Время волка

И Фрида подумала, что не будет ничего странного, если Константин и в самом деле подстроил все это. Такое нередко случается. И подобный поступок ее конкурента имел бы свое объяснение. В филармонии в будущем году открывается вакансия пианиста: старик Гейшлер уходит наконец на покой. Эта должность – лакомый кусочек: как-никак, она неотъемлема от звания чиновника четвертого класса и пожизненной синекуры. Всем известно, что претендуют на это место двое: Константин и Фрида – самые известные пианисты на венской музыкальной сцене. У Константина, коренного жителя Вены, – явные преимущества перед Фридой: хоть и родилась она в этом городе, юность все же провела в Соединенных Штатах. Кроме того, против нее работало и ее полуеврейское, по определению нацистов, происхождение: отец Фриды был чистокровным евреем. Ее, единственную из всех в антисемитской Австрии, в ком текла еврейская кровь, не трогали лишь потому, что сам Геббельс распорядился сохранять ее как пример терпимости для иностранной прессы. Но, несмотря на то, что все говорило не в ее пользу, успехи Фриды на концертных подмостках позволяли ей надеяться на получение этой должности.

Однако было нечто такое, чего не знал никто, кроме Фриды. Ее не будет в Вене не то что в следующем году, но уже на следующей неделе. И некому будет больше бороться с Константином. Это – ее последнее публичное выступление в Вене. Закончив сегодняшний концерт, она выполнит еще одно поручение участников движения Сопротивления, и тоже в последний раз. На нее возложена сопряженная со смертельной опасностью особо секретная миссия: ей предстояло доставить в Швейцарию, где на той неделе у нее начинается концертное турне, исключительной важности документы.

«Что за ирония судьбы! – думала Фрида. – Константину теперь даже не надо пытаться навредить моей карьере. Я делаю это сама своей сопричастностью к движению Сопротивления».

Но сейчас – не до размышлений. Проблема с клавишей ми-бекар независимо от того, имела ли тут место злонамеренная кознь, или же это было просто случайностью, требовала незамедлительного решения. Ее последний концерт в Вене не должен закончиться провалом.

В зале снова раздался кашель, но теперь уже кашлял вовсе не тот, которому заплатили за это. Потом послышались скрипучие звуки, словно публика заерзала вдруг в своих креслах. Фрида затянула перерыв, и зрительный зал занервничал, не понимая, в чем дело. Она должна тотчас же что-то придумать, чтобы не потерять контакт с аудиторией и, как результат, провалиться. Феликс, дирижер, смотрел на нее. Он, без сомнения, заметил фальшивую ноту фа-бекар, и в его взгляде застыл вопрос: продолжать концерт или нет? Она одна отвечала за все, а посему репутация дирижера едва ли пострадает, даже если Фрида Лассен не сможет закончить выступление вопреки героическим усилиям Феликса Мик-штейна и его оркестра.

И Фрида приняла решение. Никаких перерывов для настройки или смены рояля, поскольку в этом случае неизбежно исчезнет магия музыки и аудитория будет потеряна. У нее есть выход, и она воспользуется им.

Перед ней не было нот: музыку она хранила в своем сознании и в сердце. Светлые волосы упали ей на спину, когда Фрида выпрямилась на стуле. Подняв голову, она закрыла глаза перед тем, как приступить к следующей части. Тонкие, но не столь уж длинные и не отличавшиеся особым изяществом пальцы на мгновение застыли над клавиатурой, как бы повиснув на невидимых нитях. В зале воцарилась абсолютная тишина. И в это мгновение ей захотелось узнать, присутствует ли на концерте Константин.

Решение пришло быстро: она транспонирует произведение на октаву выше и таким образом обойдет чуть ли не во всех пассажах фальшиво звучавшую ноту фа-бекар. Ей нетрудно было представить себе, как зазвучит при этом ее игра. Но рукам придется нелегко: ведь надо будет по-новому пройтись по клавиатуре. Сердце трепетно билось, что и понятно: ей как-никак предстояло вынести на суд меломанов новую трактовку концерта. Она испытывала уже не страх, а только радостное возбуждение и жажду победы. В общем, все как у сельского лыжника, вышедшего на финишную прямую.

Она кивнула Феликсу. Он, хоть и казался удивленным, властно поднял свою палочку, и музыка полилась – прекрасная, грустная мелодия в темпе адажио. Фрида чувствовала, как все ее существо сливается воедино с музыкой и что она завораживает своим исполнительским мастерством сидящих в зале людей. Она брала на целую октаву выше оркестра, и музыка ее звучала почти на грани диссонанса. Послышался испуганный вздох. Фрида не поняла, кто так вздохнул: один ли из сидевших в зале, или же дирижер. Но отступать было нельзя. Ей хотелось лишь, чтобы вздох этот сделал Константин с его больным сердцем. Этот мерзавец являл собою Сальери по отношению к ней, хотя сама она никогда не претендовала на роль Моцарта.

Музыка захватила ее. Она поняла, что снова завладела аудиторией. И в сердце ее не осталось места для неприязни и вражды: оно было открыто лишь для любви. Она интуитивно касалась нужных клавиш и, по-новому воспринимая это звучавшее чувственно произведение, готова была заключить в свои объятия весь мир. Транспонирование позволило ей открыть для себя прежде ускользавшие от нее чарующие слух новые созвучия, консонансы и тончайшие переходы. Оркестр сперва робко, опасаясь диссонанса, а потом все смелее начал поддерживать новаторство Фриды. Со сцены лилась в зал неведомая доселе, печальная, преисполненная хрупкой красоты волшебная мелодия, и публика, осознав, что присутствует при рождении нового в музыке, замерла.

У Фриды было такое ощущение, будто адажио кончилось для нее как-то совсем неожиданно. Она вся дрожала от возбуждения. И, приступая к следующей части, рондо, знала уже, что не было непонимания между нею и оркестром. Наоборот, они играли исключительно согласованно. Что и нашло выражение в радостном вихревом танцевальном темпе. В темпе настолько зажигательном, что даже эта степенная аудитория начала притопывать ногами в такт музыке.

Когда отзвучали последние аккорды, Фрида еще какое-то время сидела все в той же позе, не в силах пошевелиться. В громадном концертном зале стояла мертвая, абсолютная тишина. Аудитория молчала, словно уподобившись тем золоченым кариатидам, которые поддерживали ярусы с обитыми красным плюшем креслами. Выйдя из состояния оцепенения, пианистка обнаружила с ужасом, что никто из публики и не думал даже аплодировать ей. Неужели она просчиталась? И все получилось так плохо? «Ну и черт с ними со всеми! – подумала она. – Эти жители Вены всегда последними признают таланты!» Сама Фрида была довольна тем, что сделала. И это – главное. Она вложила в свое исполнение всю душу. Так что же еще могла она дать сидевшим в зале господам?

Но едва она отклонилась от рояля, чтобы подняться, как раздался взрыв аплодисментов. Особенно неистовствовал Феликс. Публика, так же захваченная музыкой, как и Фрида, рукоплескала теперь, повскакав из кресел. Из лож, расположенных позади партера, слышались крики:

– Браво!

Фрида встала. Высокая, симпатичная, со светлыми волосами и в простом черном вечернем платье, она трижды поклонилась в разные секторы зала и удалилась за кулисы. Аплодисменты длились еще минут десять, но она не выходила на авансцену, поскольку у нее был свой взгляд на эти вещи: нельзя пресыщать эту публику. Несколько самых интересных страниц книги лучше оставить до следующего вечера.

Помещение за кулисами быстро заполнилось поклонниками таланта Фриды, желавшими поздравить ее. Феликс лишь подмигнул, обняв девушку: слова были не нужны.

Через толпу пробился темный, маленький, коренастый мужчина.

– Пуриссима! Чистейшая! – воскликнул он. – Очаровательно! Восхитительно!

Он взял ее руку, чтобы поцеловать. Фрида поморщилась, будто ей было неприятно, что его губы могут коснуться ее кожи. Но они в полном соответствии с правилами хорошего тона задержались в доле миллиметра над рукой, как и рекомендуется в книгах об этикете. Поскольку она также читала их, то произнесла:

– Как любезно с твоей стороны, что ты пришел, Константин!

Девушка не могла оторвать взгляда от бородавки на его лысине, когда он склонил голову к ее руке. Конечно же, она для него – пуриссима. Поскольку не пожелала залезть к нему в постель.

– Это же надо – отважиться на такое! – Он, держа свою голову на уровне ее груди, смотрел ей в лицо. – Продолжить концерт без фа-бекар, хотя все произведение написано именно в этом ключе! Кто бы мог подумать, что это возможно!

Она мило улыбнулась, хотя ей так и не удалось избавиться от мысли о том, как выглядит Константин голым в постели. Картина, наверное, препротивная, и, представив себе ее, она, скорее всего, не сможет сегодня ужинать.

Аплодисменты наиболее пылких ее поклонников все еще были слышны, когда Фрида вернулась в свою артистическую уборную. Опершись на закрытую за собой дверь, она глубоко вздохнула и постаралась привести себя в норму. Только сейчас, после концерта, нервы по-настоящему дали знать о себе – по окончании одного представления и перед началом другого. Если бы и на следующем представлении ей снова пришлось бы лишь играть без фа-бекар, то это было бы еще ничего. Но то, что ждало ее впереди, было гораздо труднее и опаснее.

Они уже попробовали проделать это, и все прошло удачно. Когда Фрида раздавала автографы, ей протянули программку, чтобы она подписала ее, а вместе с нею – конверт, который девушка тут же засунула незаметно в свой объемистый театральный кофр. Правда, в тот раз конверт был пустым. В общем, нечто вроде генеральной репетиции в костюмах. Сегодня же вечером все будет взаправду. Цезак, с которым у нее была назначена встреча, предупредил ее о возможной опасности: он полагал, что за ним следят. Но бумаги, которые должна она получить от него, стоили того, чтобы рискнуть, как заявил Цезак их первичной организации движения Сопротивления.

Она, все еще тяжело дыша, села перед зеркалом. Ей не придется снимать много косметики: Фрида не любила ее, да и не нуждалась в ней. «Надо собрать свои нервы в кулак», – сказала она себе.

Прошло две минуты. Фрида посмотрела на себя в зеркало и тряхнула головой. «Нет, я не Мата Хари. Ужасы не для меня».

Фриду Лассен всегда страшила больше всего возможность встретиться с враждебной аудиторией, о том же, чтобы попасть на допрос в гестапо, не могло быть и речи. Еще раз тряхнув головой, она слегка улыбнулась. «И как занесло меня вдруг во все это?» Порой ей казалось, что то, что они делают, выглядит как-то по-детски: один рискует жизнью, чтобы расклеить по стенам несколько листовок, другой хранит у себя вопреки запрету радиопередатчик, на котором никто не работает…

Впрочем, Фрида знала, почему она приняла участие в движении Сопротивления. И если она и задала себе вышеприведенный вопрос, то исключительно риторически. У нее было много причин для того, чтобы не оставаться в стороне от борьбы против нацизма, хотя ей иногда и казалось, будто она играет какую-то роль во второсортном голливудском фильме. И главной причиной являлось ее еврейское происхождение. По нацистскому определению, она принадлежала к Mischling Ersten Grades – смешанной расе первой категории. Ее отец был евреем, а мать – арийкой. Мать осталась в Соединенных Штатах. Точнее, Фрида покинула ее там после того, как отец несколько лет тому назад покончил жизнь самоубийством: выбросился из окна здания страховой фирмы в Коннектикуте, в которой работал. Сделал он это потому, что жизнь для него стала невыносимо тяжелой. Ее еврейская половина ненавидела нацистов за их расизм, за то, что они творили с евреями, систематически «очищая» от них немецкое общество.

Сама Фрида, пользовавшаяся покровительством Геббельса «еврейка», имевшая к тому же американское гражданство, могла тем не менее ездить куда угодно, и за ней никто не следил. И однако же она просто не представляла себе своей жизни без участия в движении Сопротивления, в которое включилась бы и в том случае, если бы у нее и не было столь высокой протекции. Что же касается благосклонного отношения к ней со стороны главы пропагандистского аппарата, то все это вышло само собой. Этот всемогущий вельможа, побывав как-то на ее выступлении в Берлине, разузнал все о ней, и она как бы стала его маленькой прихотью. Никаких сексуальных притязаний, хотя считалось, что доктор Геббельс – мастер в подобного рода делах; Фриде отвели роль лишь одного из объектов его пропагандистской кампании.

Но, помимо Фриды, был еще и Эмиль. Благородный, добрый, наивный Эмиль. Скрипач, который учился вместе с ней в консерватории. Она никогда не забудет той ночи, когда он провожал ее после концерта, в котором оба они выступали. Стояла весенняя пора, воздух был напоен запахом сирени, и все, казалось, предвещало каждому из них блестящую карьеру. Недавно состоялось их публичное выступление, и пресса хорошо приняла его. В общем, все обстояло прекрасно, как вдруг они встретили группу пьяных эсэсовцев, возвращавшихся, по-видимому, со своего сборища в какой-то пивной. Они приняли Эмиля – католика-интеллектуала из Зальцбурга – за еврея, а ее, в коей и в самом деле текла еврейская кровь, – за златовласую арийскую богиню, которую отважился провожать этот «жид». Для начала они сломали ему очки. Потом, когда он попытался защищаться, искорежили его скрипку и переломали пальцы. И били и били ногами его простершееся на асфальте тело, пока он не потерял сознание. И сейчас в голове бедного Эмиля, помещенного в какой-то санаторий в западной части страны, все еще царит полумрак.

Да, у нее достаточно было причин ненавидеть нацистов и делать все, что в ее силах, чтобы сокрушить их власть.

А ведь к тому, о чем уже говорилось выше, надо прибавить и Вольфа. Ее Вольфа. Ее любимого Вольфа…

Стоило ей только произнести это имя, как она вновь ощутила боль утраты. Это было старое, хорошо знакомое ей чувство. Теперь, когда с тех пор прошло целых четыре года, она может провести полный день, не убиваясь о нем, а то и вовсе не вспоминая его. Это был ее пылкий молодой любовник. И еще – революционер. Он познакомил ее с революционными теориями и обучил искусству любви. Но четыре года назад нацисты арестовали ее возлюбленного и подпольщика и бросили в концлагерь Дахау, где его ждала верная смерть. Первая любовь бывает у человека только одна. И она вот уже четыре года оставалась верна своей первой любви.

Отсюда и прозвище Пуриссима, которым наградил Фриду Константин. Ее друзья и знакомые музыканты частенько намекали ей грубовато на обет безбрачия, который исполняла она с тех пор, как Вольфа забрали после аншлюсса, когда Австрию присоединили к рейху.

Она и впрямь – Пуриссима. Но не монахиня, как они считают все. Просто за все эти четыре года она не встретила мужчину, который сравнился бы с ее Вольфом. Фрида глубоко страдала, понимая в глубине сердца, что ее траур рано или поздно должен закончиться, о чем говорил ей и Ян Цезак. Любить только клавиатуру рояля она не сможет.

Прошло уже довольно много времени, подумала она. Ее поклонники, наверное, ждут у служебного выхода. Она могла представить их себе: в основном это молодые прыщавые девчонки, которые, учась игре на пианино, воображают, что в один прекрасный день достигнут тех же высот, что и Фрида. Она была их путеводной звездой, их маяком.

Набросив на себя любимое манто из персидского каракуля и захватив свой вместительный кофр, она вышла в коридор. Рабочие сцены катили огромный рояль «Бехштейн» за кулисы. У нее появилось такое ощущение, будто ее музыкальная карьера – дело далекого прошлого. Как ей узнать, что ждет ее за наружной дверью? Фрида вспомнила, как охарактеризовал ей Цезак человека, который следил за ним: «Это высокий парень. Одет словно профессор. Ты узнаешь его по скрипучим башмакам. Судя по всему, он из криминальной полиции».

Фрида медленно открыла дверь служебного выхода. Снаружи толкались ее поклонники. Девушка кивнула приветственно им. Толпа разразилась аплодисментами. То, что увидела юная пианистка, или, вернее, то, чего она не увидела, повергло ее в ужас. Цезака не было среди этих людей.

«Смешивайся с толпой, – не раз учил он ее. – И никогда не опаздывай. Тебе ни к чему обращать на себя внимание, старайся держаться в тени. Учись сливаться с окружающей средой. Это – одна из заповедей хорошего курьера. По-настоящему хороший курьер отличается от посредственного тем, что этот последний живет недолго».

Цезак, если только он сам придерживается своих правил, должен был бы быть уже здесь. Значит, случилось что-то неладное. Но Фрида как ни в чем не бывало, словно не разрывал ее изнутри панический страх, подписывала протягиваемые ей программки и переплетенные в кожу альбомы для автографов.

«Другу-поклоннику. С уважением Фрида Лассен».

Воспроизводя один и тот же текст на новых и новых программках, она все никак не теряла надежды увидеть краем глаза Цезака с его программкой и конвертом.

Но, подписывая десятый автограф, она поняла, что это безнадежно. Старик Берндт, швейцар, несший вахту у служебного выхода, уже вызывал для нее такси. Вот и последний автограф подписан, а Цезака нет. Теперь у нее к чувству страха примешивалась глубокая печаль: что-то стряслось с ним, раз он не явился на встречу. Сейчас, согласно их договоренности, она должна будет как можно быстрее приехать к себе на квартиру и ждать телефонного звонка. Если телефон, прозвонив трижды, замолчит, а потом снова звякнет три раза, значит, все в порядке. И при этом никаких прямых контактов, как предупреждал ее Цезак. Тем более что за ним установили слежку.

Берндт, прихрамывая, уже спешил к ней. За ним следовало такси. Она сунула ему в руку несколько рейхсмарок, и старик отвесил ей благодарно поклон, как делал это пожилой слуга в пьесе Шнитцлера. В салоне такси было тепло и уютно, но и это не смогло унять дрожи, которая охватила Фриду, взволнованную отсутствием Цезака.

Сообщив таксисту свой адрес в Первом округе, она забилась в угол сиденья. Водитель, принадлежа к старой школе, пытался завести разговор, но она, погруженная в собственные мысли, не поддержала его. Могло быть только две причины, по которым Цезак не явился на встречу: или он обнаружил за собою хвост, или его уже взяли. А если взяли, то не заговорит ли он? Не назовет ли их имена?

Цезак знал многих. Он намекал, что его контакты распространяются до самого абвера – военной разведки рейха в Берлине, откуда к нему поступали особо ценные сведения и документы.

Придет ли гестапо за ней уже сегодняшней ночью? Не поджидают ли ее в ее же квартире?

И что же будет теперь с теми исключительной важности документами? О боже, Цезак говорил ей и падре, руководившему подпольной группой, что эти бумаги имеют для движения Сопротивления первостепенное значение, поскольку доказывают лишний раз, что нацисты – садисты и взбесившиеся звери.

Цезак был немногословен. Он старался говорить лишь то, что было необходимо. Но она знала, что в этих материалах содержались сведения о готовящемся нацистами громадном злодеянии. И Фрида, воспользовавшись своим турне по Швейцарии, должна была доставить документы в Берн, а оттуда уж их переправили бы союзникам по антигитлеровской коалиции.

Что же будет теперь? Означало ли отсутствие Цезака, что бумаги потеряны? И что все те, о ком упомянул он, обречены на смерть?

Такси уже подъехало к жилому дому в стиле барокко, где она снимала квартиру. Здание располагалось в тихом переулке, темном, мощенном булыжником. По обе стороны от мостовой тянулись такие же точно доходные дома – по пять-шесть квартир в каждом. Прежде чем выйти из машины, Фрида внимательно оглядела улицу. Вроде бы никто не подкарауливал ее. Расплатившись с шофером, она достала из сумочки массивный ключ от входной двери, вошла в дом и поднялась по лестнице на террасу, откуда можно было пройти в ее квартиру на втором этаже. Свет в окнах не горел. Ей непременно надо было, собравшись с мужеством, войти внутрь, хотя она и боялась, что там ее уже ждут. Цезак мог уже звонить ей. На террасе зажегся свет, и от этого ей еще страшнее стало подходить к погруженной во мрак квартире. Открыв дверь в нее, она сразу же поняла, что внутри никого нет. Итак, теперь оставалось только ждать. Она включила лампу, осветившую длинную, с невысоким потолком комнату. По изящной смеси стилей ампир и бидермайера нетрудно было догадаться, что здесь проживает известная пианистка. На паркетном полу лежали турецкие и персидские ковры, на стенах висели картины, хрустальные канделябры отражали и преломляли свет. Фриде нравилась ее обитель. Но сегодня квартира казалась ей заброшенной и пустой. Налив себе большую рюмку коньяку, девушка села возле телефона. Время шло. Она медленно потягивала напиток. Наконец телефон ожил. Один звонок, второй, третий… Трезвон продолжался до тех пор, пока она не подняла трубку. Это не был кодовый звонок, но терпения в эту ночь ей явно не хватало.

– Фрида?

Услышав голос падре, она сразу поняла, что произошло нечто ужасное.

– Что случилось? – спросила она.

– У меня плохие новости. Скончалась бабушка.

Ее охватил страх, что-то оборвалось у нее внутри. Падре сообщил ей условным языком, что Цезак убит. И она, лишившись дара речи, молчала несколько минут, как показалось ей. В трубке раздавалось только потрескивание.

– Вы слышите меня? – прервал паузу падре.

– Да, – ответила она совсем-совсем тихо.

– Насколько я знаю, перед смертью она ничего не сказала на прощание.

«По крайней мере, наша организация не попала под удар», – подумала Фрида, и тут же ее охватило чувство вины за то, что она тряслась за свою шкуру, в то время как Цезак был уже мертв. Но что бы там ни было, их подпольная группа не раскрыта. И это в любом случае было важно.

– Был ли кто-нибудь с ней, когда она умирала? – поинтересовалась Фрида.

– Пока не знаю.

Снова – неловкое молчание. Оба были в затруднении, изъясняясь подобными иносказаниями. Потом святой отец промолвил:

– Объявляется траур в связи с этой утратой.

Фрида не ответила. Она прислушивалась к звукам в своей квартире – к тиканью часов, потрескиванию паркета.

– Вы поняли?

– Да.

Слова падре означали, что она не должна ни с кем встречаться, пока все не прояснится. И что ей следует по-прежнему, будто ничего не произошло, жить жизнью профессионального музыканта.

– Когда представится возможность, я пришлю вам записку с букетом цветов.

– Это было бы чудесно, – произнесла Фрида.

– А у вас все в порядке? – осведомился священник.

Она кивнула в телефон.

– До свидания! – только и смогла сказать Фрида, находясь в состоянии оцепенения, словно ее напоили зельем.

Сон никак не шел к ней. «Вольф, где ты сейчас, когда я так нуждаюсь в тебе?»