая? Почему унижаюсь перед незнакомым человеком? Почему рассказываю ему свою историю, которую он наверняка знает. Иначе не смотрел бы на меня с такой жалостью и…

Не обнимал бы меня.

Сначала я не поняла, откуда взялось тепло, согревающее мою тело, но через пару секунд в ноздри проникает аромат его одеколона. Он вкусный. Единственный в своём роде. Смесь дорого аромата модного дома и запаха тела. Кажется, немного пахнет сигаретами. Он курит? Вряд ли. Иначе Рамильда Псаровски обязательно обсудила с девочками красоту дыма, выходящего из полных смуглых губ профессора.

– Если тебе до сих пор трудно, могу посоветовать отличного психолога.

– Спасибо, но не стоит.

На самом деле, мне не помешала бы помощь, и я бы хотела с кем-то поговорить, поделиться, позволить покопаться в своей голове. Только мамина подруга отказалась со мной работать по ее просьбе и запросила большую сумму за сеанс. А на другого психолога у меня банально нет денег. Возможно, когда начнутся мои смены в кофейне около университета, тогда появится небольшая сумма на пару сеансов в месяц.

– Или… если есть желание, можешь звонить мне в любой момент. Это никак не повлияет на мое преподавательское отношение к тебе.

– Тогда зачем вы попросили меня сделать доклад? Вы пытались выжить меня из колледжа.

– Ректор сказал, что ты проявила невероятную активность в выпускном классе. Он сделал ставку на тебя, как на стипендиатке. Это не связанно с моей предвзятостью и с нашим прошлым. На твое выступление придут влиятельные люди из киноиндустрии. У вас больше шансов проявить себя, чем у других. Если хорошо подготовишься, возможно, в следующем году будешь практиковаться во время съемочного процесса.

В какой-то момент моя слабость и отчаяние уходят. Они превращаются в пыль. В ничто. Боль прошлого отступает после новости профессора. Моя обида на него, чувство несправедливости уходят на второй план. Я словно смотрю на него другими глазами, замечаю другой отблеск в золотистых глазах. В них отсутствует чрезмерная строгость, но серьезность никуда не делась.

Профессор отходит от меня на шаг, однако буря эмоций в моей душе не утихает. Не могу отделаться от ощущения, что мне говорят неправду. Практика на съемках. Это может быть павильон или целый объект.

Для девчонки из Колорадо это невероятный шанс. Шанс вживую наблюдать за съемочным процессом сразу после первого курса. Обычно на съемки пускали только после второго курса и то после подписания договора с кинокомпаниями, а тут…

– Это такой шанс!

– Воспользуйся им. Справочные материалы для доклада я предоставил.

По идее я должна испытывать превосходство и уверенность в собственной правоте. Однако в груди колышется тот же страх, что и у него в машине. Удивление. Я представляла колледж Уилок Браун элитным заведением для избранных или для детей состоятельных родителей. Здесь не преподают профессоры-извращенцы, которым необходимо утолить потребность в женском теле прямо на парковке. Здесь все ходят по струнке, интересуются своей будущей профессией, работают, не покладая рук ради своего будущего.

И все зеленые. Во всех смыслах.

Сколько стереотипов сломались на моих глазах за эти пару недель…

– Если у тебя нет вопросов, мисс Райт, можешь идти.

– Есть, – вырывается с губ раньше, чем я успеваю подумать о вопросе. – Там, в машине, с вами была жена?

– Нет, не жена.

Неужели…

– Вы говорили, что не крутите со студентками.

– Так и есть, не кручу.

– Тогда…

– Мы все не ангелы, Микелла, – перебивает меня профессор Миллер. – Я имею право грешить, как и любой человек.

– Мой грех лишил меня семьи и спокойствия.

– Возможно, другой грех откроет глаза на прекрасную жизнь и освободит тебя.

Он смахивается большим пальцем слезу с моих глаз. Окутывает чуть шершавыми ладонями мое лицо. В этот момент мне становится так тепло. Так спокойно. Никогда не ощущала ничего подобного. Ничего роднее и естественнее этих действий. Правильнее. Будто мне снова подарили родительское тепло, которого лишили год назад.

Если бы я знала, насколько мои чувства обманчивы.

Тут же жалею, что спросила о той девушке из машины. Это личное. Не мое. Тем более я давно хотела забыть об этом и, как сказал профессор Миллер, не оглядываться назад.

– Не переживай, – прерывает мои размышления профессор, – я никому не скажу о твоем прошлом.

– И я не скажу о вашем прошлом, профессор. Мне нужна стипендия в Уилок Браун.

Он улыбается, чуть приподняв уголки губ. Не победно, как раньше, не хитро, когда он попросил меня сделать доклад при всех студентах на лекции. Скорее успокаивающе. Его пальцы все еще на моем лице. Они не отпускают меня. Профессор не отпускает.

Он слишком близко.

Я разглядываю его.

Замечаю маленькие, едва видные на темной коже морщинки под глазами. Небольшое углубление в носогубных складках. Маленькие золотистые лучики, выстреливающие из зрачка к окружности радужки. И губы. Полные, налитые. Коричнево-розоватые.

Боже…

– Кстати, – профессор резко отходит к столу и разрывает наваждение, – у тебя «А+». Идеальный тест.

– С-спасибо.

Нас больше ничто не держит рядом. Я забираю рюкзак и выбегаю из аудитории полностью опустошенной. В голове роется так много вопросов. И один из них:

Что это было?

Но найти ответ на него не удается. Мысли в голове разбросаны по разным отделам, как пазл, который нужно собрать. Но на это потребуется время, прежде чем картина встанет перед моими глазами.

– Какая хитрая! – летит мне в спину от… черт! Опять она здесь!

– Почему хитрая? – удивленно спрашиваю я у Рамильды, повернувшись к ней. Ее коричнево-рыжие брови сведены на переносице, а полные красные губы сомкнуты. Ощущение, что она сейчас их прокусит от злости на… на меня? Но за что.

– Профессор Миллер ни разу не давал задания индивидуально. Он распределял силы поровну, уделял внимание каждой из нас. Чем ты заслужила его почести?

– Написание доклада разве почесть?

– Ещё какая! Ты отняла время у нас, отняла силы. Знаешь, сколько я готовлюсь к семинарам, чтобы он обратил на меня внимания! Вон, в порядок себя привожу, доказываю, что мозги в голове есть, а ты…

– Просто зажми его в машине и дело с концом, – парирую я и покидаю коридор. На улице ужасно жарко, особенно в кардигане, а я не могу его снять. Непозволительно. Рукав три четверти, он в любой момент может задраться.

Но лучше купаться в жаре, нежели слышать презрение одной наглой полячки.

Я тоже стараюсь, но не ради профессора, а ради себя. Я люблю искусство, люблю кино. Люблю историю.

Когда отхожу подальше от кабинета, останавливаюсь в попытке отдышаться и глотнуть немного воздуха. Разворачиваюсь. Цепкий взгляд преследует меня, цепляется за форму. Он стоит возле дверей своей аудитории, скрестив руки на груди. Рукава рубашки закатаны, обнажая крепкие предплечья, взгляд такой же строгий, внимательный. Он будто говорит: «Это ничего не значит», а я отвечаю: «О’кей».