Ожерелье королевы. Анж Питу
- -
- 100%
- +
– А потому, дорогой мой господин де Таверне, что вы не из тех, кому трубят славу на каждом перекрестке, вы честно несли свою службу, но фанфары вас не привлекают. В Париже вас не знают, поэтому я вас и люблю, но только… ах, господин де Таверне, но только я эгоист, понимаете ли.
Принц с улыбкой поцеловал руку королевы, поклонился Андреа приветливо и с большим почтением, нежели обычно кланялся дамам, отворил дверь и исчез.
Королева, резко прервав разговор, который вела с Андреа, повернулась к Филиппу и спросила:
– Вы уже виделись с отцом, сударь?
– Идя сюда, я встретился с ним у вас в прихожей – сестра предупредила его.
– Но почему же вы не повидались с ним раньше?
– Я послал к нему своего слугу, сударыня, с моими скудными пожитками, но господин де Таверне отправил мальчишку назад и передал через него, чтобы я сначала явился к королю или к вашему величеству.
– И вы послушались?
– С радостью, государыня: таким образом я смог обнять сестру.
– Какая чудная погода! – вдруг радостно вскричала королева. – Госпожа де Мизери, завтра лед растает, велите сейчас же закладывать сани.
Первая камеристка вышла, чтобы сделать необходимые распоряжения.
– И мой шоколад сюда! – крикнула ей вдогонку королева.
– Ваше величество не будет завтракать? – спросила г-жа де Мизери. – Ох, а вчера ваше величество не поужинали.
– Вот тут вы ошибаетесь, моя дорогая Мизери, вчера мы отужинали, спросите у мадемуазель де Таверне.
– И превосходно, – подтвердила Андреа.
– Но это не помешает мне выпить шоколад, – добавила королева. – Скорее, скорее, милая Мизери, я хочу на солнце: на Швейцарском пруду, должно быть, много народа.
– Ваше величество решили покататься на коньках? – спросил Филипп.
– Ах, вы будете смеяться над нами, господин американец, – воскликнула королева. – Вы же преодолевали громадные озера, в которых больше лье, чем в нашем пруду шагов.
– Сударыня, – отозвался Филипп, – здесь холод и расстояния вас забавляют, а там они убивают.
– А, вот и шоколад. Андреа, возьмите чашечку тоже.
Андреа зарделась от удовольствия и поклонилась.
– Вот видите, господин де Таверне, я все та же, этикет внушает мне такой же ужас, как и прежде. А вы, господин Филипп, изменились с тех пор?
Эти слова проникли в самое сердце молодого человека: своими сожалениями женщины часто ранят, словно кинжалом, тех, кому они небезразличны.
– Нет, государыня, – отрывисто ответил он, – я не изменился, по крайней мере в душе.
– Ну, раз душа у вас осталась та же, – игриво сказала королева, – а была она доброй, мы вознаградим вас за это по-своему. Госпожа де Мизери, чашку для господина де Таверне.
– О ваше величество, – взволнованно воскликнул Филипп, – это такая честь для бедного безвестного солдата, вроде меня…
– Вы старый друг, и все тут, – ответила королева. – Сегодня в голову мне ударили все ароматы юности, сегодня я свободна, счастлива, горда и сумасбродна!.. Сегодняшний день напомнил о моих первых проделках в милом Трианоне, о наших с Андреа шалостях. Ах, мои розы, земляника, вербена, мои птицы, которых я старалась запомнить, гуляя по саду, мои милые садовники, чьи добрые лица всегда означали появление нового цветка или вкусного плода, господин де Жюсье и этот оригинал Руссо, которого уже нет в живых! Сегодня… Говорю вам, сегодняшний день сводит меня с ума! Но что с вами, Андреа, почему вы так покраснели? А что с вами, господин Филипп, вы так бледны?
На лицах брата и сестры и в самом деле отразилась боль, причиненная жестокими воспоминаниями.
Однако с первыми же словами королевы они призвали на помощь все свое мужество.
– Я обожгла себе нёбо, – ответила Андреа, – простите меня, государыня.
– А я, государыня, – объяснил Филипп, – никак не могу привыкнуть к мысли, что ваше величество оказали мне честь, словно знатному сеньору.
– Ну полно, полно, – перебила Мария-Антуанетта, сама наливая шоколад в чашку Филиппа, – вы же солдат, и, следовательно, к огню вам не привыкать. Проявите поэтому доблесть и обжигайтесь шоколадом, мне ждать некогда.
И королева расхохоталась. Однако Филипп воспринял все совершенно серьезно, словно деревенский житель, с тою лишь разницей, что он сделал из героизма то, что тот сделал бы от смущения.
Это не укрылось от взгляда королевы, и она захохотала пуще прежнего.
– У вас замечательный характер, – заметила она.
С этими словами королева встала.
Горничные тут же подали ей премилую шляпку, горностаевую накидку и перчатки.
Столь же проворно был завершен и туалет Андреа.
Филипп взял шляпу под мышку и последовал за дамами.
– Господин де Таверне, я не хочу, чтобы вы уходили, – заявила королева, – и из политических соображений намерена похитить вас, нашего американца. Станьте с правой стороны, господин де Таверне.
Филипп послушно сделал то, что ему велели. Андреа заняла место слева от королевы.
Когда они стали спускаться по главной лестнице, когда барабаны загремели поход, когда звуки рожков королевского конвоя и стук берущегося на караул оружия прокатились по дворцу вплоть до вестибюлей, вся эта королевская пышность, это всеобщее почтение и преклонение, которое встречало королеву, а заодно и Таверне, – короче, весь этот триумф заставил закружиться голову и без того смущенного Филиппа.
Пот, как при лихорадке, выступил у него на лбу, шаг молодого человека стал нетвердым.
И если бы не ледяной вихрь, остудивший его глаза и губы, он несомненно потерял бы сознание.
Для гордого сердца Филиппа, проведшего столько мрачных и печальных дней в изгнании, такой возврат к радостям жизни был слишком внезапным.
Когда королева, блистая красотой, проходила по залам, а перед нею склонялись головы и поднималось вверх оружие, среди придворных можно было заметить невысокого роста старичка, который был столь озабочен, что позабыл об этикете.
Он стоял с высоко поднятой головой, устремив взор на королеву и Таверне, вместо того чтобы согнуться в поклоне и опустить глаза.
Королева скрылась, и старичок, нарушив стройную шеренгу придворных, пробился вперед и побежал настолько быстро, насколько позволяли ему затянутые в белые лосины ножки семидесятилетнего человека.
Глава IX
Швейцарский пруд
Кто не знает прямоугольный водоем, сине-зеленый и переливчатый летом, белый и неровный зимой, который до сих пор носит название Швейцарского пруда?
Аллеи, обсаженные липами, которые радостно протягивают солнцу свои коричневатые ветви, окаймляют берега пруда; в аллеях этих полно гуляющих всех возрастов и рангов, пришедших полюбоваться на сани и конькобежцев.
Туалеты дам представляют собою пеструю смесь несколько церемонной роскоши старого двора и несколько прихотливой непринужденности новой моды.
Высокие прически, накидки, оттеняющие молодые лица, матерчатые в большинстве своем шапочки, меховые плащи и шелковые платья с громадными воланами причудливо сочетаются с красными камзолами, небесно-голубыми рединготами, желтыми ливреями и длинными белыми сюртуками.
Синие и красные ливреи лакеев просвечивают сквозь эту толпу, словно васильки и маки на волнующемся поле ржи или клевера.
Порою в толпе раздаются восхищенные возгласы. Это отчаянный конькобежец Сен-Жорж выписал столь безукоризненный круг, что никакой геометр не нашел бы в нем заметного изъяна.
Если берега пруда сплошь усеяны зрителями, не ощущающими холода в толпе, и выглядят издали как разноцветный ковер, над которым в морозном воздухе клубится пар от дыхания множества людей, то сам пруд, похожий на толстое ледяное зеркало, выглядит более разнообразно и живо.
Там, по льду, летят сани, запряженные тремя здоровенными собаками на манер русской тройки.
Псы, одетые в бархатные попоны с гербами и с развевающимися плюмажами на головах, напоминают чудовищных животных, сошедших с бесовских фантазий Калло[41] или колдовских наваждений Гойи.
Их кучер г-н де Лозен, непринужденно свесившись набок с саней, устланных тигровой шкурой, пытается отдышаться, но тщетно: ветер бьет ему прямо в лицо.
Тут и там видны неторопливо едущие сани – они ищут уединения. Дама в маске, которую она надела явно для того, чтобы сохранить себя от стужи, садится в одни из таких саней, а красивый конькобежец в широком бархатном плаще с петлицами, отороченными золотом, нагнулся к задку саней и толкает их, стараясь разогнать побыстрее.
Дама в маске и конькобежец в бархатном плаще обмениваются чуть слышными словами, но кто станет осуждать их за это тайное свидание под сводом небес, на виду у всего Версаля?
Другие не слышат, что они говорят, но это и не важно – главное, они их видят, а тем вдвоем не важно, что их видят, – главное, их никто не слышит. Несомненно, они живут среди всех этих людей своею жизнью, проносятся сквозь толпу, словно две перелетные птицы. Куда спешат они? В тот неведомый мир, который пытается найти любой, называя его счастьем.
Внезапно среди скользящих по льду сильфов возникает движение, поднимается суматоха.
Это на берегу Швейцарского пруда появилась королева, и каждый, узнав ее, готовится уступить ей место, но она показывает рукой, чтобы все продолжали развлекаться.
Раздается крик: «Да здравствует королева!» – и конькобежцы, и сани, словно повинуясь единому порыву, окружают место, где остановилась августейшая особа.
К ней приковано всеобщее внимание.
Мужчины с помощью хитроумных маневров начинают приближаться к королеве, женщины почтительно и скромно оправляют свои наряды, и всякий старается затесаться в кучку дворян и офицеров высоких рангов, которые подходят приветствовать ее величество.
Но один из участников этого представления выделяется своим странным поведением: вместо того чтобы подойти к королеве, он, узнав ее туалет и окружение, оставляет сани и бросается в поперечную аллею, где и исчезает вместе со своей свитой.
Граф д’Артуа, относящийся к числу самых изящных и искусных конькобежцев, в числе первых преодолел расстояние, отделявшее его от невестки, и, наклонившись, чтобы поцеловать ей руку, негромко заметил:
– Видите, как мой братец граф Прованский вас избегает?
С этими словами он указал на его королевское высочество, который быстрыми шагами огибал пруд, направляясь к своей карете.
– Он не желает выслушивать мои упреки, – ответила королева.
– О, что касается упреков, то они должны относиться скорее ко мне. Он боится вас вовсе не из-за них.
– Ну, значит, ему совестно, – весело предположила королева.
– Дело и не в этом, сестрица.
– Так в чем же?
– Сейчас объясню. Он только что узнал, что сегодня вечером приезжает славный победитель господин де Сюфрен[42], и желает, чтобы вы оставались в неведении относительно столь важной новости.
Королева огляделась и заметила несколько любопытствующих, чье почтение к ней не простиралось настолько, чтобы заставить их отойти за пределы слышимости.
– Господин де Таверне, – попросила она, – будьте так любезны, займитесь моими санками, прошу вас. И если ваш отец здесь, обнимите его, я отпускаю вас на четверть часа.
Молодой человек поклонился и начал пробиваться сквозь толпу, чтобы выполнить распоряжение королевы.
Толпа тоже все поняла – порою она обладает превосходным инстинктом – и отступила назад, так что королева и граф д’Артуа смогли говорить свободнее.
– Братец, объясните мне, – попросила королева, – какая графу Прованскому польза от того, что я не буду знать о приезде господина де Сюфрена?
– О сестрица, возможно ли, чтобы вы, женщина, королева и его враг, не разгадали бы тотчас же этого коварного политического хода? Господин де Сюфрен приезжает, но никому при дворе об этом не известно. Господин де Сюфрен – герой индийских морей и имеет поэтому право на пышный прием в Версале. Итак, господин де Сюфрен приезжает; король об этом не знает и по неведению, а следовательно, невольно ничего не предпринимает; вы, сестрица, – тоже. Граф же Прованский, зная о его прибытии, принимает мореплавателя, улыбается ему, обласкивает его, сочиняет для него четверостишия и таким образом, вертясь вокруг героя Индии, становится героем Франции.
– Теперь ясно, – проговорила королева.
– Еще бы, черт возьми! – заметил граф.
– Вы забыли лишь об одном, мой милый сплетник.
– О чем же?
– Откуда вы узнали о столь тонких планах нашего брата и деверя?
– Откуда, откуда, да оттуда, откуда я узнаю обо всем. Это просто: заметив, что граф Прованский старается вызнать все, что я делаю, я стал платить людям, чтобы они сообщали мне обо всем, что делает он. Это небесполезно и для меня, и для вас, сестрица.
– Благодарю за союзничество, братец, но что же король?
– Он предупрежден.
– Вами?
– Отнюдь: морским министром, которого я к нему послал. Вы же понимаете, что все это меня не касается: я слишком вздорен, распутен и глуп, чтобы заниматься столь важными материями.
– А морской министр тоже не знал о прибытии господина де Сюфрена во Францию?
– Господи, сестрица, будучи четырнадцать лет дофиной, а потом королевой Франции, вы должны были узнать министров достаточно хорошо, чтобы понять: эти господа всегда не в курсе самых важных событий. Я предупредил его, и он в восторге.
– Я думаю!
– Вы же понимаете, милая сестрица, что теперь этот человек будет признателен мне всю жизнь, а в его признательности я очень нуждаюсь.
– Почему?
– Чтобы он дал мне в долг.
– Вечно он все испортит! – рассмеялась королева.
– Сестрица, – с серьезным видом сказал граф д’Артуа, – вам скоро понадобятся деньги, слово сына короля Франции! Я готов отдать вам половину суммы, которую добуду.
– Ох, братец, осторожней! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Сейчас я ни в чем не нуждаюсь.
– Проклятье! Лучше не тяните с согласием на мое предложение.
– Почему же?
– Потому что, если вы будете медлить, я не смогу сдержать обещание.
– Что ж, в таком случае я тоже постараюсь вызнать какую-нибудь государственную тайну.
– Смотрите, сестрица, вы замерзли, у вас щеки побелели, – предупредил принц.
– А вот и господин де Таверне с моими санками.
– Так я вам больше не нужен, сестрица?
– Нет.
– В таком случае прогоните меня, прошу вас.
– Зачем? Уж не думаете ли вы, что чем-нибудь меня стесняете?
– О нет, напротив, это мне нужна свобода.
– Тогда прощайте.
– До свидания, милая сестрица.
– Когда?
– Сегодня вечером.
– А что намечается на вечер?
– Пока ничего, но будет намечено.
– А что будет намечено?
– На королевскую игру соберется весь свет.
– Это почему же?
– Потому что сегодня вечером министр приведет господина де Сюфрена.
– Прекрасно, значит, до вечера.
Молодой принц откланялся со свойственной ему милой учтивостью и скрылся в толпе.
Когда Филипп де Таверне отошел от королевы и занялся ее санями, его отец не спускал с него глаз.
Но вскоре его настороженный взгляд вернулся к королеве. Оживленная беседа Марии-Антуанетты с деверем вселяла в него известное беспокойство, так как нарушила ее непринужденный разговор с его сыном.
Поэтому, когда Филипп, закончив готовить сани к отъезду и желая выполнить наказ королевы, подошел к отцу, которого не видел десять лет, чтобы его обнять, старик лишь дружески махнул ему рукой и проговорил:
– Потом, потом. Когда королева тебя отпустит, тогда и поговорим.
Филипп ушел, и барон с удовольствием увидел, что граф д’Артуа откланивается.
Королева села в сани, посадила рядом с собой Андреа, но, завидя двух рослых гайдуков, приготовившихся толкать ледовый экипаж, сказала:
– Нет-нет, так я не хочу. Вы умеете кататься на коньках, господин де Таверне?
– Умел когда-то, государыня, – ответил Филипп.
– Дайте кавалеру коньки, – приказала королева и, повернувшись к нему, добавила: – Не знаю почему, но мне кажется, что вы катаетесь не хуже Сен-Жоржа.
– В свое время, – заметила Андреа, – Филипп катался весьма недурно.
– А теперь не имеете соперников, не так ли, господин де Таверне?
– Коль скоро ваше величество так в меня верит, я буду стараться изо всех сил.
Когда Филипп произносил эти слова, у него на ногах уже были остро наточенные коньки.
Он встал за санями, толкнул их одной рукой, и катание началось.
Спектакль был действительно достоин внимания.
Сен-Жорж, король гимнастов, изящный мулат, бывший в ту пору в большой моде, человек, не имевший равных во всем, что касалось физических упражнений, угадал соперника в молодом человеке, который осмелился проехать по льду мимо него.
Он тут же принялся раскатывать вокруг королевских санок с такими почтительными и полными очарования поклонами, что ни один придворный не смог бы выглядеть столь же обворожительно даже на версальском паркете. Он описывал вокруг саней быстрые безукоризненные круги, один за другим, так что поворачивал всякий раз прямо перед санями; после этого они его обгоняли; но он делал очередной мощный толчок и по плавной дуге наверстывал упущенное расстояние.
Повторить подобный маневр был никто не в силах, все, следившие за Сен-Жоржем, не скрывали восхищения и даже изумления.
Однако Филипп не удержался и отважно вступил в предложенную ему игру: он так разогнал сани, что Сен-Жорж дважды завершил свой круг не впереди, а позади них. Сани мчались с такой быстротой, что послышались крики испуга, и Филипп обратился к королеве:
– Если ваше величество желает, я остановлюсь или хотя бы поеду медленнее.
– Нет, нет! – воскликнула королева с той пылкостью, которую вкладывала как в работу, так и в развлечения. – Мне не страшно, можете еще быстрее, если угодно.
– О, тем лучше, благодарю за позволение, государыня. Я держу вас крепко, положитесь на меня.
И он, вновь схватившись сильной рукой за спинку саней, толкнул их столь мощно, что они задрожали.
Казалось, он вот-вот поднимет сани на вытянутой руке.
Но тут Филипп пустил в ход вторую руку, что считал до этого излишним, и в его сильной хватке сани стали походить на детскую игрушку.
Теперь он пересекал каждый круг Сен-Жоржа еще более широким кругом. Сани двигались, словно ловкий человек, круто поворачивая то туда, то сюда, как будто были поставлены на такие же коньки, какими Сен-Жорж бороздил лед. Несмотря на большой вес и размеры, сани королевы скользили на полозьях, как живые, они летали и кружились не хуже заправского танцора.
Сен-Жорж, выписывавший свои кривые более изящно и точно, вскоре забеспокоился. Он катался уже почти час: Филипп, заметив, что соперник весь покрыт испариной и ноги у него начинают дрожать, решил победить Сен-Жоржа за счет своей выносливости.
Он сменил тактику: отказавшись от поворотов, заставлявших его всякий раз приподнимать сани, он изо всех сил пустил их по прямой.
Сани полетели стрелой.
Сен-Жорж одним размашистым шагом уже почти настиг его, однако Филипп улучил миг и, оттолкнувшись несколько раз подряд, послал сани по еще не тронутому льду с такой стремительностью, что соперник остался позади.
Сен-Жорж бросился догонять, но Филипп, искусно скользя на носках коньков, собрал все силы, поистине геркулесовым рывком развернул сани и покатил в обратном направлении, тогда как Сен-Жорж, которому не удалось повторить сей неожиданный маневр, проехал по инерции дальше и остался далеко позади.
Возгласы всеобщего одобрения заставили Филиппа покраснеть от смущения.
Однако, к его удивлению, королева, похлопав в ладоши, повернулась к нему и, задыхаясь от восторга, воскликнула:
– Ах, господин де Таверне, победа уже ваша! Теперь помилосердствуйте, а то вы меня убьете!
Глава X
Искуситель
Услышав этот приказ, или, вернее, просьбу королевы, Филипп напряг мускулы ног, и сани резко встали, словно арабский скакун в песках пустыни.
– А теперь отдохните, – сказала королева, на дрожащих ногах вылезая из саней. – Никогда бы не поверила, что можно так захмелеть от скорости, я чуть не сошла с ума.
Не в силах сдержать трепета, она оперлась на руку Филиппа.
Удивленный ропот, донесшийся со стороны раззолоченной, пестрой толпы, дал ей понять, что она вновь погрешила против этикета; в глазах завистников и рабов прегрешение это было огромным.
Что же до Филиппа, то он, потрясенный столь неслыханной честью, испытывал больший трепет и стыд, чем если бы государыня выбранила его при всем народе.
Он опустил глаза, сердце его, казалось, вот-вот вырвется из груди.
Сильное волнение – из-за быстрой езды, разумеется, – овладело и королевой. Она тут же отдернула руку, оперлась о плечо м-ль де Таверне и заявила, что хочет сесть.
Ей подали складной стул.
– Извините меня, господин де Таверне, – обратилась она к Филиппу, после чего порывисто воскликнула: – Господи, какое несчастье постоянно находиться среди любопытных… и дураков, – добавила она совсем тихо.
Дворяне и придворные дамы, окружив королеву, пожирали глазами Филиппа, который, чтобы скрыть смущение, принялся отвязывать коньки.
Сняв их, он отошел в сторону и уступил место придворным.
Королева несколько минут сидела задумавшись, потом подняла голову и проговорила:
– Нет, если сидеть без движения, недолго и замерзнуть. Нужно покататься еще.
С этими словами она снова села в сани.
Филипп ждал приказа, но тщетно.
Тогда к саням подскочили десятка два дворян.
– Нет, господа, благодарю вас. Меня повезут гайдуки.
Когда слуги заняли свои места, королева приказала:
– Потихоньку, только потихоньку.
И, закрыв глаза, отдалась своим мыслям.
Сани неспешно удалились, сопровождаемые толпой алчущих, любопытных и завистников.
Оставшись один, Филипп утер пот со лба.
Он принялся искать взглядом Сен-Жоржа, чтобы утешить его каким-нибудь искренним комплиментом.
Но тот, получив записку от герцога Орлеанского, своего покровителя, покинул поле битвы.
Слегка опечаленный, усталый и несколько напуганный происшедшим, Филипп стоял и провожал взглядом удаляющиеся сани, но вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за рукав.
Он обернулся и увидел отца.
Маленький старичок, весь сморщенный, словно персонаж Гофмана, и закутанный в меха, словно самоед, толкнул сына локтем, чтобы не вынимать рук из муфты, которая висела у него на шее.
Взгляд его, блестевший то ли от холода, то ли от радости, показался Филиппу горящим.
– Не хотите ли обнять меня, сын мой? – осведомился он.
Старик произнес эти слова тоном, каким отец греческого атлета мог бы поблагодарить сына за одержанную на арене победу.
– От всего сердца, дорогой отец! – ответил Филипп.
Однако было слышно, что выражение, с каким были сказаны эти слова, никак не соответствует их содержанию.
– Ну полно, полно. А теперь, когда мы обнялись, пойдемте, и поскорее.
И старичок поспешил вперед.
– Куда вы меня ведете, сударь? – спросил Филипп.
– Туда – куда же еще, черт возьми!
– Туда?
– Ну да, поближе к королеве.
– О нет, отец, благодарю вас.
– Как это нет? Что значит благодарю? Вы с ума сошли? Видали его – он не хочет подойти к королеве!
– Нет-нет, это невозможно, и не помышляйте об этом, дорогой отец.
– Что значит невозможно? Невозможно подойти к королеве, которая вас ждет?
– Меня? Ждет?
– Ну разумеется, ждет и даже жаждет.
– Королева меня жаждет?
И молодой человек пристально посмотрел на барона.
– Ей-богу, отец, мне кажется, вы забываетесь, – холодно проговорил он.
– Удивительный человек, честное слово! – воскликнул старик, выпрямившись и топнув ногою. – Ну вот что, Филипп, доставьте мне удовольствие и напомните, откуда вы приехали.
– Сударь, – печально ответил Филипп, – одного я никак не возьму в толк, и это меня весьма тревожит.
– Что?
– То ли вы смеетесь надо мною, то ли…
– То ли?..
– То ли, простите, сходите с ума.
Старик схватил сына за руку столь резко и сильно, что тот поморщился от боли.
– Послушайте, господин Филипп, – проговорил старик. – Америка очень далеко от Франции, это мне известно…
– Да, отец, очень далеко, – подтвердил Филипп. – Но я не понимаю, что вы хотите этим сказать. Объяснитесь, прошу вас.
– Это страна, где нет ни короля, ни королевы.
– Ни подданных.
– Очень хорошо: ни подданных, господин философ. Я этого не отрицаю, но этот вопрос меня не интересует, он мне совершенно безразличен. Но мне не безразлично, меня беспокоит, даже унижает кое-что, чего я тоже никак не возьму в толк.
– Что же это, отец? Как бы то ни было, я полагаю, что мы с вами толкуем о разных вещах.