Экипаж лейтенанта Родина

Еще солнце не проблеснуло за горизонтом, а все экипажи уже ждали на своих местах. Боевые машины окутал сырой призрачный туман, кричала тревожно птица в сгоревшей рощице на пригорке, и от этих криков Сане стало не по себе. И как мерзлый туман, заползал куда-то под сердце, в подбрюшье неотвязный страх за свою короткую жизнь, в которой еще ничего не повидал. Но больше всего Сашка боялся неизведанного: смертельной атаки, первого боя, из которого так часто не возвращались молодые пацаны, и, что говорить, из-за своей неопытности, нерасторопности погубившие экипажи.

Под утро Саше приснился сон: железное чудовище, скрежеща гусеницами, крушит его хату, стены рушатся без звука, как будто сделаны из песка, в пылевом облаке все исчезает. Саня видит, как вдруг в этом облаке появляется бабушка Пелагея, она держит за руку братишку. Он хочет крикнуть, чтобы они убегали, спасались, но с ужасом понимает, что не может произнести ни звука. И тогда он машет им рукой, хочет броситься к ним, но его вдруг парализует, и он не может сделать ни шага. Стальная махина заслоняет бабушку и братика и исчезает бесследно в облаке дымы и пыли. Саня идет к этому месту и долго, мучительно ищет их среди развалин. Он кричит, зовет, его голос сорвался, и ему ужасно больно, что он не смог позвать их за собой. Слезы текут, он осязаемо чувствует, как они оставляют дорожки на густом слое пыли на лице…

Да и кто себя уютно чувствует перед атакой? Даже непробиваемый комбриг Чугун, сидя на башне командирского танка, раздавил какой уже по счету окурок о броню, раскрыл планшет и, не глядя, провел, как всегда, ладонью по сложенной карте, как бы передавая свою силу полю боя. На лице, сожженном в танковом бою в Испании, не отразилось ни одно из человеческих чувств. К фашистам были у него давние счеты. В глубинах памяти навсегда зарубцевались и первые победы, и первые поражения 1936 года. А сейчас бригада, по замыслу командования, должна уничтожить танковые подразделения из новых «Тигр I». И по этим же планам, о которых в бригаде никто не знал, в случае прорыва «тигров» ждали тщательно замаскированные батареи истребительно-противотанкового полка со своими 76-мм дивизионными пушками.

Командир роты Бражкин перед атакой мимолетно подумал о том, не зря ли он поставил этого придурочного сорванца Деревянко в лучший взвод роты. Подставит борт, трансмиссию сорвет, дорожку не почует, погубит Родина и весь экипаж… По опыту знал, что первые минуты встречного боя, перехваченная инициатива значат многое. А Родин в случае гибели командира роты должен замещать его. А двоим погибать… Совсем непродуктивные мысли лезли в голову. А бой тяжелый будет, и по карте местности он прикинул, где немчуру можно перехитрить и выйти во фланг, где в овражке подсунуться. Вот только вопрос, кто раньше на выгодные позиции выйдет, железный кукиш сунет под нос и скомандует: «Бронебойным!» А главная задача, цель атаки – овладеть селом Егорычи. От села только название осталось: прошлась по нему в обе стороны война огненным катком.

У командира взвода до начала атаки мысли одни и те же: «Как начнется бой? Не ждут ли их закопанные “тигры” за холмом или у рощи? И сколько их навалится? Не подведет ли в бою Деревянко? Может, Сидорского посадить на его место? Не выход… Учат в бою». Родин сцепил пальцы рук, чтобы унять дрожь.

Самое муторное время, время ожидания, гонишь мысли о смерти, о том, кто сгорит сегодня и не вернется…

Сидорский как всегда перед атакой достал из кармана сухарь, с хрустом в сырой тишине стал его грызть.

– Хрустишь так, что фрицы услышат! – заметил Руслик, он свернул самокрутку и сосредоточенно затягивался махрой.

– И вечный жор, покой нам только снится, – произнес мрачно Иван.

Сидорский доел сухарь, стряхнул крошки с ладоней и внес рациональное предложение:

– А не приговорить ли нам НЗ? А, командир?

В воцарившейся тишине было слышно, как жужжит поздняя осенняя муха, видно, почуявшая возможность получить свой кусок НЗ.

– А приказ, который запрещает брать без особого на то разрешения? – ответил Родин.

– В нашем народе есть мудрые слова: «Не оставляй на завтра то, что можно съесть сегодня!» – поддержал идею Руслик.

Воодушевившись, Сидорский задал решающий вопрос:

– А наш юный член экипажа поддерживает продуктивное, а вернее скажем, продуктовое предложение?

– Не могу отрываться от экипажа, – отозвался Деревянко. – Тем более, мой юный дикорастущий организм почему-то все время хочет кушать.

Сидорский, вдохновленный само собой разумевшейся поддержкой коллектива, продолжил:

– Командир, экипаж не против. Я бы даже сказал, выразил единодушную поддержку идее, выдвинутой из глубины народной массой…

Иван перебил:

– Сидорский, ну ты разошелся, прямо, как замполит… Хлебом не корми, дай потрепаться.

– Командир, открываем? – Руслик держал в руках два пакета.

Родин махнул рукой:

– Давай…

– Ура командиру! – выразил общий восторг Кирилл, тут же вытянул из-за голенища свой финский нож и вскрыл две банки с тушенкой. А Баграев раздал вытащенные сухари.

Через минут пять пустые банки, как отстрелянные гильзы снарядов, вылетели наружу, НЗ подействовало благотворно и успокаивающе.

И вот наконец-то в наушниках танкошлема Ивана Родина засвербил с хрипотцой голос Чугуна: «Я “Волга”, я “Волга”! Внимание всем: “Заря”! “Заря”!» Это позывной сигнал к атаке. Иван переключает тангенту внутренней связи, слышно или нет, надежный дубляж команды – сапогом слегка по голове рядовому Деревянко, это сигнал «Вперед!». Механик-водитель, поерзав, трогает танк с места, двигатель ревет, переключая передачи, набирает скорость. Саня чувствует, что страх ушел, остался холодный расчет. За бортом изрытая гусеницами, изувеченная воронками земля с пожухлой, местами выжженной травой.

Иван смотрит в перископ: впереди тот самый холм. Что за ним ждет, болванка прямой наводкой от фашиста или скоротечная дуэль? Три танка его взвода на предельной скорости, с надрывом дизелей влетают на гребень холма. Русская равнина открывается до горизонта: слева неровная синева кромки хвойного и березового леса, где-то очень далеко дым пожарищ, горят деревни, а прямо в двух километрах – село Егорычи. А по правой стороне на холме березовая роща, одинокая и беззащитная, порывы ветра раскачивают ветви.

…И образ Ольги померк, будто и не было мимолётного безумства; а на том месте, где Иван собирал букет, остались только шрамы от танковых траков.

Радист-пулемётчик Руслан на приеме радиостанции. Врага видит через прицельное отверстие диаметром с указательный палец, и летает в нем то земля, то небо. Поэтому из пулемета стреляет, когда танк замирает на месте или для общего поражающего эффекта.

У командира в танке обзор лучше прямо по курсу и влево, там его и цели. Правое плечо упирается в казенник пушки, левое – в броню башни. Левая рука – на механизме подъема орудия, правая – на рукоятке поворота башни. У башнера Сидорского в панораме обзор правого сектора, он высматривает цели справа по курсу движения и тут же докладывает командиру.

Потому что если его антипод «коллега»-заряжающий или наводчик из «тигра» заметят его раньше, то шансов на победу у немцев будет на порядок больше.

Сидорский орет в ТПУ что есть сил, сквозь грохот ясно:

– Командир, справа у рощи 800 метров – «тигр»!

– Понял!

Саня без команды рванул рычаг, отвернув правый борт и развернувшись лобовой броней. И тут ясно и четко, до мельчайших деталей, и время будто замедлило ход, он увидел, как «тигр» на опушке рощи начал «крестить», сначала стволом пошел горизонтально… Вспомнилось услышанное от списанного по тяжелому ранению танкиста: «Пока “крестит” стволом горизонтально, ты ещё можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально – лучше выпрыгивай! Сгоришь!» А ствол «тигра» уже пошел вниз, завершая «крещение», и Деревянко, чуя, что проваливается душа куда-то очень глубоко, рванул наугад левее. Вспышка, орудие «тигра» выплевывает снаряд, страшной силы удар рикошетом уходит в сторону. Железный звон в ушах, отлетевшая от брони окалина впивается в лицо, скрипит на зубах.

«Живы!» – понимает Саня.

А вот и, кажись, ровный участок на поле, и чего медлишь, командир!

Но Родин знает, чует правила дуэли. Удар ногой в спину механику-водителя – «Стой!», кричит в переговорное устройство: «Короткая!» Заряжающему: «Бронебойный!»

Вот тут ровно без бугров и ям, Саня резко тормозит, останавливает машину, кричит: «Дорожка!»

Сидорский досылает снаряд в казенник, орет сквозь грохот двигателя и лязг затвора: «Бронебойным готово!»

Танк, остановившись, еще какое-то время раскачивается, как огромное пресс-папье. Теперь все в руках командира, правая его рука вращает поворотный механизм башни, совмещает прицельную марку с целью по направлению. Левая рука крутит механизм подъема орудия, совмещая марку по дальности. Напряжение превыше всех сил, каково сидеть в неподвижном танке, сам лучшая цель! Пот градом, все мокрые, как в парилке. Командир, что же медлишь?!

«Выстрел!» – кричит Родин и нажимает педаль спуска орудия. Грохот, лязг затвора. Саня видит вспышку, снаряд попадает в гусеницу «тигра», она сползает и танк разворачивается бортом.

– Добавим, мужики! – кричит командир.

Считанные секунды, чтобы добить врага. И все повторяется, будто ускоренно, а может, и на самом деле так. Деревянко кричит «дорожка», Сидорский – «бронебойным готово», а Родин сочно и крепко влепляет в борт снаряд. «Тигр» загорается, танк никто не покидает, видно, весь экипаж погиб (сдетонировал боекомплект) или в глубокой контузии.

Пороховые газы разъедают глаза. Вентилятор в башне сам задыхается, не в силах выдувать их из танка. Киря хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, через люк выкидывает наружу. У него незаживающие обожженные ладони.

Деревянко тут же срывает боевую машину с места.

Но бой только начинается, втягиваясь в свою неизведанную, тайную фазу, когда силы сторон неизвестны противникам и замыслы могут быть лишь предугаданы, а до кульминационной точки в танковых дуэлях и русские, и немцы должны максимально сжечь, изничтожить, раздавить, размазать своего кровавого врага по земле. Но и после того, как командиры на башнях и с биноклями, получив обнадеживающие или безнадежные доклады, бросят оставшиеся силы в железную мясорубку, потому что путь к фронтальному отступлению в сентябре 1943 года исключался командованием обеих сторон, трудно было увидеть, сказать, в количественном ли сравнении убитых танков вырвана эта победа на отдельном участке фронта на смоленском направлении или же всего лишь одной освобожденной деревенькой, в которой уже никогда не останутся следы сапог немецких солдат.

«Это все?!» – тогда разочарованно, как бывалый танкист, подумал Деревянко.

«Сейчас начнется», – примерно так подумали остальные члены экипажа.

«Сейчас повылазят, как тараканы из мусорной ямы», – вслух по привычке (в грохоте все равно никто не слышал) сказал командир роты Бражкин. Он уже стопудово знал, что четыре или пять танков выедут из рощи, еще штук семь, прикопанных наспех и засыпанных сеном и соломой, ясно видны в бинокль прямо по фронту, ну и резерв из двух-трех «тигров» или PzKpfw III наверняка ждут команды в селе Егорычи.

И видны они, хоть и присыпаны, как заячьи уши, как божий день, как хвост селедки из помойного ведра… Эх, да ведь не дашь команду: «Стой! По сену-соломе, залпом, бронебойными, пли!!!» Суворов бы дал… Поэтому и стал генералиссимусом.

Но сектора наступления взводам нарезаны, откуда попрут танки, и так понятно…

Ошибся ротный не во многом: из рощи выползли и сразу выстроились в боевую линию три «тигра», а из-под соломы и невидимой глазу низинки вырвались сразу пять «тигров» и четыре PzKpfw III. Итого, 12 боевых машин. А в его роте насчитывалось всего девять танков. Но, как сказал Александр Васильевич, «воюют не числом, а умением».

Саня аж присвистнул при виде железной «орды». Шли нагло, по прямой, не маневрируя, как на параде, выдерживая боевую линию. «Короткая!» – командует Родин, видно, нашел цель. Резкая остановка. «Бронебойным! Выстрел!» Снаряд взрывает землю рядом с «тигром». Тот уходит резко в сторону второго взвода и третьего взводов. Там будет сейчас жарко, двукратный перевес сил, Родин понимает, что самый момент его взводу зайти во фланг, ударить, поддержать, пока не поздно. А там уже канонада, дуэли, расстрел на прямой наводке. Вот яркая вспышка – и загорается тот самый «тигр», все же достали его ребята.

Родин не видит, как загорается следом «тридцатьчетвёрка», не видит, потому что получает от ротного Бражкина команду: «Вперед, на село Егорычи!» И значит, это самая важная задача, пока не выбита большая часть танков и есть еще возможность и способность управления. А хаос и прострация начнутся, когда оставшиеся единицы техники обеих сторон будут добивать в поединках друг друга до полного истощения и истребления.

К селу подъехали колонной, выдерживая приличную дистанцию. Первым, как в разведку боем, Родин направил экипаж танка Васи Огурцова, следом – экипаж Игоря Еремеева, а свой экипаж определил замыкающим. Так или иначе, идущие первыми вскрывают опорный пункт, как крышку консервным ключом, а какой «джинн» артиллерии и какие пулеметные «брызги» огневых точек вырвутся, станет ясно уже через несколько минут. Но первый танк могут пропустить и ударить по последнему. Выбор небогатый…

Экипаж Огурцова ворвался в село, оставляя за собой облако пыли. Короткая остановка, и первым же выстрелом из орудия превратил в обломки стоявший во дворе дома легкий бронетранспортер. Хорошее начало. Пехота в окопе открыла ошалелый огонь. Танк проутюжил ее вдоль по всей линии и скрылся за домами. Следом и Еремеев вышел на околицу села и, набирая скорость, тоже исчез в низине за домами.

– Ерема, где Огурец? – вышел в эфир Родин. – Не выходит на связь!

Через несколько мучительно долгих мгновений Еремеев отозвался:

– Подбили Огурца! Здесь пушки в засаде с правой стороны!

– Где?

– В центре села, за колодцем, тут перекресток дорог, – доложил, порывисто дыша, Еремеев.

Родин подумал, один танк потеряли, послать на рожон Ерему – и его сожгут. Эх, была бы на броне пехота, выдавили бы фрицев. Но у пехоты – свои потери, свои задачи и цели.

И Родин отдал единственно разумный приказ: найти укрытие и продолжать бой, и главное – обнаружить и уничтожить пушки. Убедился, что Ерема все понял, подогнал Деревянко:

– Гони, чего плетешься!

Все уже увидели дымивший посреди дороги танк экипажа Огурцова.

– Слева обходи его! – предупредил Родин.

– Понял, командир, – отозвался Деревянко.

Маневр ясный, Саня хватает на лету: обходя подбитый танк слева, на какие-то секунды скрываемся от врага.

– Осколочно-фугасным! – орет Иван, значит, засёк огневые точки; грохот выстрела и пулеметная добавка в развалины дома.

Ну что за напасть! Дорогу прямо перед танком переползал механик-водитель подбитой машины. Свернуть из колеи некуда, останавливаться нельзя, прибьют тут же рядом. Саня вздохнул, и не дыша, была не была, повезет или нет, другой дороги нет… Так и не узнал Деревянко до конца боя, остался ли жив механик-водитель Петька Кукин, проскочил ли он, не задев его! (Повезло Кукину, когда встретился с ним на исходной, рассказал, что левая гусеница прошла всего в 10–15 сантиметрах от его ступней.)

Родин вдруг дал команду повернуть резко налево, и через 300 метров повернуть еще раз налево. И Саня понял: получается, что они едут к околице села, откуда и заезжали. Ну не мог же командир драпать, бросив своих. Это же трибунал?! От этих страшных мыслей он похолодел, вся влага в теле уже выпарилась, но тут Родин скомандовал еще раз налево, и Деревянко начал соображать, что они делают круг, чтобы зайти с другой стороны.

– Башнер, осколочно-фугасный! – голос Родина еле слышен, но Сидоренко и так знает, что именно такой снаряд – лучшая пилюля для открытых огневых позиций вражеской артиллерии.

Верно рассчитал Родин, не заплутали среди сгоревших дворов и вышли во фланг огневых позиций 75-мм противотанковых пушек Pak 40. Даже не дав команду на остановку, Иван выстрелил в сторону ближайшей противотанковой пушки во дворе дома за остатками забора. Половина расчета полегла, двое заторможенно стали разворачивать орудие.

– Жми, пострел, дави их! На станину! – кричал Родин.

Помнил, помнил Деревянко картинки в учебке, как пушку давить. Если прямо на щит наехать, то можно гусеницы порвать. Потеряешь ход, и тогда эти германские пушки расстреляют тебя в упор. Саня дал газу, наехал на орудие сбоку, и удалось: станина искорежена, замок смят. Под гусеницы попал и артиллерист из расчета, второго срубил из пулемета Руслик.

Еще три немецкие пушки записал экипаж Ивана в боевой формуляр. Немцы, повязшие в перестрелке с экипажем Еремеева, застигнутые врасплох, не смогли сделать ни одного результативного выстрела. Иван, точно всаживая осколочно-фугасными, вышибал подчистую расчеты, напевал какой-то мотив или песню, даже вспомнить не мог. Киря, заряжая снарядом, приговаривал, что-то вроде «это вам от Советской Белоруссии»; Руслик грыз спичку и пулеметом добивал разбегающихся солдат. Что касается Сани Деревянко, он был самым счастливым, если этим словом можно обозначить его чувства: упоение в бою, азарт победителя в смертельной схватке и жажду мести. Рев танкового двигателя заглушал предсмертный скрежет, хруст железа изделий германской оружейной промышленности. И незавидная участь была у артиллеристов, попавших под танк: гусеницы вминали их в землю вместе с касками.

Расправились с артиллерий – уже легче, но остались еще разрозненные, неподавленные участки обороны. А у пехоты приказ един, что у наших, что у них: позиции не сдавать, окопы не покидать. И вот тут Деревянко отвел душу, он что-то кричал в запале непечатное, гусеницей завалившись в окоп, прокатился в одну сторону, раздавил с хрустом попавший пулемет MG-42, по команде Родина развернулся и проутюжил в обратную сторону, завершив немцам братскую могилу.

А Еремеев, дождавшись очередного приказа, пошел месить окопы на другом фланге. Конечно, это уже легче, думал Родин, когда мы пушки все подавили…

В экипаже Огурцова все были ранены и погиб радист-пулеметчик Алим Магомедов. Артснаряд попал прямо в то место, где он сидел. Но этого Родин пока не знал, и еще рано было докладывать про освобождение села Егорычи. Бой готовил им еще одно испытание.

Уцелевшие после мясорубки в окопах, выскочившие из-под гусениц, как зайцы, немецкие солдаты бросились в заросли неубранной кукурузы.

– Пострел, догоняем! – приказал тут же командир.

Танк сминал сухие двухметровые стебли, как спички, но шли медленно, ограниченный обзор не позволял сразу увидеть отходящих солдат. И как только угадывались их фигуры, открывали огонь из двух пулеметов, выкашивая впереди кукурузу. Проторив дорогу по зарослям, выехали прямо на полевую дорогу. Неожиданно Родин увидел в трехстах метрах справа «тигр». Немцы отреагировали быстро, башня стала разворачиваться в их сторону. Сердце остановилось, пронеслась худая мыслишка: «Неужто капец?» Но команда вылетела на «автомате»: «Бронебойный!» Заряжающий рявкнул: «Готово!» Иван, быстро перебросив пушку вправо, поймал «тигр» в прицел и нажал педаль спуска орудия. Грохот выстрела – и спасительный победный салют огненных брызг на броне вражеского танка, тут же ярко-красные языки пламени, которые охватили «тигр». Смерть и на этот раз обошла стороной. Иван отвалился на спинку сиденья, отупело глядя перед собой и ничего не видя… Сердце, кажется, вновь начало колотиться.

Первым созрел для восхищения Сидорский:

– Командир, ну ты просто ас!

Руслик добавил:

– Здорово, командир, как ты успел!

Деревянко молчал, ждал команды.

А Иван отрешенно сказал:

– Сейчас, ребята, мог быть п…ец!

И тут же прежним зычным голосом дал команду:

– Пострел, вперед!

Механик-водитель, вдохновленный победой в поединке, и тем, что остался жив, с радостью врубил вторую передачу, танк резво помчал по полевой дороге к главным силам. За ним пристроилась «тридцатьчетвёрка» Еремеева.

Бражкин по рации приказал им выдвинуться на окраину села. Сражение завершилось. На поле боя догорали три PzKpfw III и еще два «тигра». Картину довершали наши потери: четыре танка. Итого, от роты с учетом потери танка Огурцова осталось всего четыре машины – две его и две Бобра.

«Но куда делись еще шесть “тигров” и один PzKpfw III, – с глухой досадой подумал Иван. – Неужели, пока мы штурмовали это чертово село, они вышли в наш второй эшелон и месят все подряд, как только что делали мы?!»

От этих мыслей оторвал Бражкин, приказавший выстроиться в походную колонну и двигаться на исходный рубеж, Родин – направляющий. Еще издали по черным дымам Иван понял, что это горели танки. Не спутаешь ни с чем. И уже за полтора километра стали видны все семь рванувших на оперативный простор немецких танков. Теперь и нижним чинам стал ясен хитроумный замысел нашего командования. Заманили легкостью победы и раздолбали прямой наводкой 76-мм дивизионных пушек замаскированных батарей истребительно-противотанкового полка.

Родин тут же получил от Бражкина (видно, откуда-то «сверху») индивидуальную задачу: объехать все подбитые танки, если кто уцелел из экипажей, как обычно, действовать по ситуации: тяжелораненых или сопротивляющихся пристрелить и собрать, если не сгорели, документы.

Выслушав ротного, Родин скривился: ковыряться в чужих трофеях не лучшее занятие. Но артиллеристам ходить по полю, уйдет уйма времени, да и позиции оставлять негоже.

– Братцы, нам доверили сделать зачистку подбитых машин, – сообщил он экипажу.

– Похоронную мессу исполнит гвардейский экипаж… – торжественно вставил Сидорский.

– Саня, вперед! – скомандовал Родин.

Когда остановились у первого танка, Родин сказал Кириллу взять автомат. Вместе они спрыгнули на землю. Попавший снаряд оставил почти идеально круглую дыру в боковой части башни. Танк чуть подкоптился, но окрас не пострадал: темно-желтое покрытие с ржаво-коричневыми пятнами. Вместо крестов слева на лобовой броне корпуса была нанесена эмблема подразделения «несущийся буйвол», рядом белой краской номер 111.

Сидоренко вскочил на борт и в открытый люк дал автоматную очередь. Впрочем, все пятеро членов экипажа были мертвее мертвых. Обгорелые трупы командира, радиста, заряжающего и наводчика так и остались на своих местах. Механик-водитель смог выползти на броню и помер от тяжелых ран.

У других танков были поражены попаданиями бронебойных снарядов гусеницы и опорные катки. Их разворачивало, и в борт, кормовую бронеплиту артиллеристы добавляли по два, а то и по три снаряда. Шансов уцелеть от такого «дуршлага» не оставалось. Но Сидорский, береженого бог бережет, исправно давал в «салон» обязательную очередь.

«Тигр» под номером 143 получил пробоину в лобовую броню.

– Красиво, – оценил Родин. – Вошел четко под прямым углом.

Отстрелявшись, Кирилл заглянул в танк.

– Командир, здесь офицер, капитан.

– Посмотри его сумку с документами.

– Айн момент!

Брезгливо скинув вниз развороченные снарядом останки, Кирилл взял почерневшую, в засохшей крови командирскую сумку, прихватил и цейсовский бинокль.

– Битте! – протянул он сумку, бинокль оставив себе.

– Бинокль сюда, – пресек попытку взять трофей не по чину Иван.

И тут откуда-то из-под земли послышался жалобно-могильный стон:

– Нихтшиссен! У-у, нихтшиссен…

Сидорский с автоматом наизготовку заглянул под танк.

– О-о, тут фриц недожаренный! – сказал он. – Вылазь, ганс, вэк-вэк.

Как только голова танкиста появилась на свет божий, Кирилл схватил его за шиворот и мощным рывком вытащил наружу. Лицо и руки механика-водителя были сильно обожжены, да и контузия сказалась. У него еле хватило сил сесть, прислонившись к гусенице.

Родин спросил его по-немецки, кто этот капитан.

Танкист ответил, что это командир 505-го батальона тяжелых танков капитан Иоганн фон Кестлин. Он – механик-водитель Отто Мюллер. Им была поставлена задача атаковать в направлении деревень Девочкино и Вязовск. И русская противотанковая артиллерия на их пути стала полной неожиданностью.

Деревянко тоже вылез из танка, подошел к подбитому «тигру» и вдруг переменился в лице. Несколько мгновений он пристально смотрел на эмблему – «несущегося буйвола», потом спросил по-немецки (школьные знания позволяли):

– А где «тигр» номер 123?

Немец ответил, что это экипаж командира танкового взвода лейтенанта Вильгельма Зиммеля. Вторая рота, у них другая задача.

– А что за интерес у тебя к этому «тигру»? – удивился Иван.

Саня вдруг сорвавшимся голосом ответил:

– Очень большой интерес и хорошая память! Очень хорошая! На всю жизнь! Я этого буйвола на броне на всю жизнь запомню. Это они разрушили и сожгли нашу деревню! И мою бабушку и брата, гусеницами, гады, на них наехали.