Дознание... Роман о маркизе де Саде

4

– Ты, зачастую втайне, снабжала Сада книгами, заметками, написанными твоей рукой, набросками извращенного свойства, включая описания преступных деяний, списками слов на языке, неизвестном Comite, – возможно, то были шифрованные послания. Все это вошло в его рукопись сомнительного характера. Пришло время раскрыть суть вашего заговора.

– Заговора? Мы просто пишем книгу, гражданин.

– Тебя, попросили раскрыть ее суть.

– Наша книга начинается с картографа, францисканца по имени Мелькор, сопровождавшего Ланду на Юкатан. Так сильна вера этого человека и так велико его тщеславие, что он берет из головы все, чего не знает: выдумывает земли, пока не открытые или упрятанные за густыми лесами, или недоступные, потому что непокорные индейцы майя еще воюют с испанцами, убивая их скот, их кошек и собак и вырывая из земли их странные деревья.

Картограф не смеет покидать свою келью, но невелика важность: он верит, что им руководит божественное вдохновение. Мелькор – безумец, вообразивший, будто там, где он рисует озеро, озеро должно быть. Или река. Или горная гряда. А если их там нет, то, как только он их обозначит, они появятся, вызванные прямиком из Божьего помысла. Мелькор – христианин, а не каббалист, но чем больше он изучает ереси, тем больше его обуревает эта еврейская идея: дескать, сущее появляется, когда Бог о нем думает. В своем безумии францисканец верит: что бы он ни подумал, Бог замышляет. Или, быть может, не столь тщеславно: что бы ни замыслил Бог, воображает затем Мелькор. Тем самым невидимая связь между божественным замыслом и пером Мелькора предвосхищает реальность. Мелькор – Божий сосуд и Божье стило.

– Картограф умалишенный!

– Тщеславие картографа умеряется лишь его глупостью.

Он такой не один. Все времена глупы, включая и наше с вами, раз содомитов ломают на колесе. Чем, спрашивается, один рот лучше другого? Но одни времена – хуже других, и век Ланды кишит пагубно глупыми людьми. Людьми, которые не радуются новым мирам, а топят их в крови.

Год тысяча пятьсот шестьдесят второй, и Ланда, поразивший всех своей необычайной способностью к языкам, осведомленностью и рвением, назначен старшим инквизитором. Он поехал в Мани учинить розыск языческим верованиям, искоренить которые Церкви не удалось. Многим женщинам майя уже отрезали груди и скормили собакам, чтобы устрашить и принудить к повиновению их мужей и отцов, братьев и сыновей. Дорогу в Мани обрамляют насаженные на пики младенцы. Повествование начинается с этой сцены: дорога, тела. Въезжая в Мани, Ланда видит испанского мастиффа, глодающего отрубленную руку.

– Сплошь выдумки Сада!

– Мы выдумали только Мелькора. Но продолжаю: вообразите себе, прошу, что чувствует такой человек, как наш картограф Мелькор, когда майяскому писцу по имени Кукум приказывают представить на суд Ланда свои карты и книги. Вообразите себе унижение Мелькора, когда Ланда, чтобы поразить и, возможно, напугать Ку-кума, разворачивает карту Мелькора (она так велика, что покрывает весь длинный библиотечный стол, поставленный посреди покоя инквизитора), а Кукум презрительно фыркает.

«Кукум непокорен и отважен. Он знает, что его, вероятно, ждет ужасная смерть. Он видит, что карта Мелькора, как и все испанское, фантастична и лжива. Он говорит: «Моя земля – не страна снов. Это – реальное место, осязаемое место, и здесь нет числа пирамидам и храмам, и каждый – весом больше горы. Твоему картографу следовало бы, взяв с собой кисти и перья, совершить дальнее путешествие и зарисовать то, что есть на самом деле. Но, посмотрите, ему незачем трудиться. Дело уже сделано. Я сам его сделал». И тогда из своего угла он достает чудесную книгу Нового Света, книгу, изготовленную из травяной бумаги, наклеенной на ребра из кедра, с кедровой же обложкой, покрытой искусной резьбой, – книгу, которая раскрывается как веер! И вот перед изумленными Ланда и Мелькором разворачивается весь Юкатанский полуостров, но в его северной части нет озер, рек и гор, как нет волос на макушке Ланда. А есть там ясно обозначенные высокие леса и поросшие колючками пустоши и возделанные поля. Священные колодцы и солончаки обозначены тонко и четко, а еще болота, полные птиц и рыб. Города Аке и Чансенот, Кампече и Ичмуль, Экаб, Изамаль и Четумаль – все, где им и положено быть. А еще помечены древние города, куда, как сообщает Кукум, «никто больше не ходит»: Лабна, Майапан, Уксмаль, Чичен-Ица.

Искусно и живо Кукум запечатлел черты своего исчезающего мира. Дороги пролегли цепочкой человечьих следов; холмы пестрели бабочками, прибрежные воды полнились рыбой.

Кукум указывает на эти чудеса, благоговейно называя их имена: узкай или скат, зуб, что значит заяц, пут – папайя, макскаль – ямс, иксим – кукуруза, икслауль – лавр, никте – павлин… Указывая на птицу, нарисованную над городами, он говорит: «Это – иксиальчамиль, она всегда там, где люди разбили сады. А вот – сорока, котораяхранит испанцев, когда они проходят мимо». Епископ решает спустить эту дерзость, по крайней мере пока.

Неплохо нарисовано, – признает Ланда, и лицо Мелькора заливается краской. – Рука у индейца легкая, штрихи живые. Но скажи мне, – тут он поворачивается к Кукуму, – что за знаки нарисованы на кайме вокруг всей карты?

– Священный и мирской календари окружают карту очно две спящие бок о бок змеи, – объясняет Кукум, – так как все наши города построены согласно небесному плану и напоминают о ритуалах начала и завершения циклов времени.

А эти? – Ланда тычет пальцем в иероглифы, его коготь оставляет на карте вмятину.

Они напоминают об ужасных бедствиях: вот этот хранит память о поветрии, этот предсказал нынешние времена, а тот напоминает о невероятном схождении планет. Здесь путнику грозит опасность быть искусанным муравьями, а тут – змеями.

– Как часто их мысли обращаются к змеям, – хмуро бормочет Мелькор.

– И все же, какая искусная карта, – отвечает Ланда. Забрав остальное из узла Кукума, Ланда приказываетвести писца в камеру – для надежности.

– Твои знания мне полезны и интересны, – говорит последок Ланда Кукуму. – С тобой не обойдутся дурно.

Память моего народа теперь в твоих руках, – с достоинством, как равный равному, отвечает Кукум.

Как только за Кукумом захлопывается дверь, Ланда спрашивает Мелькора, отчего его карты так не похожи на майя.

– Теперь самое время, – говорит он, – сказать тебе, что наши солдаты искали озеро, которое ты так искусно и ясно нарисовал в самом сердце северных низин, но пока ничего не нашли.

– Всякий раз, когда наши солдаты выходят из города, их дурманят демоны в обличье дщерей человеческих. Я видел, как эти несчастные возвращаются назад, хохоча и шатаясь, как пьяные, и все из-за ведьмовских чар. Потом их неделями терзают адские виденья либо огненная похоть, приступы бесстыдного смеха, и только если остудить их страсти окроплением святой водой, а умы – постом и молитвой, они могут вернуться к службе. Озеро там есть, и его непременно найдут. Я сам его видел и обошел вокруг, что заняло у меня целый день.

Мелькор умалчивает, что озеро он видел во сне – и воспринял его как откровение.

– Я тебе верю, – отвечает Ланда. – Но все же… – Он вертит в руках карту, раскрывает и закрывает «веер», восхищаясь искусством мастера. – Что ты скажешь о тщании, с каким она нарисована? И этот писец, Кукум, далеко не глуп, хотя… как странно устроены эти люди! Все уродливые, как псы!

– Уродливые, как их местные лысые псы! – подхватывает Мелькор».

– Верно, туземцы Нового Света уродливы, я своими глазами видел мумию, выставленную на летней ярмарке в садах королевского дворца, и она была омерзительна!

– <Веерщица пропускает его слова мимо ушей, продолжает:>

«– Такие книги находили у алтарей, забрызганных кровью. – Ланда подносит карту к носу, хмурится. – Так я и думал, – говорит он. – Воняет копалом.

Со все возрастающим возбуждением Мелькор теребит бороду, наматывает пряди на палец.

– Дьяволова мерзость, – говорит он. – Красная кайма, наверно, отравлена. Видишь, кругом нарисованы черти! – Указывая на изображения, ему неведомые и потому непостижимые, он убежденно добавляет: – Вот печати и знаки Люцифера и Астарота – подумать только! – и Вельзевула тоже!

– Господи всемогущий! – восклицает Ланда. – Мне онихорошо известны, теперь я и сам их вижу! Вот богомерзкий знак клешни, так похожий на мужской орган, посредством колдовства лишенный силы или огнем завязанный в узел! А вот клеймо Муиссина – смотри, ни дать ни взять лярвин зад! Все – в точности таковы, как представлены в GrimoriumVerum.

Левое веко у него подергивается, как бывает всегда, когда он крайне раздражен.

– Ты только погляди! – шепчет Мелькор, ибо опасно произносить вслух имена демонов, к тому же собственный страх его изнурил. – Вот печать Шакса, который является в обличье голубки и, как Кукум, говорит хрипло. А вот смотри – эмблема Зепара, который изменяет облик женщин, заставляя их мужей совокупляться с обитательницами морских пучин, лугов, лесов и воздуха! И тут! Видишь этих тварей? – Грязным пальцем Мелькор тычет в прелестных зверушек – оленей, индеек и зайцев, которыми Кукум любовно населил свою карту.

– Истинно, – тяжко вздыхает Ланда. – Все эмблемы известны. Мы находили их вырезанными на внутренней стороне сатанинских колец и гностических гемм, или они проявлялись как красные пятна во время пытки у ведьмы возле сосцов, на ягодицах и под коленями.

– Еще такие встречаются на магических жезлах, – подхватывает Мелькор, – а однажды их видели даже на животе у курицы, умеющей отыскивать золото.

– И что, курица правда нашла золото? – спрашивает Ланда. – Я всегда думал, такие куры – вымысел крестьян.

– Одна в Саламанке нашла, – заверяет его Мелькор. – Это золото было чистым, но очень горячим. Когда его положили в горшок с водой, она закипела. Это… это не карта, – с отвращением говорит Мелькор, – а еще одна напасть, вроде муравьев, пауков, змей, ветра, ливней, лихорадок, некромантов и блудниц, ежечасно преследующих нас в этой нечестивой стране.

– Если наши солдаты осеменяют ведьм… – задумчиво начинает Ланда. – Куда катится мир? – Он раздражен. Всякий раз, когда перед ним предстает язычник, только и жди беды: серной вони, бессонных ночей и убежденности, что предстоящий труд безмерно велик и никогда не будет завершен.

– Это как пытаться вырывать зубы акуле, – говорит Мелькор, словно прочитав его мысли. – Всякий раз на месте старых вырастают новые, еще более острые.

Ланда глядит из окна во двор, где повешены за шею двенадцать индейцев. Несмотря на палящее солнце, день – хмурый. Жар и свет только усугубляют дурное расположение духа. Дорога в Мани, как и все дороги в провинции, усеяна человеческими костями; даже после тщательной стирки к сутане льнет зловоние смерти. «Это смрад моей собственной кончины, – думает он, – сотворенный ради моего смирения». Простившись с Мелькором, Ланда надевает широкополую шляпу и выходит на улицу.

И вот что странно, унизительно и ужасно: всякий раз, когда инквизитор идет по улицам Мани, вокруг него, словно соткавшись из воздуха, возникает множество безголосых короткошерстых собачонок. «И что их в нем привлекает?»

– Это вопрос к Comite?

– Нет! Его задает себе сам Ланда.

– <Из зала:> Он же францисканец! Завонялся совсем!

<Веерщица оборачивается. Крикун встает на скамью и запевает:>

– Довольно. Продолжим дознание, граждане! Читай.

– <Как только зал умолкает, она возобновляет чтение:>

«На землю с влажным эротичным чавканьем падает спелый плод. «Город Мани, точно блудница в первом расцвете юности, – думает Ланда, – кажется чистым, но таит погибель». Этот город подобен стальному зеркалу, в котором видно размытое отражение старой карги, – а та, искусно накрасившись, стоит поодаль и, пришурясь, воображает себя юной девицей. Этот город – точно обольстительная трапеза, вкусно пахнущая, но отравленная. Он – как молитва Иисусу, произносимая евреем, который просит пощады, когда молоток инквизитора ломает ему ноги. Этот город – словно лагуна, отражающая звезды, но приютившая злокозненного змея; он – будто сон, в котором спящего прельщает прекрасное тело, что кажется настоящим и восхищает все чувства, но по пробуждении оборачивается химерой, творением Дьявола, и сам спящий разоблаченкак орудие Сатаны! Мани! Одно название повергает в смятение. Ведь это имя самого прельстительного из всех еретика, сладкоречивого вавилонянина, утверждавшего, будто Живой Параклет говорил с ним и сказал, что глаза Адама открылись, а не закрылись, когда он отведал поднесенного Евой плода. И словно в насмешку, с дерева падает еще один плод, алым соком забрызгивая сандалии.