Белые и синие
- -
- 100%
- +
Это положение, поставленное в секции на голосование, легло в основу решения, которое было разослано сорока семи другим секциям, и те встретили его благосклонно.
Это было равнозначно роспуску Собрания.
Но Конвент не дал себя запугать и ответил на это заявлением и постановлением.
Конвент заявил, что, если его власть окажется под угрозой, он удалится в какой-нибудь провинциальный город и продолжит там выполнять свои функции.
Конвент постановил, что все земли, завоеванные по эту сторону Рейна, а также Бельгия, провинция Льеж и Люксембург присоединяются к Франции.
В ответ на угрозу роспуска он заявил о законности своей власти.
Тогда секция Лепелетье, решив помериться силами с Конвентом, направила делегацию из шести человек во главе со своим председателем, чтобы объявить Собранию о том, что она считает залогом безопасности, а именно, об изданном ею постановлении: согласно ему перед лицом объединившегося народа всякий законодательный орган должен был сложить с себя полномочия.
Председателем секции был молодой человек лет двадцати четырех-двадцати пяти. Одетый без претензий, он отличался необычайным изяществом, присущим скорее его манерам, нежели наряду.
Согласно тогдашней моде, но не нарочито, на нем был бархатный редингот темно-гранатового цвета с гагатовыми пуговицами и петлицами, вышитыми черным шелком.
Вместо галстука он носил на шее белый фуляровый платок, и слабо стянутые концы его развевались по ветру.
Белый пикейный жилет с бледно-голубыми цветами, брюки серо-жемчужного цвета, шелковые белые чулки, туфли-лодочки и остроконечная, низкая, с широкими полями черная фетровая шляпа дополняли его наряд.
Это был белолицый человек со светлыми волосами жителя севера или востока страны, с живыми, умными глазами и красными полными губами, за которыми виднелись ровные мелкие зубы.
Трехцветный пояс, сложенный таким образом, что виднелся в основном только белый цвет, стягивал его удивительно тонкую талию и был украшен саблей и двумя пистолетами.
Вошедший приблизился к решетке, оставив своих спутников позади, и с высокомерной наглостью человека, который до сих пор еще не снисходил до буржуазии или до которого буржуазия еще не доросла, обратился к председателю Конвента Буасси д'Англа.
– Граждане депутаты, – сказал он громким голосом, – я пришел заявить вам от имени центральной секции – я имею честь ее возглавлять, – а также от имени сорока семи остальных секций, за исключением секции Кенз-Вен, что мы слагаем с вас полномочия и ваше правление окончено. Мы одобряем конституцию, но отвергаем декреты: вы не имеете права избирать себя сами. Заслужите наши голоса, а не приказывайте отдать их вам.
– Конвент не признает власти центральной секции, как и других секций, – ответил Буасси д'Англа, – и будет считать бунтовщиком всякого, кто не подчинится его указам.
– А мы, – продолжал молодой человек, – мы будем считать тираническим всякий орган власти, что попытается навязать нам незаконную волю!
– Берегись, гражданин! – ответил спокойным, но угрожающим голосом Буасси д'Англа, – никто не имеет здесь права говорить громче, чем председатель этого собрания.
– Кроме меня, – сказал молодой председатель, – кроме меня; я выше его.
– Кто же ты такой?
– Я суверенный народ.
– А кто же мы в таком случае, мы, кого он избрал?
– Вы больше никто с тех пор, как народ снова объединился и слагает с вас полномочия, которыми вас наделил. Вы были избраны три года тому назад и ослабли, устали, износились за три года борьбы; вы отражаете потребности минувшей, уже далекой от нас эпохи. Можно ли было три года назад предвидеть все события, что произошли за это время? Будучи избран три дня назад, я исполняю волю вчерашнего дня, волю сегодняшнего и завтрашнего дней. Вы избранники народа, пусть так, но народа девяносто второго года, народа, которому нужно было уничтожить королевскую власть, утвердить права человека, изгнать из Франции чужеземцев, подавить сопротивление заговорщиков, воздвигнуть эшафоты, отрубить головы высокопоставленных особ, поделить собственность; ваше дело сделано: плохо или хорошо, все равно, оно сделано, и девятое термидора стало для вас днем отставки. И вот сегодня вы, деятели бурного времени, хотите увековечить свою власть, теперь, когда ни одной из причин, благодаря которым вы были избраны, больше не существует, когда монархия мертва, враг убрался с нашей земли, заговоры подавлены, эшафоты больше не нужны и, наконец, когда раздел имущества окончен, – вы хотите, руководствуясь частными интересами и личными амбициями, навеки остаться у власти, диктовать нам наш выбор, навязать себя народу! Но народ больше не желает вас. Чистому времени нужны чистые руки. Палата должна быть очищена от всяческих террористов, вошедших в историю под именем участников септембризад и палачей; так нужно, ибо такова логика нынешнего положения, ибо такова воля народа и, наконец, ибо таково решение сорока семи парижских секций, то есть народа Парижа.
Эта речь была встречена настороженным молчанием; но как только оратор умышленно сделал паузу, в зале заседания и на трибунах поднялся страшный шум.
Молодой председатель секции Лепелетье только что во всеуслышание сказал то, о чем вот уже две недели роялистский комитет, эмигранты и шуаны шептались на всех перекрестках города.
Впервые был откровенно поставлен вопрос, разделявший монархистов и республиканцев.
Председатель собрания неистово потрясал колокольчиком; видя, что никто не обращает внимания на этот звон, он надел шляпу.
В то же время оратор секции Лепелетье, положив руку на рукоятки своих пистолетов, сохранял полное спокойствие, ожидая, когда наступит тишина и председатель Конвента сможет ему ответить.
Ждать ему пришлось долго, но все же шум наконец утих.
Буасси д'Англа показал жестом, что собирается говорить.
Это был именно тот человек, который мог достойно ответить подобному оратору.
Угрожающая надменность одного должна была столкнуться с презрительным высокомерием другого. Аристократ-монархист сказал свое слово, аристократ-либерал приготовился сказать в ответ свое.
Его голос звучал спокойно, хотя брови были насуплены и глаза смотрели хмуро, почти угрожающе.
– Судите о силе Конвента по тому терпению, с которым он выслушал предыдущего оратора. Если бы председатель секции Лепелетье осмелился произнести в этих стенах нечто подобное несколько месяцев тому назад, ему не дали бы договорить мятежную речь до конца. Постановление об аресте оратора было бы принято тут же, во время заседания, и на следующий день его голова скатилась бы на плаху. Дело в том, что в пору кровопролитий люди сомневаются во всем, даже в своих правах, и, дабы не сомневаться, уничтожают источник сомнений.
В дни спокойствия и могущества мы поступим иначе, будучи уверенными, как сейчас, что защищаем свои права, на которые посягают секции. И нас поддерживает вся Франция, в том числе и наша непобедимая армия. Мы выслушали тебя терпеливо и отвечаем тебе без гнева: возвращайся к тем, кто тебя послал, и передай, что мы даем им три дня, чтобы они одумались; если же через три дня они добровольно не подчинятся декретам, мы вынудим их на это силой.
– А вы, – сказал молодой человек с прежней твердостью, – если через три дня вы не сложите с себя полномочий, если через три дня вы не отмените все декреты и не провозгласите свободные выборы, мы заявляем вам, что весь Париж выступит против Конвента и народный гнев обрушится на него.
– Хорошо, – сказал Буасси д'Англа, – сегодня десятое вандемьера… Молодой человек не дал ему договорить.
– Значит, тринадцатого вандемьера! – ответил он. – Клянусь, это будет еще одна дата, которая добавится к кровавым датам вашей истории.
Он вернулся к своим спутникам и покинул вместе с ними зал заседаний на этой угрожающей ноте; никто даже не знал его имени, ибо всего лишь три дня назад по рекомендации Леметра он был избран председателем секции Лепелетье.
Однако каждый подумал: «Это не человек из народа и не буржуа, это один из „бывших“.
VI. ТРИ ВОЖДЯ
В тот же вечер центральный комитет секции Лепелетье собрался, чтобы убедиться, что секции Бют-де-Мулен, Общественного договора, Люксембурга, Французского театра, а также секции улицы Пуассоньер, Брута и Тампля – на его стороне.
Затем члены секции обошли улицы Парижа с группами мюскаденов (мюскадены – синоним «невеоятных» в более широком смысле), кричавших на ходу:
– Долой две трети Конвента!
Конвент, со своей стороны, собрал в Саблонском лагере всех солдат, которых он смог найти, приблизительно пять-шесть тысяч человек во главе с генералом Мену; в 1792 году он командовал второй армией, сформированной в окрестностях Парижа, а затем был отправлен в Вандею, где был разбит.
Зарекомендовав себя таким образом, он был 2 прериаля назначен командующим внутренними войсками по рекомендации Конвента и спас его.
Несколько групп молодых людей, кричавших «Долой две трети!», повстречались с патрулями Мену и, вместо того чтобы разбежаться после предупредительного оклика, принялись стрелять из пистолетов; солдаты ответили им ружейными выстрелами – и потекла кровь.
Тем временем, то есть в тот же вечер 10 вандемьера, молодой председатель секции Лепелетье, заседавшей в монастыре Дочерей святого Фомы (он возвышался в ту пору как раз на том месте, где построена нынешняя биржа), поручил своему заместителю вести собрание, вскочил в коляску, которую увидел на углу улицы Нотр-Дам-де-Виктуар, и приказал отвезти его в большой дом на Почтовой улице, принадлежавший иезуитам.
Все окна этого дома были закрыты, и ни единого проблеска света не пробивалось наружу.
Молодой человек приказал остановить экипаж у дверей и расплатился с кучером; дождавшись, когда карета завернула за угол улицы Говорящего колодца и стук колес постепенно затих, он сделал еще несколько шагов, прошел вдоль фасада дома и, убедившись, что на улице никого нет, постучал особым образом в низкую калитку сада; калитка почти сразу открылась: несомненно к ней был приставлен человек, обязанный немедленно впускать посетителей.
– Моисей! – сказал этот человек.
– Ману! – отвечал гость.
Когда в ответ на имя законодателя древних евреев прозвучало имя индусского законодателя, молодой председатель секции Лепелетье был пропущен в сад и калитка закрылась.
Он обогнул дом.
Окна, выходившие в сад, были столь же плотно закрыты, как и те, что выходили на улицу; лишь дверь, которая вела на крыльцо, была открыта, но ее охранял другой человек.
Теперь уже гость сказал ему:
– Моисей!
В ответ прозвучало имя Ману.
Привратник посторонился, пропуская молодого председателя; не встречая больше препятствий на своем пути, тот направился к третьей по счету двери, открыл ее и вошел в комнату, где сидели те, кто был ему нужен.
Это были председатели секций Бют-де-Мулен, Общественного договора, Люксембурга, секций улицы Пуассоньер, Брута и Тампля, которые пришли заявить, что готовы разделить судьбу центральной секции и поднять восстание вместе с ней.
Как только вновь прибывший отворил дверь, человек лет сорока пяти в генеральской форме подошел к нему и протянул ему руку.
Это был гражданин Огюст Даникан, только что назначенный командующим всеми секциями. Он сражался в Вандее с вандейцами, но был заподозрен в сговоре с Жоржем Кадудалем и отозван; затем чудом, благодаря 9 термидора, избежал гильотины и недавно вступил в ряды контрреволюционеров.
Сначала секции хотели назначить на эту должность молодого председателя секции Лепелетье, настоятельно рекомендованного роялистским агентством Леметра и три-четыре дня тому назад вызванного из Безансона. Узнав, что место уже было предложено Даникану, молодой председатель понял, что лишать его обещанного командования значило приобрести врага в лице этого человека, обладавшего большим авторитетом во всех секциях, и заявил, что ограничится вторым и даже третьим местом, при условии что ему отведут как можно более активную роль в сражении, которое непременно должно было начаться со дня на день.
Перед тем как подойти к вошедшему, Даникан разговаривал с невысоким коренастым человеком с кривым ртом и хмурым взглядом. Это был Фрерон.
Фрерон, от которого отреклась Гора, отдавшая его на растерзание ядовитым укусам Моиза Бейля, был сначала ярым республиканцем; когда от него с презрением отвернулись жирондисты, отдавшие его на растерзание Инару, и тот испепелил его своими проклятиями, Фрерон лишился маски патриота и обнажил свою сущность; покрытый язвами преступлений, он ощутил потребность укрыться под знаменем заговорщиков и перешел на сторону роялистов: как и все обреченные партии, они были неразборчивы в выборе тех, кого вербовали.
Мы, французы, были свидетелями множества революций, но ни один из нас не способен объяснить, чем вызывалась антипатия к тому или иному политическому деятелю в смутные времена, а также понять причину некоторых союзов, настолько лишенных логики, что это не укладывалось в голове.
Фрерон был никчемным человеком и ни в чем себя не проявил: не был наделен ни умом, ни характером, ни политическим чутьем; это был один из тех литературных поденщиков, что работают ради куска хлеба и готовы продать первому встречному остатки чести и свое доброе имя, оставленное отцом.
Он был направлен в провинцию в качестве народного представителя и вернулся из Марселя и Тулона обагренный кровью роялистов.
Объясните же, каким образом Фрерон неожиданно оказался во главе влиятельной партии, состоящей из молодых, энергичных, жаждущих мести людей, одержимых страстями, которые в пору безмолвия законов приводят к чему угодно, но только не к тому, за что порядочный человек подаст вам руку.
Фрерон только что с большим пафосом сообщил о том, что его подопечные, как уже было сказано, затеяли перестрелку с солдатами Мену.
Молодой председатель, в отличие от него, рассказал с необычайной ясностью о том, что произошло в Конвенте, и заявил: отступать уже поздно.
Война между депутатами и секционерами начиналась.
Победа, бесспорно, ждала того, кто первым приготовится к схватке.
Какой бы сложной ни была ситуация, Даникан заметил, что они ничего не могут решить без Леметра и того, с кем он ушел.
Не успел генерал договорить, как глава роялистского агентства вернулся с человеком лет двадцати четырех-двадцати пяти; у него было круглое открытое лицо, белокурые курчавые волосы, почти полностью закрывающие лоб, голубые глаза навыкате, голова, втянутая в плечи, широкая грудь, богатырские руки и ноги.
Он был одет подобно богатым крестьянам Морбиана, но золотые галуны шириной в палец окаймляли воротник и петлицы сюртука, а также края его шляпы.
Молодой председатель подошел к нему.
Шуан протянул ему руку.
Оба заговорщика несомненно знали, что должны были встретиться и, хотя не были знакомы, сразу же узнали друг друга.
VII. ГЕНЕРАЛ КРУГЛОГОЛОВЫЙ И ВОЖДЬ СОРАТНИКОВ ИЕГУ
Леметр представил их друг другу.
– Генерал Круглоголовый, – сказал он, указывая на шуана. – Гражданин Морган, глава Соратников Иегу, – прибавил он, кланяясь председателю секции Лепелетье.
Молодые люди пожали друг другу руку.
– Волею случая мы родились в противоположных концах Франции, – сказал Морган, – но нас объединяют общие убеждения. Мы одного возраста, однако вы, генерал, уже знамениты, тогда как я еще пребываю в безвестности, разве только известен несчастьями своей семьи. Эти несчастья и мое желание отомстить за них дали мне возможность получить рекомендацию роялистского комитета Юры и должность, которой я обязан секции Лепелетье, избравшей меня своим председателем по рекомендации господина Леметра.
– Господин граф, – отвечал генерал-роялист с поклоном, – я не имею чести принадлежать, как вы, к французской знати. Нет, я всего лишь дитя соломы и плуга; если нам суждено сложить голову на одной и той же плахе, не грех узнать друг друга получше: кому же понравится умирать в обществе того, с кем не хотелось бы жить?..
– Все ли дети соломы и плуга в ваших краях, генерал, изъясняются столь изысканным образом? В таком случае, вам не пристало терзаться сожалениями по поводу того, что не родились среди знати, к которой я принадлежу по прихоти судьбы.
– Я должен заметить, господин граф, – продолжал молодой генерал, – что мое воспитание было отнюдь не типичным для бретонского крестьянина. Я был старшим из десяти детей в семье, и меня рано послали в ванский коллеж, где я получил основательное образование.
– Кроме того, как я слышал, – заметил с улыбкой тот, кого шуан величал графом, – ваш путь был предначертан с рождения и вам предсказали, что вы созданы для великих дел.
– Не знаю, следует ли мне хвастаться этим пророчеством, уже частично исполнившимся. Однажды, когда моя мать кормила меня грудью, сидя на пороге нашего дома, мимо проходил нищий; он остановился, опершись на свой посох, и уставился на нас.
Мать, по своему обыкновению, отрезала ему ломоть хлеба и вложила в его руку монету.
Нищий покачал головой и, дотронувшись до моего лба костлявым пальцем, сказал: «Вот ребенок, который принесет большие перемены своей семье и великие потрясения – государству!»
Затем, поглядев на меня не без грусти, он прибавил: «Он умрет молодым, но сделает больше, чем столетний старец!»
И побрел дальше.
Для моей семьи это предсказание сбылось. Как вам известно, я принимал участие в вандейском восстании девяносто третьего – девяносто четвертого годов.
– И блестяще! – прервал его Морган.
– Я старался изо всех сил…
В прошлом году, когда я собирал людей в Морбиане, жандармы и солдаты пришли ночью в Керлиано и ворвались в наш дом. Отец, мать, дядя, дети – все мы были арестованы и брошены в тюрьмы Бреста. Тогда-то моя мать припомнила предсказание, сделанное младенцу. Несчастная женщина, заливаясь слезами, принялась упрекать меня в том, что я стал источником семейных бед. Я попытался ее успокоить и ободрить, сказав, что она страдает во имя своего Бога и своего короля. Что поделаешь! Не все женщины понимают значение двух этих слов. Моя мать продолжала рыдать и скончалась в брестской тюрьме, разрешившись ребенком.
Мой дядя умер месяцем позже в той же тюрьме. На смертном одре он назвал мне имя одного из своих друзей, одолжившего у него девять тысяч франков, пообещав вернуть их по первому требованию. После смерти дяди я думал лишь о том, как бы мне сбежать из тюрьмы, получить эти деньги и использовать их на нужды восстания. И мне это удалось.
Друг дяди жил в Рене. Там я его не нашел: он был в Париже. Я взял его адрес и отправился к нему. Только что мы виделись; честный и верный своему слову бретонец, он вернул мне золотом деньги, которые и брал золотом. Они здесь, в моем поясе, – продолжал молодой человек, хлопнув себя по бедру. – Девять тысяч франков золотом равняются сегодня двумстам тысячам ассигнатами.
Поднимите Париж на восстание, и через две недели весь Морбиан будет в огне.
Разговаривая, двое молодых людей незаметно отделились от всех и уединились в оконной нише.
Председатель секции Лепелетье огляделся; решив, что они удалились от других заговорщиков на достаточное расстояние и никто не услышит его слов, он положил свою руку на руку генерала:
– Вы рассказали о себе и своей семье, генерал. Я должен предоставить вам такие же сведения о моей семье и о себе.
Морган – это вымышленное имя. Меня зовут Эдуар де Сент-Эрмин; мой отец, граф Проспер де Сент-Эрмин, был гильотинирован; моя мать умерла от горя; моего брата, Леона де Сент-Эрмина, расстреляли.
Отец завещал моему старшему брату отомстить за него, а мой старший брат завещал мне отомстить за отца и за него самого. Один мальчик из наших краев, присутствовавший при его казни, передал мне его шапку, единственную и последнюю вещь, что брат смог оставить мне в наследство. Этим он сказал мне: «Теперь – твоя очередь!»
Я принялся за дело. Будучи не в состоянии поднять на мятеж жителей Юры и Эльзаса, в основном настроенных республикански, я сколотил группы моих друзей, молодых дворян из окрестностей Лиона, чтобы, захватив деньги правительства, передать их вам и вашим друзьям в Морбиане и Вандее. Вот почему я хотел с вами встретиться. Мы призваны протянуть друг другу руку с противоположных концов Франции.
– Но только, – сказал генерал со смехом, – я протягиваю руку ни с чем, а вы предлагаете мне руку, полную денег.
– Это небольшое вознаграждение за славу, которой вы увенчиваете себя каждый день и которой нам не хватает. Что поделать! Каждому следует трудиться во имя Бога на своем месте, указанном им. Именно поэтому я поспешил сделать что-то, ради чего стоило бы потрудиться в ближайшие дни.
Чем все это закончится? Никто не может знать. Если Конвент не выставит против нас никого, кроме Мену, он обречен: на следующий день после его роспуска будет провозглашена монархия и Людовик Восемнадцатый взойдет на трон.
– Как Людовик Восемнадцатый? – спросил шуан.
– Да… Людовик Семнадцатый, умерший в тюрьме, с позиций королевской власти, не переставал быть королем. Вы знаете лозунг французской монархии: «Король умер! Да здравствует король!» Король Людовик Семнадцатый умер: да здравствует король Людовик Восемнадцатый! Регент приходит на смену не своему брату, а племяннику.
– Странное царствование выпало на долю бедного ребенка, – сказал шуан, – царствование, во время которого были обезглавлены его отец, мать и тетка; царствование, во время которого сам он стал узником Тампля, а его наставником был башмачник! Признаюсь вам, дорогой граф, что моя партия (я принадлежу ей душой и телом) порой впадает в заблуждения, и они приводят меня в ужас. Так, представьте себе, – да хранит нас от этого Бог! – мои соратники считают, что, если его величество Людовик Восемнадцатый взойдет на трон лишь через двенадцать – пятнадцать лет, все равно он будет все это время править Францией, в каком бы уголке света он ни жил!
– Совершенно верно!
– Это вздор! Впрочем, простите, я крестьянин, и мне не нужно все понимать. Монархия – мой второй бог, и я верю в него, как и в первого.
– Вы славный человек, генерал, – сказал Морган, – и, даже если мы больше никогда не увидимся, я прошу вас стать моим другом. Если мы не свидимся, значит, меня убили, расстреляли или гильотинировали. В таком случае, так же как мой старший брат унаследовал месть моего отца, а я унаследовал месть моего старшего брата, мой младший брат унаследует мою месть… Если монархия будет спасена ценой нашего самопожертвования, мы станем героями. Если, несмотря на это самопожертвование, она погибнет, мы станем мучениками. Вы видите, что ни в том, ни в другом случае нам не придется ни о чем сожалеть.
Некоторое время шуан молчал. Затем, пристально глядя в глаза молодого дворянина, сказал:
– Господин граф, когда такие люди, как вы и я, встречаются и им выпадает счастье служить одному и тому же делу, они должны поклясться друг другу если не в вечной дружбе, ибо, возможно, дворянин не решится снизойти до крестьянина, то в неизменном уважении. Господин граф, позвольте заверить вас в моем почтении.
– Генерал, – промолвил Морган со слезами на глазах, – я принимаю ваши заверения и предлагаю вам больше чем дружбу: я предлагаю вам стать моим братом.
Молодые люди бросились друг к другу и сердечно обнялись, как старые друзья.
VIII. ЧЕЛОВЕК В ЗЕЛЕНОМ
Присутствующие смотрели на них издали, не вмешиваясь в их разговор; они понимали, что перед ними две сильные личности.
Глава роялистского агентства первым нарушил тишину.
– Господа, – сказал он, – нет никакого вреда в том, что два вождя одной и той же партии, даже если им придется расстаться, чтобы сражаться порознь на востоке и западе Франции, даже если им не придется больше свидеться, становятся братьями по оружию, подобно нашим рыцарям в средние века.
Вы все стали свидетелями клятвы, данной двумя вождями нашего общего дела. Они из тех людей, которые делают больше, чем обещают. Но одному из них нужно вернуться в Морбиан, чтобы объединить свое движение с тем, что мы собираемся здесь создать. Другой должен подготовить и возглавить наше собственное движение. Простимся же с генералом, покончившим со своими делами в Париже, и займемся нашими делами, так хорошо начавшимися.
– Господа, – сказал шуан, – я бы с радостью согласился остаться здесь, чтобы быть вместе с вами завтра или послезавтра, в любой день, когда вы устроите перестрелку; однако я вынужден с прискорбием признаться, что ничего не смыслю в войне на улицах; моя война ведется в оврагах, ямах, кустах и лесных чащах. Если бы я остался, здесь стало бы одним солдатом больше, а там – одним командиром меньше; со времен печально памятного Киберона нас осталось только двое: Мерсье и я.
– Ступайте, дорогой генерал, – ответил Морган, – вам выпало счастье сражаться на свежем воздухе и не бояться, что какая-нибудь печная труба рухнет вам на голову. Пусть же Бог забросит меня в ваши края или приведет вас в мои!