Железная маска

С тех пор как у писателей отпала необходимость испрашивать у короля позволения и одобрения на свои публикации, чуть ли не каждый день стали появляться брошюры о Железной маске. Луи Дютан возродил версию барона Хейсса, обосновав ее совершенно новыми и примечательными фактами. Он привел доказательства, что Людовик XIV приказал похитить министра герцога Мантуанского и упрятать его в Пиньероль. Дютан дает этой жертве имя Джироламо Маньи. Он также приводит записанные по настоянию маркиза де Кастеллана, коменданта островов Сент-Маргерит, воспоминания некоего Сушона (возможно, того же самого офицера, которого Папон выспрашивал в 1778 г.), семидесятилетнего старика; в эпоху, когда комендантом там был Сен-Марс, отец Сушона служил в роте, охранявшей тюрьму. В воспоминаниях подробно описывается похищение узника в маске (в 1679 г.), в них он называется имперским министром; также в них говорится, что «узник умер на островах Сент-Маргерит через девять лет после похищения».

Дютан приводит свидетельство герцога де Шуазеля, который, не сумев вырвать у короля Людовика XV тайну Железной маски, умолял г-жу де Помпадур выведать ее и узнал от маркизы, что узник «был министром некоего итальянского государя». Но тогда же, когда Дютан писал: «Несомненным историческим фактом является то, что узник в железной маске был министром герцога Мантуанского, похищенным в Турине», г-н Квентин Кроуфорд утверждал, что узник был сыном Анны Австрийской. А несколькими годами раньше адвокат Буш в «Очерках истории Прованса» обозвал эту версию выдумкой Вольтера и высказал уверенность, что узник был женщиной. Как видим, дискуссия не пролила никакого света, и путаница не прояснилась, но даже усилилась.

В 1790 г. вышли в свет «Мемуары маршала де Ришелье», доверившего Сулави свои заметки, библиотеку и переписку. Прежде чем представить читателю отрывок из этих мемуаров, касающийся Железной маски, в котором приводятся сведения, если уж не совершенно достоверные, то во всяком случае, что бы там ни говорили, вполне вероятные и имеющие основания, и излагается большинство существующих мнений, приведем, только лишь для памяти, еще две версии, не выдержавшие проверки.

Из рукописных воспоминаний де Бонака, бывшего послом Франции в 1724 г. в Константинополе, следует, что армянский патриарх Арведикс, заклятый враг нашей религии и инициатор жестоких преследований католиков, был изгнан, и по просьбе иезуитов его на французском корабле доставили во Францию, где он «был заключен в тюрьму, из которой ему не суждено было выйти». Арведикса привезли на острова Сент-Марге-рит, а «оттуда перевезли в Бастилию, где он и умер». До 1723 г. турецкое правительство неоднократно требовало освободить патриарха, но французский кабинет неизменно отрицал свою причастность к этому похищению.

Не будь известно, что Арведикс перешел в католичество и умер в Париже на свободе, не сохранись запись о его смерти в архивах иностранных дел, вполне достаточно оказалось бы и той фразы в рукописи г-на де Бонака, где он пишет, что патриарх был похищен, когда послом в Константинополе был г-н де Фериоль, сменивший в 1699 г. на этом посту г-на де Шатонефа. Ведь Сен-Марс прибыл в Бастилию вместе с узником в маске в 1698 г.

Многие английские ученые вместе с историком Гиббоном считали, что человеком в маске мог быть Генри, второй сын Оливера Кромвеля, взятый в заложники Людовиком XIV.

Действительно, странно, что с 1659 г. второй сын протектора оказался в полном забвении: никто не знает, ни где он жил, ни где умер. Но почему он должен был стать государственным узником во Франции, если его брат Ричард получил разрешение на проживание в ней? По причине отсутствия каких-либо доказательств в предположении этом нет даже малой доли правдоподобия.

А теперь отрывок из «Мемуаров маршала де Ришелье»:

«Одно время при покойном короле во всех слоях общества гадали, кем был пресловутый узник, известный под именем Железная маска. Но любопытство это несколько приутихло, когда Сен-Марс перевез его в Бастилию: подействовал слух, что есть приказ убить узника, если кто-то его узнает. Сен-Марс также дал понять, что всякий, кто будет иметь несчастье проникнуть в тайну узника, разделит его судьбу. Угроза убить узника и любопытствующих раскрыть его тайну произвела столь сильное впечатление, что при жизни короля об этом загадочном человеке говорили только намеками. Анонимный автор «Тайных записок о персидском дворе», изданных за границей спустя 15 лет после смерти Людовика XIV, первым осмелился заговорить об узнике и привести несколько анекдотов.

Впоследствии свобода во Франции стала проявляться все с большей смелостью и в обществе, и в печати, память же о Людовике XIV перестала оказывать прежнее воздействие, и об этим узнике стали говорить в открытую; сейчас, на склоне моих дней, через 70 лет после смерти Людовика XIV, меня еще спрашивают, кем был узник в железной маске.

Этот же вопрос я задал в 1719 г. прелестной принцессе, которую регент любил и в то же время ненавидел, потому что она без памяти любила меня, а ему выказывала лишь почтение. Поскольку же в ту пору все мы были убеждены, что регенту известны имя, приключения и причины, по которым человек в маске содержался в заточении, я, будучи любопытней и дерзостней, чем прочие, попытался с помощью моей принцессы выведать эту великую тайну у регента; она неизменно отвергала домогательства герцога Орлеанского, испытывая к нему величайшее отвращение, но поскольку он все так же страстно был влюблен в нее и за малейший проблеск надежды на счастье сделал бы все, чего бы она ни пожелала, я посвятил мою прекрасную принцессу, бывшую по натуре безмерно любопытной, в свой план и попросил ее намекнуть регенту, что он будет осчастливлен и удовольствован, ежели позволит ей прочесть хранящиеся у него документы касательно Железной маски.

Герцог Орлеанский никогда не раскрывал государственных секретов. В этом смысле он был необычайно осмотрителен, приученный к тому своим наставником Дюбуа. Трудно было даже предположить, что он даст записку, которая могла открыть положение и происхождение узника в маске. Так что обращение принцессы к регенту казалось по меньшей мере бесполезным, но на что не пойдешь ради любви…

Дабы вознаградить принцессу, регент дал ей рукопись, каковую она назавтра переслала мне с шифрованным письмецом, которое каноны истории велят мне привести полностью как существенное свидетельство того нашего приключения, за подлинность коего я отвечаю; когда принцесса в письмах изъяснялась со мной галантным языком, она пользовалась шифром, а в сем письмеце сообщала о договоре, который заключили она, желая заполучить документ и регент, дабы достичь вожделенной цели. История отвергает мелочи, но, воспользовавшись простым языком патриархов, могу сказать так: если Иаков, чтобы получить в жены ту дочь Лавана, которую он более всего любил, вынужден был дважды платить за нее выкуп, то регент потребовал у принцессы уплатить еще больше, чем сделал то патриарх. Вот исторический документ.

Сообщение о рождении и воспитании несчастного принца, отторгнутого кардиналами Ришелье и Ма-зарини от общества и подвергнутого заточению по повелению короля Людовика XIV.

Составлено на смертном одре воспитателем принца.

Несчастный принц, которого я воспитал и оберегал до конца своих дней, родился 5 сентября 1638 г. в половине девятого вечера, когда король ужинал. Его ныне царствующий брат родился в полдень, когда его отец обедал, однако насколько пышно и торжественно было рождение наследника, настолько же печально и сокрыто ото всех было рождение его брата. Король, оповещенный повитухой, что королева должна родить второго младенца, велел остаться в ее спальне канцлеру Франции, повитухе, настоятелю придворной церкви, духовнику королевы и мне, дабы мы стали свидетелями, кто явится на свет, и свидетелями его решения в случае рождения второго ребенка.

Король уже давно был предупрежден предсказателями, что его супруга родит двух сыновей; много дней назад в Париж явились пастухи, объявившие, что им было Божественное внушение, после чего в Париже стали толковать, что ежели королева родит, как они предсказали, двоих дофинов, это будет величайшее несчастье для государства. Парижский архиепископ велел запереть этих прорицателей в Сен-Лазар, потому как народ был в волнении; все это заставило короля задуматься, он испугался беспорядков, которые могли бы произойти в королевстве. Случилось все, как и было предсказано; то ли звезды оповестили пастухов, то ли Провидение решило предостеречь его величество насчет бедствий, какие могут обрушиться на Францию. Кардинал, которого король нарочным известил об этом пророчестве, ответил, что к сему надо быть готовым; в рождении двух дофинов ничего невозможного нет, и в этом случае надо будет старательно укрыть второго, поскольку в будущем он может, пожелав стать королем, начать войну против брата, создать новую лигу и завладеть престолом.

Король крайне страдал от неопределенности, но тут королева стала кричать, и мы испугались, что начались вторые роды. Мы немедля послали за королем, который, представив, что станет отцом двух дофинов, чуть не лишился чувств. Он сказал монсеньеру епископу Мо, что просит его поддержать королеву. «Не покидайте мою супругу, пока она не разрешится от бремени. Я смертельно боюсь за нее». Сразу же после родов король собрал нас – епископа Мо, канцлера, сьера Онора, повитуху Перонет и меня – и в присутствии королевы, желая, чтобы и она слышала, объявил, что мы ответим головой, ежели проговоримся о рождении второго дофина, и что он желает, дабы его рождение стало государственной тайной, с целью предотвращения возможных бед в будущем, ибо в салическом праве ничего не говорится о наследовании короны в случае рождения у короля двух близнецов, каковые оба почитаются старшими.

Итак, предсказание сбылось, и королева, пока король – ужинал, родила дофина, который был миловидней и красивей, чем первый; новорожденный непрестанно плакал, кричал, словно заранее сожалел, что явился на свет, где ему предстояло претерпеть столько страданий. Канцлер составил протокол о сем необычном рождении, единственном во всей нашей истории, но его величеству первый протокол не понравился и он велел сжечь его на наших глазах; он заставил переделывать протокол много раз, пока тот не удовлетворил его, хотя настоятель придворной церкви протестовал, считая, что его величество не должен скрывать рождение принца, однако король на это ответил, что действует так в интересах государства.

Затем король велел нам подписать клятву; первым поставил подпись канцлер, после него настоятель придворной церкви, духовник королевы, а последним я. Клятву подписали также хирург и повитуха, принимавшая роды, и король унес ее вместе с протоколом, и мне больше никогда не доводилось слышать о них; припоминаю, что его величество советовался с канцлером насчет формулы клятвы, и долго тихо что-то обсуждал с кардиналом, после чего повитуха унесла младенца, родившегося вторым; опасались, как бы повитуха не проболталась о его рождении, и она мне рассказывала, что ей неоднократно грозили смертью, ежели она проговорится; нам, свидетелям его рождения, тоже навсегда запретили говорить об этом ребенке даже между собой.

Ни один из нас до сих пор не нарушил клятву; его величество ничего так не страшился, как гражданской войны, которую могли начать дофины-близнецы, и кардинал неизменно поддерживал его в этом страхе и добился, чтобы ему поручили надзор за воспитанием младенца. Король приказал нам тщательно осмотреть несчастного принца, у которого была родинка над левым локтем, желтоватое пятнышко на шее и крошечная родинка на правой икре, ибо его величество совершенно разумно предполагал в случае кончины перворожденного сделать наследником царственного младенца, которого он доверил нашему попечению; потому он и велел нам поставить наши подписи на протоколе сразу же после своей и приложил к нему в нашем присутствии малую печать королевства; что же сталось с пастухами, предсказавшими рождение второго принца, о том я ничего не слышал, да и не интересовался. Вполне возможно, г-н кардинал, взявший на себя заботы об этом таинственном младенце, мог выслать их из страны.

Что до раннего детства второго принца, то г-жа Перонет заботилась о нем, как о своем ребенке, но со временем все стали считать его бастардом какого-то вельможи, ибо по тому, как она пеклась о нем, и по расходам на него все решили, что это любимый сын некоего богача, хотя тот его и не признал.

Когда же принц чуть подрос, кардинал Мазарини, на которого перешли заботы по его воспитанию после его высокопреосвященства кардинала Ришелье, поручил его мне, дабы я образовал его и воспитал как королевского сына, но, блюдя тайну. Перонет заботилась о нем вплоть до самой своей кончины и была весьма привязана к нему, а он еще более был привязан к ней. Принц получил в моем доме в Бургундии образование, какое приличествует сыну и брату короля.

Во время беспорядков во Франции я имел неоднократные беседы с королевой-матерью, и ее величество, как мне показалось, опасалась, что ежели о рождении этого ребенка станет известно при жизни его брата, молодого короля, то как бы иные недовольные подданные не воспользовались этим и не подняли мятеж, поскольку многие врачи считают, что близнец, родившийся вторым, был зачат первым и, следовательно, по всем законам королем является он, хотя, впрочем, другие не согласны с этим мнением.

Тем не менее даже подобные опасения не смогли принудить королеву уничтожить письменные свидетельства о рождении второго принца, поскольку она предполагала в случае несчастья с молодым королем и его смерти объявить, что у нее есть второй сын, и заставить признать его. Она не раз мне говорила, что хранит эти письменные доказательства у себя в шкатулке.

Я дал несчастному принцу образование, какое желал бы получить сам, и даже сыновья монархов подтвердили бы, что лучшего трудно было бы желать.

Единственно могу себя упрекнуть в том, что невольно стал причиной несчастий принца, хотя и не желал того, поскольку когда ему исполнилось девятнадцать, у него возникло настоятельное желание узнать, кто же он, и так как он видел мою решимость не отвечать на этот вопрос и тем большую непреклонность, чем сильней он умолял меня, то решил скрыть от меня свое любопытство и притворился, будто верит, что является моим сыном, плодом незаконной любви; когда мы бывали наедине и он называл меня отцом, я отвечал, что он заблуждается, но не боролся с заблуждением, которое он высказывал, быть может, только для того, чтобы заставить меня заговорить; я позволил ему считать себя моим сыном, но он не успокоился на том и продолжал изыскивать способы дознаться, кто он на самом деле. Так прошли два года, и тут моя пагубная неосторожность, каковой не могу себе простить, позволила ему узнать о своем происхождении. Он знал, что король присылает ко мне гонцов, и я имел несчастье оставить шкатулку с письмами королевы и кардиналов; что-то он вычитал из них, а об остальном с присущей ему проницательностью догадался и впоследствии признался мне, что похитил самое недвусмысленное и самое определенное письмо, касающееся его рождения.

Помню, как его любовь и почтительность ко мне, которую я в нем воспитывал, сменились озлоблением и грубостью, но поначалу я не мог понять причину столь резкой перемены в его поведении, ибо еще не знал, что он рылся в моей шкатулке, но он так никогда и не признался, каким способом он это сделал: то ли с помощью слуг, которых не хотел мне назвать, то ли каким другим способом.

И все-таки однажды он имел неосторожность попросить показать ему портреты покойного короля Людовика XIII и ныне царствующего государя; я ответил, что у меня имеются только крайне скверные портреты и что я жду, когда живописец исполнит новые, лучше, и тогда покажу их ему.

Мой ответ не удовлетворил его, и он попросил позволения съездить в Дижон. Впоследствии я узнал, что он намеревался там увидеть портрет короля, а затем отправиться ко двору, который по случаю бракосочетания короля с инфантой, пребывал в это время в Сен-Жан-де-Люс, и там сравнить себя с королем и проверить, похожи они или нет. Когда я узнал про это его намерение отправиться туда, я более не оставлял его одного.

Молодой принц был прекрасен, как Амур, и именно Амур помог ему получить портрет своего брата: уже несколько месяцев ему нравилась молодая домоправительница, он всячески ласкал и ублажал ее, и она дала ему портрет короля, вопреки моему запрету слугам давать ему что-либо без моего дозволения. Несчастный принц увидел на этом портрете себя, и это было тем более просто, что портрет этот мог вполне сойти за изображение как того, так и другого. Это привело его в такую ярость, что он прибежал ко мне со словами: «Вот мой брат, а вот я!» – и продемонстрировал похищенное у меня письмо кардинала Мазарини.

Я испугался, как бы принц не бежал и не явился на свадьбу короля. Я отправил его величеству депешу, сообщив про вскрытие шкатулки, и попросил новых инструкций. Король велел кардиналу распорядиться, и тот приказал заточить нас обоих вплоть до новых распоряжений, а также велел дать понять принцу, что причиной нашего общего несчастья стала его дерзость. Я страдал вместе с ним в тюрьме, пока не понял, что высший судья судил мне покинуть сей мир, и все же не могу для спокойствия собственной души и спокойствия своего воспитанника не сделать это заявление, которое укажет ему способы выйти – ежели король умрет бездетным, – из того недостойного положения, в каковом он пребывает. Да и может ли вырванная против воли клятва принудить сохранять в тайне невероятные события, про которые обязательно должны узнать потомки?»

Таков этот исторический документ, который регент предоставил принцессе и который не может не вызвать множество вопросов. Кто был воспитатель принца? Бургундец или он просто владел домом либо замком в Бургундии? На каком расстоянии он находился от Дижона? Несомненно, то был известный человек, поскольку при дворе Людовика XIII пользовался безусловным доверием, то ли по причине занимаемой должности, то ли как любимец короля, королевы и кардинала Ришелье. Можно ли из дворянской книги Бургундии узнать, кто в этой провинции после свадьбы Людовика XIV исчез вместе с молодым воспитанником лет двадцати, жившим у него в доме или в замке? Почему этот документ, которому уже около ста лет, не подписан? Может быть, он был продиктован умирающим, у которого уже не осталось сил подписать его? Каким образом документ вышел за пределы тюрьмы? И т. д. и т. п.

Разумеется, все эти вопросы остаются без ответа, и я не возьмусь утверждать, что сообщение это подлинное. Аббат Сулави рассказывает, что однажды он донимал маршала де Ришелье вопросами на эту тему и спросил: «А не может ли быть, господин маршал, что этот узник является старшим братом Людовика XIV, рожденным не от Людовика XIII?» Маршал, казалось, смутился, в объяснения вдаваться не пожелал, но и не стал ничего решительно отрицать; он лишь заверил, что эта важная персона не была ни побочным братом Людовика XIV, ни герцогом Монмутом, ни графом де Вермандуа, ни герцогом де Бофором, ни проч., как благоволят утверждать многие писатели. Подобные сочинения он назвал бредом, но добавил, что их авторы рассказывают в большинстве своем о случаях вполне возможных, и еще сказал, что приказ умертвить узника, как только он расскажет кому-нибудь о себе, действительно существовал. Наконец, маршал признался, что ему была известна эта государственная тайна и добавил: «Господин аббат, я могу вам сказать одно: в начале нашего века, когда этот узник скончался в весьма преклонных годах, он уже не имел никакого значения, но в начале своего царствования Людовик XIV повелел заточить его в тюрьму исходя из высших государственных интересов».

Рассказ этот был записан сразу же в присутствии маршала, и как аббат Сулави ни умолял его высказать еще какие-нибудь соображения, которые, прямо не раскрывая тайны, могли бы хоть в какой-то мере удовлетворить любопытство, какое возбуждает этот человек, Ришелье отвечал: «Прочитайте то, что г-н Вольтер опубликовал о Железной маске, особенно последние слова, и подумайте».

Ученые, за исключением Дюлора, всегда воспринимали сообщение Сулави с глубочайшим презрением; следует согласиться, что, окажись оно выдумкой, оно было бы чудовищным, а аббат Сулави – презреннейшим из людей. Но, к сожалению для защитников м-ль де Валу а, ее нравственность, равно как и нравственность ее отца и ее возлюбленного крайне трудно очернить: чем гнуснее мерзость, которая приписывается им, тем она вероятней. Относительно же возражения, что, дескать, не мог Лувуа о сыне Людовика XIII или о незаконном ребенке Анны Австрийской писать Сен-Марсу следующим образом: «Нет ничего неподобающего в том, чтобы перевести шевалье де Тези из камеры, где он находится, и поместить там вашего узника, пока вы не подготовите камеру, в которой он будет содержаться», – ответим, что не считаем подобное возражение основательным. Добавляют также, что Сен-Марс, подобно министру, тоже не мог выразиться в том же году, говоря об узнике: «…когда он будет помещен в подготавливаемую для него камеру, которая будет соединяться с часовней». А почему, спрашивается, Сен-Марс не мог так выразиться? Неужели назвать камеру камерой, а узника узником, означает выказать к нему непочтительность?

В 1791 г. некий г-н де Сен-Мийель опубликовал в Страсбурге и в Париже книгу, озаглавленную «Кто был в действительности Железная маска, сочинение, из коего благодаря неопровержимым доказательствам можно узнать, от кого сей знаменитый пасынок судьбы явился на свет, а равно когда и где он родился». Уже само заглавие дает представление о барочном и варварском стиле, в котором, кстати, написано все произведение. Трудно даже вообразить себе всю степень самонадеянности этого нового раскрывателя тайн; да найди он философский камень, сделай открытие, способное изменить облик мира, он и то не ощущал бы себя таким счастливым и гордым. Тем не менее, ежели разобраться, его неопровержимые доказательства никоим образом не дают окончательного решения и защищены от опровержений не больше, чем все предшествовавшие и последующие версии. Но главное, тут не хватает необходимого таланта в использовании и распоряжении имеющимися материалами. С вульгарнейшей ловкостью он сочиняет версию, противостоящую критике и опирающуюся, нет, не на безапелляционные аргументы (а кто способен их привести?), а на догадки и предчувствия, которые, разумеется, имеют большое значение в этой истории, где все покрыто мраком и тайной и где вечно нужно растолковывать, почему Лувуа выказывал такое почтение узнику и говорил с ним стоя и без шляпы.

По г-ну Сен-Мийелю, «Железная маска был законным сыном Анны Австрийской и. кардинала Мазарини».

Первым делом он устанавливает, что Мазарини, по свидетельству принцессы Пфальцской, супруги Филиппа I Орлеанского, принадлежал к кардиналам-диаконам, а не священникам, а посему мог вступить в тайный брак с Анной Австрийской.

«Первая фрейлина королевы-матери, старуха Бове знала тайну этого необыкновенного брака, и потому королеве приходилось во всем уступать своей конфидентке. Это приключение привело во Франции к расширению прав первых фрейлин». (Письмо герцогини Орлеанской от 13 сентября 1713 г.).

«Королева-мать, супруга Людовика XIII, не только влюбилась в Мазарини, но, хуже того, вышла за него замуж, так как он не был священником и даже не принадлежал ни к какому ордену, так что препятствий к браку для него не существовало. Ему чудовищно надоела добрейшая королева-мать, и он плохо к ней относился, какового воздания и заслуживают подобные браки». (Письмо герцогини Орлеанской от 2 ноября 1717 г.).

«Она (королева) была спокойна за кардинала Мазарини: он не был священником, так что они могли пожениться. Потайной ход, по которому он каждую ночь приходил к ней, до сих пор существует в Пале-Рояле». (Письмо герцогини Орлеанской от 2 июля 1719 г.).

«Королева правит под воздействием страсти, имеющей над ней тираническую власть. При ее беседах с кардиналом видно по их взглядам, выражению глаз, по тому, как они ведут себя, что они столь страстно любят друг друга, что расстаются с превеликим трудом. Если правдивы слухи, что они заключили тайный брак и что отец Венсан из миссионеров скрепил их союз, они могут делать все, что делают, и даже то, чего мы не видим». (Гражданское прошение против заключения мира, 1649 г.).

Человек в маске сказал аптекарю Бастилии, что полагает, что ему около шестидесяти. Значит он родился в 1644 г. – в тот период, когда власть была в руках Анны Австрийской, но фактически правил Мазарини.

Существует ли какое-нибудь свидетельство, подтверждающее возможность того, что у Анны Австрийской были тайные роды – столь же тайные, как брак?

«В 1644 г. Анна Австрийская покинула Лувр, потому что ей не нравились ее покои, и переехала в Пале-Рояль, который Ришелье перед смертью завещал покойному королю. Едва поселившись там, она тяжело заболела желтухой, и врачи сочли, что болезнь случилась вследствие огорчений, горестей и занятий делами, весьма обременявших ее…