- -
- 100%
- +
– И вам не хворать, – ответил старый обходчик.
* * *– Рассказывайте, – велел Иванов Иван Иванович Фрумкину, – итак, начнем по порядку, с чем пожаловали?
Стремление быстрей оказаться в комнате отдела доставки куда-то сразу улетучилось, и появилось нехорошее ощущение допроса… Фрумкин уже начал жалеть не только о том, что он поддался на уговоры Подольского вскрыть письмо, но и о том, что прибежал сюда. Зачем? Да еще умудрился притащить с собой Виктора, да и еще обогнал его на секунду. Фрумкин переминался с ноги на ногу, не решаясь выбрать, с чего же все-таки начать.
– Смелей, смелей, Лев! – подбадривал его Иванов. – Итак, вы вскрыли письмо…
– Откуда вы это знаете?! – выпалил удивленный Фрумкин.
– В противном случае вас бы здесь не было. Да и, по совести сказать, вы его бы сейчас не держали вскрытым в руках. – Приторная улыбка не покидала Иванова, становясь все саркастичней. Он стал напоминать кота, играющего с полумертвой мышкой.
Фрумкин только сейчас обнаружил, что держит в руке открытый конверт.
– Мы… Ну… Ну…
– Может быть, вы попробуете объяснить, гражданин Подольский? – осведомился Иванов, приблизившись к парочке.
Подольский, бледный как полотно, тоже не мог вымолвить ни слова.
– Чего же вы, господа, молчите?
– Товарищи… – рефлекторно сорвалось с губ Фрумкина.
– Тем более. Что же вы, товарищ Фрумкин, молчите? Сделали дело, будьте так любезны, объяснитесь теперь. Зачем, почему, по какому праву?
– Мы… мы… – снова начал мямлить почтальон.
– Смелей, смелей! – подстегивал Иванов, – выкладывайте. Теперь уж поздно что-либо менять.
– Мы встретились, и Виктор предложил мне помощь. Вы ведь не сказали, куда мне отнести письмо.
– Ошибаетесь. Я вам четко велел отнести его на другой конец города.
– Да, но вы не назвали адрес. И… чтобы… узнать, мы вскрыли письмо… А там…
– И что там?
– А там только слова: «Я В ПУТИ».
– Так… понятно, – тихо сказал Иванов, – продолжайте.
– И вот я пришел сюда.
– Все понятно. Все понятно, – нахмурился Иванов, точно доктор, неожиданно нашедший у больного признаки тяжелой болезни. Однако Фрумкина не покидало ощущение, что все эмоции у Ивана Ивановича – деланные, что на самом деле то, как он думает, как говорит и как ведет себя, – вещи разные и никак друг от друга не зависящие. Чему он улыбался? Разве так стал бы вести себя человек, узнавший, что его письмо вскрыли? Нет, конечно, нет. Все ненастоящее, все поддельное. Везде ложь, чья-то придурь, обман, пошлая фантазия. Фрумкин совсем ничего не хотел, – ни относить письмо, ни встречаться сегодня с Подольским. Не хотел вскрывать конверт, не хотел бежать, не хотел сейчас чувствовать себя униженным перед этим фальшивым человеком. Но и уйти тоже не мог. Где-то на уровне подсознания он понял, что ему никуда не деться. Только сейчас, так поздно, понял, что обречен! Сердце сжали тиски холода, дрожь опять пробила все тело.
– Мне все с вами ясно. С вами обоими, граждане товарищи Фрумкин и Подольский, – заключил Иванов тоном классного руководителя, выслушавшего отчет нашкодивших учеников.
– А-а-а. А откуда вы знаете мою фамилию? – наконец подал голос Виктор.
– Так уж приходится… все про всех знать…
– Вы что, работаете в органах?… – несмело предположил Подольский.
– Гм… Об этом никогда не задумывался. – Иванов поднял вверх тонкую черную бровь. – Хотя в каком-то смысле вы правы. В органах. Правда, смотря в каких. Но это уже детали. Не правда ли, господа? Ах, простите, оговорился. Товарищи… Ну, так что же мне с вами делать прикажете?
– Ну, я могу пойти, – снова подал голос Подольский, – мне на работу надо.
– Значит, как письма чужие вскрывать, вам на работу не надо?! – рявкнул на него делано рассерженный Иванов, приведя Виктора в совсем безысходное и отчаянное состояние.
– Мы хотели как лучше… – пролепетал в свою защиту Подольский.
– Ага, и сделали это из чистого альтруизма, а не в целях удовлетворения своего любопытства, – закончил за него Иванов. – И вообще, вы никогда ничего предосудительного не делали, чисты как ангелы. Оба. Так я должен вас понимать?
– Да, – кротко согласился Подольский, почему-то совсем не поняв иронии. Это показалось очень странным Фрумкину и раздосадовало его значительно.
– Как же, верь вам! – сказал Иванов. – Впрочем, общая картина мне вполне ясна. Вопросов больше не имею… Так, – Иванов посмотрел на часы, – мне надо ненадолго отлучиться. Ведите себя тихо и спокойно. Ко мне еще могут прийти гости. Вы знаете, как принимать гостей? Уверен, знаете. Предложите сесть. Налейте чайку… А чайник у вас есть? Ах да, вот и чайник. В общем, действуйте по обстановке.
* * *Иван Иванович вышел через проходную, по дороге подмигнув вахтеру дяде Васе и небрежно бросив через плечо:
– Если ко мне будут гости, направляйте в отдел доставки.
Дядя Ваня, высунувшийся из окошечка насколько позволяла рама, только проводил долгим взглядом непрошеного, но властного гостя и прошептал: «Слушаюсь…» Когда дверь за Ивановым уже захлопнулась и вахтер вновь небрежно развалился в своем просиженном кресле, в его ушах прогремело: «Не подведи меня, дядя Ваня!» Вахтер подскочил чуть не до потолка, потом осенил себя крестным знамением и подумал, мол, мало ли что привидится? Но все же огляделся по сторонам. Вдруг – чего?
Иван Иванович тем временем направлялся прямиком в городской парк, где на эстраде в это время репетировал духовой оркестр. Трубачи, тромбонисты и валторнисты, раздувая, как лягушки, щеки, издавали громкие резкие звуки, слышались высвистывания флейты и кларнета, толстый человек в косоворотке задавал тарелками ритм, еще один бил в большой барабан. Дирижер (он же конферансье, распорядитель, бухгалтер и прочая, прочая, прочая) яростно рассекал еще не до конца прогревшийся утренний майский воздух руками. Когда закончилась партия, Иванов, одиноко сидящий на одной из многочисленных скамеек для зрителей, громко зааплодировал, чем вызвал улыбки благодарности у всех музыкантов без исключения. Некоторые из них даже раскланялись единственному благодарному слушателю.
Иванов призывно помахал рукой дирижеру, который тут же послушался и сбежал со сцены. Иванов поднялся с лавочки и пошел к нему навстречу.
– Здравствуйте. – Иванов протянул дирижеру руку.
– Очень приятно, – дирижер принял обеими ладонями руку Иванова и быстро ее потряс, – вам нравится хорошая музыка?
– О, я в некотором смысле меломан.
– Очень, очень приятно встретить знающего человека, а то, понимаете, в наше время редко встретишь… истинных ценителей, – улыбнулся дирижер.
– У меня к вам предложение, – Иванов сразу перешел к делу, – возможно, скоро мне могут понадобиться услуги вашего оркестра.
– Правда? – чуть было не выдал своего удивления дирижер, но вовремя спохватился, взял себя в руки и продолжил уже совсем другим тоном: – К сожалению, в ближайшее время у нас очень плотный график репетиций… и выступлений. Особенно по вечерам… – Конечно, в этом месте пришлось соврать, так как единственное выступление, да и то на похоронах, было запланировано только на послезавтра, на утро.
– Неужели, – огорчился Иванов, – а сколько стоит ваше выступление?
– Ну, на ближайшее время почти все билеты распроданы… Они очень дорогие… В общем… – Далее дирижер, он же конферансье, он же бухгалтер, прошептал на ухо Иванову сумму, превышающую ровно в два раза ту, которую оркестр мог бы получить в лучшем случае, если бы и вправду выступал каждый день (честно говоря, оркестру везло, если он давал большое представление раз в месяц, а то и в два).
Иванов поднял правую бровь вверх и кивком дал понять, что согласен.
– Мы берем, знаете ли, аванс… – продолжил конферансье, – в размере…
– Не надо никаких авансов, вот вам деньги. – Иванов тут же извлек из кармана пиджака деньги и отсчитал всю сумму, озвученную дирижером, до копейки. Даже накинул чуть-чуть сверху, задержав последнюю купюру в руке. – Только чтобы были все в сборе, не подведите меня.
– Как можно-с. Не подведем, – заверил дирижер.
Иванов энергичным движением снова пожал руку дирижеру, кивнул застывшему на сцене оркестру, быстро развернулся и пошел прочь.
– А где будет выступление? – опомнившись, прокричал ему вслед дирижер.
– Завтра все и узнаете, – долетел ответ, так что его расслышали все члены оркестра.
* * *Иванов шел обратно к почтамту, выбрав на этот раз другой, более длинный путь. Возле коммерческого ларька он остановился, чтобы послушать болтовню двух девушек.
– Лиза, представляешь, я вчера отхватила такое клевое платье… Приталенное, с бретельками…
– В самом деле? А мне Вовка подарил духи… французские.
– «Лакост»?
– Не-е-а, лучше. «Ша-нель», – по слогам, с расстановкой произнесла девица.
– Повезло. Хотя мой тоже в прошлом месяце духи дарил.
– А я всю зиму своего просила новую дубленку… Ты представляешь, что он мне сказал… Ты, мол, еще старую не износила.
– А я своего никак на туфли новые развести не могу, и так и сяк его уговаривала… и в обморок падала…
– Вот тебе и любовь.
– Не говори.
Девушки стояли возле ларька, курили сигареты, выдувая дым в сторону, точно два паровоза перед тем, как тронуться со станции.
– Ой!
– Это нам?!
Иванов стоял перед ними, протягивая каждой по букету цветов.
– Спасибо…
– Позвольте представиться – Иван Иванович. – Сейчас Иванов был сама галантность.
– А меня зовут Лиза.
– А меня – Настя.
– Очень, очень приятно. – Иванов и той и другой широко улыбнулся, задержав свое лицо на каждой из них. – Разрешите вас пригласить на вечер?
– Нас?! – Одна изумилась, а другая, пихая подругу в бок, тут же сказала:
– Мы согласны!
– Сегодня вечером ожидается отличная вечеринка, обязательно приходите. – И Иванов упорхнул, точно бабочка, а девушки еще долго провожали его взглядом.
– Ой, а где? – спохватилась Лиза, а может быть, Настя. – Молодой человек!
Иванов обернулся и крикнул:
– Только обязательно приходите-е-е!!!
Он шел по бульвару, потом по оживленной улице, потом вдоль шоссе. Вокруг сновали люди, одни шли на работу, другие на учебу, третьи спешили по каким-то своим делам. Немало граждан столпилось перед небольшой будкой со странной надписью, расцвеченной пестрыми красными мазками, поставленной буквально на прошлой неделе.
– Что это за слово-то такое непонятное? – спрашивали граждане друг друга, но ответа дать никто не мог.
– Надо глянуть в словаре Ожегова или Даля, – предложил какой-то умник.
– Нет, – нашелся кто-то, – это ж не по-нашенски, в этих словарях его не будет.
– А для чего будку-то вообще поставили?
– Кто их знает… веяния…
– Власти опять чудят!
– Здесь вроде как щелочка, чтобы деньги просовывать! – констатировал какой-то любопытный.
– Ага, попробуй – просунь, и плакали твои денежки. Вся получка!
– Да, от них добра не жди…
– Было б что хорошее, в газете б написали, – предположил какой-то знаток, потрясая воблой, завернутой в газету «Муниципальный вестник».
Иван Иванович от души рассмеялся. Смех пронесся над толпой, и граждане, отвлекшись от изучения предмета, обратили внимание на Иванова.
– Что ж вы смеетесь, гражданин?
– Просто смешно! Ух-ух-ух, – ухохатывался Иванов практически до слез. Но народу было не до смеха, собравшиеся заподозрили, что смеются в том числе и над ними.
– Эй, ну ты, хватит ржать, – выкрикнул какой-то детина. – Можно подумать, ты знаешь, что здесь написано?!
– Знать – не знаю, но некоторое представление имею. – С этими словами Иванов, раздвинув толпу, пробрался к аппарату и кинул в щелочку мелочь. Будка с непонятной надписью словно ожила, заставив до этого тесное кольцо толпы отступить на пару шагов. Потом аппарат крякнул, и откуда-то сбоку появилась бутылочка с темной жидкостью. Иванов ловко подхватил ее и предложил человеку из толпы, стоявшему ближе всех к нему. Человек замотал головой и предпочел зарыться поглубже в плотные ряды сограждан.
– Ну, кто смелый? – обратился Иванов к народу.
Кольцо расступилось еще шире, кто-то даже старался ретироваться. Но подходили другие прохожие, потому круговорот любопытных был практически постоянным.
– Что, нет желающих? – удивился Иван Иванович, отвинтил пробку и хлебнул напиток из горлышка. Из бутылки в рот Иванову дружно побежали пузырьки вместе с коричневато-прозрачной жидкостью. Продемонстрировав таким образом безвредность напитка, Иван Иванович снова обратился к народу с предложением его попробовать. На этот раз вызвалось несколько смельчаков, которые, отхлебнув и поначалу скривившись, распробовав, дружно одобрили доселе неизвестную жидкость. Какой-то старичок даже поблагодарил Иванова, сказав: «Спасибо тебе на добром слове, мил-человек, а то всю неделю аппарат без толку стоял, только вчера его заметили, но ты первый, кто попробовать решился». «Да, вижу смелый у вас в городе народ!» – ответил старику Иванов. «Осмотрительный», – деликатно поправил Ивана Ивановича старичок.
Тем временем по толпе разносились одобрительные возгласы, к щелочке для денег образовалась заметная очередь, начались переругивания, грозившие быстро перерасти в рукоприкладство из-за спорных вопросов, кто кидал денежку и кому сейчас по очереди полагается ловить бутылочку. Иванов подмигнул старичку и пригласил всех собравшихся явиться на Главпочтамт, где будут «хлеб и зрелища». Толпа тут же перестала переругиваться, и посыпались вопросы: «а что именно там будет», «а когда», «а что взять с собой», «а чем кормить будут», но Иванов лишь церемонно раскланялся и удалился. Споры же вокруг забавного устройства разгорелись с новой силой.
* * *Иванов шел по весеннему городу, прислушиваясь везде и всюду к обрывкам разговоров и что-то записывая в небольшом блокнотике, извлеченном из внутреннего кармана пиджака. Иногда он бормотал про себя: «Этих на три сорок. Этих на три сорок пять. Этих на три пятьдесят. Нет. Уже занято, значит, на три пятьдесят пять. Если дальше так пойдет, придется уплотнять график».
Проходя вдоль раскрытых окон первых этажей, он также прислушивался к обрывкам фраз:
– Где ползарплаты?! Где, я тебя спрашиваю? Что язык проглотил? Опять вчера с друзьями гуляли?
Иванов незамедлительно зафиксировал в блокноте: «Петрова Любовь Михайловна, на 17.25».
Или:
– Ну сколько можно, я с тобой и так и эдак, а ты опять за свое!
Иванов писал: «Куприянов Никита Осипович, на 17.30».
Или:
– Двойка? Двойка?! Ты хочешь извести свою мать!!! Нет, вы посмотрите на него! Я для него наизнанку выворачиваюсь, а он со мной так! Как не стыдно! Позор!!!
Иванов: «Борисова Анна Глебовна, на 17.35».
Или:
– Дорогой, давай я тебе супчика налью.
– Спасибо, не сейчас.
– Я котлетки пожарила.
– Очень хорошо. Я попозже…
– Ну, отвлекись хоть на минутку, я хочу с тобой поговорить.
– Не мешай, я скоро.
– Любимый, ну удели мне чуточку внимания!
– Дорогая, не видишь, я сейчас занят… вывожу новую формулу… супчик, котлетки потом.
– Ну, ты же видишь, мне так не хватает твоего внимания…
– Подожди, не приставай…
Иванов почесал в затылке. «Да-а. Этих-то куда девать? А, ладно, потом разберемся. На 17.40. Нет, здесь уже занято дворником с улицы Пятидесятилетия Октября, ага, есть окно в 18.15».
Или:
– Ты зачем это сделал?
– Я нечаянно…
– Да ты хоть знаешь, супостат, если пять пустых бутылок пива сдать, можно купить одну полную!
– Знаю я, знаю… Выпала просто. Разбилась.
– Нет, ничего ты не знаешь, скотина. Вот я тебя сейчас научу, как надо с бутылками обращаться! (Далее – увесистая затрещина.)
– Ой, не надо!
Иванов написал: «Кузьма Пивоваров и Егор Разволяев. 19.25». И в скобочках, чтобы не забыть: «Пьянство, сквернословие, побои…»
Пока Иванов, проходя мимо одного из окон, фиксировал в блокноте важную информацию, он вдруг неожиданно для себя почувствовал, что в одной из квартир не происходит ничего. Вот так вот. Пусто. Очень любопытно! Иванов вытянул шею на полметра, что не потребовало от него сколько-нибудь заметных усилий, и заглянул в окно. Свет падал на большой письменный стол с разбросанными на нем разными бумагами. На листах коряво, от руки, было выведено по нескольку строчек. Большинство бумаг начаты, но явно не закончены, а сами они либо смяты и скомканы, либо с перечеркнутым текстом. За столом сидел человек в халате и домашних тапочках. Иванов мельком глянул в записи и ухватил несколько фраз, которых было вполне достаточно для того, чтобы уяснить суть того, что человек пытался отразить на бумаге: «…вышеупомянутый гражданин неоднократно был замечен в подозрительной компании… разговоры (частично) записаны на пленку».
И Иванов снова принялся строчить в своем блокнотике.
В следующем окне он расслышал любопытный диалог:
– А здорово было бы, Борисыч, согласись, если бы сделался в каком-нибудь отдельном взятом обменнике курс доллара раза в два пониже. Вот я бы развернулся!
– Ну, хоть на полчасика.
– Да мне, пожалуй, и пяти минут хватило бы.
– Мечтать не вредно…
«Так. Кривуля Алексей Евграфович и Миронов Игорь Борисович, оба на 19.40. Если так дальше пойдет, без помощников не обойтись», – удрученно подумал Иванов. Хотя вместе работать веселее. Иванов вообще больше любил массовые акции, чем индивидуальную работу.
Здесь все шло, одно к одному… Правда, надо было подумать и о другом – скоро Главпочтамт перестанет всех вмещать. «Надо раздобыть помещение побольше. Не поговорить ли с начальником городского спортивного комплекса?»
* * *Архивариус Алексей проснулся в это утро совершенно разбитым, будто и не спал вовсе. На работу идти не хотелось, что случалось не так часто, поскольку график работы у него был до известной степени плавающим. Проснувшись по будильнику в девять часов, Алексей толком не мог ни окончательно проснуться, ни снова заснуть. Позвонить директору, сказаться больным? Взять отгул? Зачем? Какой смысл? Право, отгул лучше брать, когда здоров и весел, чтобы с толком провести день. Накинув халат, он прошлепал на кухню в тапках и сварил себе кофе. Голова сразу прояснилась, спать расхотелось, глаза широко раскрылись, зато появилось смутное ощущение тревоги или даже страха. Алексей проверил стойку с газом, зашел в туалет, в ванную, принюхался – может, пожар. Нет, ничего вроде. Тогда он нехотя оделся и вышел во двор. Сделав несколько шагов в направлении музея, остановился с острым чувством того, что ему туда не надо. Нет. Не сейчас. Не сегодня. А куда тогда идти? На почту! Как же, конечно, на почту! Куда еще можно отправиться с утра, как не на почту? Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Алексей уверенно зашагал к Главпочтамту и уже по пути понял, а потом и вовсе уверился, что поступил совершенно правильно. Непонятно только, что именно его туда так тянуло? На проходной он почему-то, сам того не желая, спросил:
– Иван Иванович у себя?
– Вам по коридору направо, потом налево и прямо, там увидите, – ответил вахтер.
Архивариус уверенно зашагал в указанном направлении. Остановился рядом с дверью, на которой в потемках различил табличку с надписью «Отдел доставки». Тихонько постучался. В глубине комнаты раздался голос:
– Кто там?
– Алексей. Архивариус.
– Кто-кто? Входите!
Алексей вошел в кабинет и встал почти на пороге, переминаясь с ноги на ногу. В кабинете находились два человека практически ничем не примечательной наружности. Один одет более солидно, другой – в форменном пальто почтового служащего.
– Ивана Ивановича можно?
Тот, кто был одет в почтовую форму, спросил:
– А вам он по какому вопросу? Вас что, вызывали?
Архивариус не знал, что сказать, тем более, как он теперь понимал, Ивана Ивановича в комнате не было, а разговаривать с кем-либо другим ему совсем не хотелось.
– Он не говорил, когда будет?
– Нет, – ответил теперь тот, который был одет более солидно.
– Ну, тогда я здесь подожду? – робко спросил Алексей.
– Пожалуйста, – небрежно ответил почтовый служащий.
Алексей сел на стул. Сначала ничего не происходило. Потом два человека, похоже, вовсе перестали обращать внимание на то, что они не одни, и, начисто забыв про него, вели себя так, будто в помещении, кроме них, никого нет.
– Чего будем делать? – спросил тот, что посолидней.
– Не знаю… Что мы наделали… почему, зачем прибежали сюда?
– Вот и я не понимаю. Какого лешего нас сюда понесло?
Может, пойдем отсюда подобру-поздорову…
– Вот так возьмем и уйдем?
– Да, а что?
– Ну, Виктор, давай попробуем.
Они подошли к двери, почтовый служащий толкнул ее плечом. Дверь не поддалась.
– Эй, ты чего, дверь запер? – обратился он к Алексею.
Архивариус отрицательно помотал головой и для пущей убедительности уточнил:
– Не запирал. Да и как я могу, у меня же ключей нет.
Тот, которого звали Виктор, тоже попробовал открыть дверь, но с тем же успехом, что и почтовый.
– Лёва, а если вместе навалиться?
Почтовый пришел на помощь Виктору, но и у них двоих ничего не получилось.
– А она как будто и не заперта вовсе.
– Чертовщина какая-то… – резюмировал Виктор. – Но линять нам отсюда надо точно. Давай через окно попробуем. Пока Иванов не пришел. Это же первый этаж?
– Конечно, первый, – подтвердил Лев.
– Тогда годится. – И Виктор направился к окну, Лев – за ним, но почти сразу остановился.
– Кстати, а ты зачем сюда пришел? – вспомнил он опять о существовании архивариуса.
– Не знаю… На прием… – неуверенно пролепетал Алексей.
– Странно. Но вообще-то, шел бы ты лучше отсюда подобру-поздорову, – посоветовал Виктор, – хотя как знаешь, – и махнул рукой. Кто он такой, этот Алексей, чтобы давать ему советы и вообще проявлять заботу. Ведь не друг же и не сослуживец. Да, живут они в одном городе, но и что с того?
…Они подошли к окну и без труда распахнули раму. Вскарабкались на подоконник, подбадривая и помогая друг другу. Приготовились прыгать, посмотрели вниз, вычисляя, куда лучше приземлиться, или, точнее, рассчитывая траекторию прыжка, чтобы не угодить в полураскрытый канализационный люк.
Виктор Подольский стоял на самой кромке подоконника, уже занеся ногу для прыжка. Вдруг он увидел, что, вместо пробивающейся к солнцу сквозь окурки, бумажные обрывки и старый чай (который Фрумкин почему-то всегда выбрасывал в окно, приговаривая «для удобрения») майской травы, перед его глазами простирается бесконечная пропасть, а они с Лёвой возносятся все выше и выше, точно на скоростном лифте. Под ними с ураганной быстротой высился этаж за этажом – окно, промежуток стены, снова окно, снова стена и так далее. И вот они уже взмыли на небывалую высоту, Подольский даже и не думал, что такая вообще существует. Ветер, гуляющий за окном, обдувал их со всех сторон, бил в лицо и трепал волосы. Они стояли на маленьком спасительном подоконнике точно на краю скалы, готовые рухнуть вниз, устремившись прямо в пропасть. И разбиться, конечно, насмерть, если во время полета не остановится сердце и они не шлепнутся на майскую травку уже холодными трупами. Виктора зашатало: он и меньшей высоты боялся как огня. Бухгалтер ухватился за Фрумкина, который сам был не в лучшем положении: бледный, глаза вытаращены, распростертые для равновесия руки… Взгляд, словно магнитом, был прикован к тому, что творится внизу, к пропасти под ним, которая постоянно увеличивалась и расширялась.
– Лёва…
– Виктор…
Ветер на секунду притих, но тут же обрушился на беглецов с новой силой. Подольский, с трудом удерживая равновесие и балансируя как акробат, слишком накренился вперед, но успел схватиться за Фрумкина обеими руками. Тот от неожиданности оступился, и… Пропасть внезапно приблизилась, они рухнули…
Звук резко распахнувшейся двери и звонкое:
– Стоять. Не падать!
Голос Иванова раздался точно выстрел, перекрыв в мгновение все остальные звуки – вой ветра, крик падающих в пропасть Фрумкина и Подольского. Пространство застыло, превратившись для беглецов в жесткую материю. Они замерли на месте в нелепых позах падающих вниз самоубийц. Под ними зияла пропасть, подоконник ушел из-под ног. Они парили в воздухе, но что-то им мешало сорваться и упасть. Иванов приблизился к окну и протянул к ним руку. Фрумкин и Подольский почувствовали, что, хотя их тела совершенно не слушаются головы, они вновь обретают способность стоять на подоконнике, дышать и говорить.
– Значит, бежать вздумали… – Низкий голос Иванова, сковавший точно льдом их душу и сердце, привел беглецов в сущий трепет. – Далеко ли вы собрались, товарищи?
Фрумкин не успел ответить, как дверь комнаты для приема почты отворилась…
* * *Утро Олега Петровича Потапова – начальника отдела доставки – началось гораздо спокойней и размеренней, чем у архивариуса Алексея и, тем более, у Льва Фрумкина и Виктора Подольского. Позавтракав, собравшись и поцеловав на прощание сонную жену, он, как всегда, отправился на службу.