Женская война

Нанона перешла в рабочий кабинет, взяла записную книжку и сыскала букву Р. Там ничего не было о Ришоне.

– Можете идти к королеве, – сказала она, – и смело отвечать ей, что она ошибается.

Герцог д’Эпернон в одну секунду перенесся в городскую ратушу.

– Ваше величество, – сказал он гордо, подходя к королеве, – я совершенно невиновен в преступлении, которое на меня возводят. Ришон был назначен комендантом по распоряжению ваших министров.

– Стало быть, мои министры подписываются именем герцога д’Эпернона? – злобно сказала королева.

– Как так?

– Разумеется, потому что ваше имя подписано на патенте Ришона.

– Не может быть, – отвечал герцог нетвердым голосом человека, который начинает сомневаться.

Королева пожала плечами.

– Не может быть! – повторила она. – В таком случае посмотрите сами!

Она взяла патент, лежавший на столе у чернильницы под ее рукою.

Герцог принял бумагу, жадно прочел ее, рассматривал каждую складку, каждое слово, каждую букву и очень опечалился: страшное воспоминание воскресло в его голове.

– Могу ли я видеть этого Ришона? – спросил он.

– Нет ничего легче, – отвечала королева. – Я оставила его здесь, в соседней комнате, чтобы доставить вам это удовольствие.

Потом, обернувшись к стражам, которые у дверей ждали ее приказаний, она прибавила:

– Привести изменника!

Стражи вышли и через минуту привели Ришона со связанными руками и с шляпой на голове. Герцог подошел к нему и пристально посмотрел на него. Ришон выдержал его взгляд с обыкновенным своим хладнокровием. Один из стражей сбил ему с головы шляпу рукою.

Такое оскорбление не возбудило особенного движения в коменданте Вера.

– Наденьте ему плащ и маску, – сказал герцог, – и дайте мне зажженную свечу.

Тотчас принесли плащ и маску. Королева с изумлением смотрела на эти странные приготовления. Герцог оглядывал замаскированного Ришона, стараясь собрать воспоминания и все еще сомневаясь.

– Принесите мне зажженную свечу, – сказал он, – она развеет все мои сомнения.

Принесли свечу. Герцог поднес к свече патент, и от действия теплоты на бумаге показался двойной крест, изображенный под подписью симпатическими чернилами.

Увидав заветный знак, герцог развеселился.

– Ваше величество, – закричал он, – патент точно подписан мною, но подписан не для господина Ришона и не для кого-нибудь другого. Патент вырван у меня силой, в засаде. Но, отдавая бумагу, я сделал на ней знак, который вы можете видеть, он служит неотразимым доказательством против обвиненного. Извольте посмотреть!

Королева жадно схватила бумагу и смотрела, между тем герцог показывал ей таинственный знак.

– Я ни слова не понимаю из всего обвинения, которое вы возводите на меня, – сказал Ришон очень просто.

– Как, – вскричал герцог, – вы не тот замаскированный человек, которому я дал этот бланк на Дордони?

– Никогда я еще не говорил с вами, герцог, никогда не носил маски и не маскировался на Дордони, – отвечал Ришон.

– Если не вы, так там был человек, подосланный вами.

– Мне теперь вовсе не нужно скрывать истины, – сказал Ришон с прежним спокойствием. – Патент, который вы держите в руках, герцог, я получил от принцессы Конде из рук самого герцога де Ларошфуко. Имя и звание мое вписаны рукою господина Лене, почерк которого, может быть, вы знаете. Каким образом получила этот патент принцесса Конде? Каким образом перешел он к герцогу де Ларошфуко? Где господин Лене вписал в него мое имя и звание? Все это мне совершенно неизвестно, все это вовсе не касается меня, до всего этого мне нет никакого дела.

– А, вы так думаете? – спросил герцог с усмешкою. И, подойдя к королеве, он рассказал ей на ухо предлинную историю, которую она выслушала очень внимательно: дело шло о доносе Ковиньяка и о происшествии на Дордони. Королева была женщина, она хорошо поняла ревность герцога. Когда он кончил, она сказала:

– К измене его надобно прибавить еще подлость, вот и все. Кто решился стрелять в короля, тот способен предать тайну женщины.

– Черт возьми! Что они говорят? – прошептал Ришон, нахмурив брови. Хотя он слышал не все, однако же понимал, что нападают на его честь. Впрочем, грозные взгляды королевы и герцога не обещали ему ничего хорошего, и при всей его храбрости эта двойная угроза беспокоила его, хотя нельзя было, судя по его презрительному спокойствию, угадать, что происходит в душе его.

– Надобно судить его, – сказала королева. – Соберем военный совет, вы будете председателем, герцог. Выберите же асессоров, и кончим дело поскорее.

– Ваше величество, – возразил Ришон, – не для чего собирать совет, не для чего судить меня. Я сдался в плен, основываясь на честном слове маршала де ла Мельера. Я арестант добровольный, и это доказывается тем, что я мог выйти из Вера вместе с моими солдатами, что я мог бежать прежде или после их выхода, и однако же я не бежал.

– Я ничего не понимаю в делах, – отвечала королева, переходя в другую, соседнюю комнату. – Если у вас есть дельные оправдания, вы можете представить их вашим судьям. Не можете ли вы заседать здесь, герцог?

– Можем, – отвечал он.

И тотчас же, выбрав в передней двенадцать офицеров, составил военный суд.

Ришон начинал понимать дело. Но скоро выбранные судьи заняли места. Потом докладчик спросил у него имя, фамилию и звание.

Ришон отвечал на эти три вопроса.

– Вас обвиняют в измене, потому что вы стреляли в короля, – сказал докладчик. – Признаетесь ли, что вы виноваты в этом преступлении?

– Отрицать это значило бы отрицать действительность. Да, правда, я стрелял в королевских солдат.

– По какому праву?

– По праву войны, по праву, на которое в подобном обстоятельстве ссылались принц Конти, Бофор, д’Эльбеф и многие другие.

– Такого права не существует, милостивый государь, оно просто называется возмущением.

– Однако же, основываясь на этом праве, лейтенант мой сдал крепость. Я привожу эту капитуляцию в мое оправдание.

– Капитуляцию! – вскричал герцог д’Эпернон с насмешкою, потому что предчувствовал, что королева подслушивает, и ее тень диктовала ему эти оскорбительные слова. – Хороша капитуляция! Вы, вы вступили в переговоры с маршалом Франции!

– Почему же нет, – возразил Ришон, – если маршал Франции вступил со мною в переговоры?

– Так покажите нам эту капитуляцию, и мы посмотрим, действительна ли она.

– У нас было словесное условие.

– Представьте свидетелей.

– У меня один свидетель.

– Кто?

– Сам маршал.

– Призвать маршала, – сказал герцог.

– Это бесполезно, – отвечала королева, раскрыв дверь, за которою она подслушивала. – Уже часа два как маршал уехал. Он отправился на Бордо с нашим авангардом.

И она закрыла дверь.

Это явление оледенило все сердца: оно обязывало судей наказать Ришона.

Пленник горько улыбнулся.

– Вот, – сказал он, – вот как маршал де ла Мельере держит свое слово! Вы правы, милостивый государь, – прибавил он, обращаясь к герцогу д’Эпернону, – вы совершенно правы. Я напрасно вступал в переговоры с маршалом Франции!

С этой минуты Ришон решился молчать и презирать своих судей, он не отвечал на вопросы.

Это весьма упростило следствие, и через час оно было кончено. Писали мало, а говорили еще менее. Докладчик предложил смертную казнь, и по знаку герцога д’Эпернона все единогласно согласились с ним.

Ришон выслушал приговор, как простой зритель, он молчал и даже не изменился в лице и был отдан начальнику полиции.

Герцог д’Эпернон пошел к королеве. Она была очень довольна и пригласила его обедать. Герцог, думавший, что попал в немилость, принял приглашение и отправился к Наноне, желая сообщить ей, что он все-таки пользуется милостью ее королевского величества.

Она сидела в удобном кресле у окна, выходившего на Либурнскую площадь.

– Что же, – спросила она, – узнали вы что-нибудь?

– Все узнал.

– Ого! – прошептала она с беспокойством.

– Да, да. Помните ли донос, которому я имел глупость поверить, донос о сношениях ваших с Канолем?

– Что же?

– Помните ли, у меня просили бланк…

– Далее, далее!

– Доносчик в наших руках, душа моя, пойман его же бланком, как лисица капканом.

– В самом деле! – сказала испуганная Нанона.

Она очень хорошо знала, что доносчиком был Ковиньяк, и хотя не очень любила родного братца, однако же не желала ему несчастия. Притом же братец мог рассказать тысячу тайн о Наноне, которые она не хотела пустить в огласку.

– Да, доносчик у нас! – продолжал д’Эпернон. – Что вы об этом скажете? Мерзавец с помощью этого бланка сам себя назначил комендантом в Вер. Но Вер взят, и преступник в наших руках.

Все эти подробности так согласовались с промышленными предприятиями Ковиньяка, что Нанона еще более испугалась.

– А что вы с ним сделали? – спросила она дрожащим голосом. – Что вы с ним сделали?

– Вы сами можете видеть, что мы с ним сделали, – отвечал герцог, – вам стоит только приподнять занавеску или просто откройте окно. Он враг короля, стало быть, можно посмотреть, как его повесят.

– Повесят? – вскричала Нанона. – Что вы говорите, герцог? Неужели повесят того самого, который выманил у вас бланк?

– Да, его самого, красавица моя. Видите ли там, на рынке, под перекладиною, болтается веревка? Видите, туда бежит толпа? Смотрите!.. Смотрите! Вот солдаты ведут этого человека там, налево!.. А, смотрите, вот и король подошел к окну.

Сердце Наноны поднялось в груди и, казалось, хотело выскочить, однако же она при первом взгляде увидела, что ведут не Ковиньяка.

– Хорошо, хорошо, – сказал герцог, – господина Ришона повесят, и это покажет ему, что значит клеветать на женщин.

– Но, – вскричала Нанона, схватив герцога за руку и собрав последние силы, – но этот несчастный не виноват, он, может быть, храбрый солдат, может быть, честный человек… Вы, может быть, убиваете невинного!

– О нет, нет, вы очень ошибаетесь, душа моя, он подписывался чужой рукой и клеветал. Впрочем, он комендант Вера, стало быть, государственный изменник. Мне кажется, если он виновен только в последнем преступлении, то и этого довольно.

– Но ведь маршал де ла Мельере дал ему слово?

– Он говорил, да я ему не верю.

– Почему маршал не объяснил суду такое важное обстоятельство?

– Он уехал гораздо прежде, чем обвиняемый предстал перед судьями.

– Боже мой! Боже мой! – вскричала Нанона. – Что-то говорит мне, что этот человек невиновен и что смерть его навлечет несчастие на всех!.. Ах, герцог… Умоляю вас… Вы всемогущи… Вы уверяете, что ни в чем не отказываете мне… Пощадите же для меня этого несчастного! Спасите его.

– Невозможно, Нанона! Сама королева осудила его, а где сама королева, там я уже ничего не значу.

Нанона простонала.

В ту же минуту Ришон вышел на площадь, его подвели, все еще спокойного и хладнокровного, к перекладине, под которой висела веревка. Тут уже стояла лестница и ждала его.

Ришон взошел на нее твердым шагом, благородная голова его возвышалась над толпою, он смотрел гордо и с презрением. Палач надел ему на шею петлю и громко прокричал, что король оказывает правосудие над Этиенном Ришоном, клеветником, изменником и разночинцем.

– Мы дожили, – сказал Ришон, – до таких времен, что лучше быть таким разночинцем, как я, чем маршалом Франции.

Едва успел он выговорить эти слова, как из-под него отняли подставку, и трепещущее тело его закачалось под роковою перекладиною.

Ужас разогнал толпу, она не вздумала даже закричать: «Да здравствует король!», хотя всяк мог видеть в окнах короля и королеву. Нанона закрыла глаза руками и убежала в угол своей комнаты.

– Ну, – сказал герцог, – что бы вы ни говорили, Нанона, я думаю, что эта казнь послужит добрым примером. Когда жители Бордо узнают, что здесь вешают их комендантов, посмотрим, что они сделают!

При мысли, что они могут сделать, Нанона хотела говорить, раскрыла рот, но у ней вырвался страшный крик, она подняла обе руки к небу и молила, чтобы смерть Ришона осталась без отмщения. Потом, как будто все силы ее истощились, она рухнула на пол.

– Что такое? – закричал герцог. – Что с вами, Нанона? Что с вами? Можно ли приходить в такое отчаяние от того, что повесили какую-то дрянь? Милая Нанона, встаньте, придите в себя!.. Но, боже мой!.. Она лежит без чувств… А жители Ажана уверяли, что она бесчувственна… Эй, люди!.. Скорее спирту! Холодной воды! Скорей! Скорей!

Герцог, видя, что никто не является на его крик, сам побежал за спиртом. Люди не могли слышать его, вероятно, потому, что занимались спектаклем, которым безденежно угостила их щедрость королевы.