- -
- 100%
- +
С лестницы донёсся скрип — мама, наверное, прислонилась к двери. Руслан услышал и чуть помрачнел.
— Мне пора. Я и так уже создал тебе проблемы, приехав сюда. Подумай. Но недолго. Слушания через две недели.
Он повернулся, чтобы уйти, но я схватила его за рукав.
— Цветы маме... это твоя идея?
Он обернулся.
— Да.
— Она их сейчас нюхает и не понимает, снится ей это или нет, — сказала я, и неожиданно для себя улыбнулась. — Спасибо. За цветы. И за... предложение. Я подумаю.
Он кивнул и быстрыми шагами зашагал вниз по лестнице.
Я вернулась в квартиру. Мама стояла на кухне, зарывшись носом в тюльпаны. Потом оторвалась и смотрела на меня во все глаза.
— Карина... кто этот мальчик?
— Мам, я же сказала — коллега.
— Такие «коллеги» на «Запорожцах» не ездят. И в подъезды без лифтов просто так не заходят. Он что, за тобой ухаживает?
— Нет! — слишком резко ответила я. — У нас... деловые отношения. Сложные.
Мама вздохнула, поставила цветы в вазу.
— Дочка, геометрию в школе помнишь?
— При чём тут...
— Прямая — это кратчайшее расстояние между двумя точками. Но жизнь редко идёт по прямой. Особенно когда точки — из разных вселенных. Путь между ними всегда ломаный. И очень уж он больно бьёт по углам. — Она подошла, взяла моё лицо в свои тёплые ладони. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. Он смотрит на тебя так, будто ты... новая планета, которую он открыл. А так смотрят либо учёные, либо завоеватели. И те, и другие редко думают о чувствах самой планеты.
Я прижалась лбом к её плечу, вдыхая знакомый запах стирального порошка и лаванды. Она была права. Всё было слишком сложно, слишком опасно. Но когда он говорил о своём проекте, в его глазах горел тот же огонь, что и у меня, когда я видела чистую стену. Огонь творца. И это было сильнее любого страха.
— Я осторожной буду, мам. Обещаю.
— Смотри. А то я этих твоих мажоров на телевизоре видела. Игрушки у них дорогие, а души... как у этих их машин — холодные, железные.
— Он... не совсем такой, — прошептала я.
— Тем хуже, — вздохнула мама. — Потому что с железным всё просто — он или поцарапает, или нет. А с тем, в ком есть что-то человеческое... он может и ранить сильно. И сам пораниться. И оба потом кровью истекать будете. Геометрия, дочка. Ломаная линия.
Она отпустила меня и пошла ставить чайник. А я смотрела на тюльпаны в простой стеклянной вазочке. Они были невероятно красивыми и абсолютно неуместными здесь. Как и он. Как и всё, что происходило. Ломаная линия. По которой теперь предстояло идти. И главное было — не сломаться самой на этих острых углах.
Глава 10
Я не дала ответ сразу. Мне нужно было посмотреть на всё это своими глазами. Не на его чертежи, не на его слова, а на место, за которое он теперь вступил в бой.
«Красный Октябрь» днём был другим существом. Не таинственным и пугающим, как ночью, а величественным в своём упадке. Солнце пробивалось сквозь разбитые окна цехов, выхватывая из полумрака гигантские ржавые шестерни, застывшие конвейеры. Воздух пах старостью, пылью и тишиной. Не мёртвой, а выжидающей.
Я пришла туда одна. Обходила территорию, фотографировала на телефон не как дизайнер, а как свидетель. Трещины в кирпиче, похожие на морщины. Граффити, которые не были вандализмом, а были летописью: имена, даты, отчаянные признания в любви к музыке, к свободе, друг к другу. Я видела остатки чьей-то жизни — окурок на подоконнике, пустую бутылку из-под дешёвого портвейна, детский мячик, закатившийся в угол.
У одного из цехов я наткнулась на ребят. Человек пять, чуть старше меня. Они развешивали на верёвке между колонн огромный, метров десять в длину, холст. На нём был изображён старый рабочий, смотрящий прямо на зрителя, а за его спиной проступали контуры новых, стеклянных зданий. Это была не протестная агитка. Это была грустная, мощная элегия.
— Красиво, — сказала я, подходя ближе.
Парень в краске с головы до ног, который руководил процессом, обернулся.
— Спасибо. А ты кто?
— Карина. Граффити. Просто смотрю.
— А, Карина! Ты та самая, что с Киселёвым-младшим водишься? — спросила девушка с синим ирокезом, не отрываясь от закрепления угла холста.
Слухи разнеслись быстро. Я почувствовала, как настороженность повисла в воздухе.
— Вожусь — громко сказано. Он… интересуется.
— Интересуется, как бы побыстрее снести, — мрачно бросил парень. — Мы тут всё про его семейку знаем. Старый Киселев ещё год назад пытался нас отсюда выкурить. Предлагал копейки за мастерские. Мы не ушли. А теперь, говорят, наследник решил по-тихому разведку провести. Через местную.
Я сглотнула.
— Он не хочет сносить всё. У него есть другой проект.
— Ой, да? — ирокез засмеялась без веселья. — А нам его папенька в прошлом месяце официальное уведомление прислал — до конца квартала освободить помещения. «В связи с реконструкцией». Какая нафиг реконструкция, если они собираются всё к хуям развалить?
— Его проект — это реконструкция. С сохранением части корпусов. Под мастерские, галереи.
Все они перестали заниматься холстом и смотрели на меня теперь с откровенным недоверием.
— И ты в это веришь? — спросил главный парень. — Они все такие. Сначала втереться в доверие, всё разузнает, а потом бац — и бульдозеры. Ты у него что, на содержании? Он тебе студию пообещал за то, что ты нас сдашь?
Гнев ударил в виски.
— Я никого не сдаю! И я не на содержании. Я сама по себе. И его проект… я видела чертежи.
— Чертежи, — с презрением повторил парень. — Бумага всё стерпит. А мы здесь уже пять лет. Мы здесь дышим этой пылью, спим на этих матрасах, рожаем искусство из этого хлама. Наше искусство! И мы не позволим какому-то мажору, которому вдруг захотелось поиграть в мецената, решать его судьбу! У тебя есть два варианта, девочка. Либо ты с ними, либо с нами. Третьего не дано.
Это был ультиматум. Прямой и жёсткий, как удар кирпичом. Я посмотрела на их лица — уставшие, озлобленные, но преданные этому месту до мозга костей. Это были мои люди. Художники, бунтари, те, кто создавал вопреки. А он… он был по ту сторону баррикады. Даже с самыми лучшими намерениями.
— Я… мне нужно подумать, — выдохнула я и, не дожидаясь ответа, повернулась и ушла.
Весь день меня разрывало. С одной стороны — Руслан с его горящими глазами и тайными чертежами. С другой — Марк и его ребята, чья правда была выстрадана годами. Кому верить? Где правда? И где моё место?
Вечером я не выдержала и написала ему. Коротко: «Встреча. Завтра. 19:00. Наш сквер. У качелей.»
Он ответил мгновенно: «Буду.»
На следующий день я пришла раньше. Сидела на той же скрипучей качели, где всё и началось. Он пришёл точно, без опоздания. Выглядел измотанным. Под глазами были тени.
— Привет, — сел на соседнюю качелю. — Что решила?
— Сначала ты ответь. Правда, что твой отец разослал художникам уведомления об освобождении помещений?
Он помрачнел.
— Да. Это был его ход, чтобы форсировать события. Я узнал позже. Я пытаюсь это оспорить, но юридически… это в его правах.
— А что будет с этими людьми, если даже по твоему проекту часть зданий сохранится? Они войдут в твои «арт-пространства»? Или ты заселишь туда модных дизайнеров из Европы?
Он смотрел на свои руки.
— Я… не продумал этот момент до конца. Для меня это были абстрактные «художники». Твои коллеги. Я думал…
— Ты думал, что можно всё красиво упаковать в концепцию, да? — голос мой дрогнул. — А для них это не концепция! Это их дом! Их жизнь! Они там живут, Марк, тот парень, он пять лет в цеху без отопления спит, чтобы платить за материалы для своих картин! И теперь ты приходишь и говоришь: «Всё будет хорошо, я вас сохраню». А как? Ты предлагаешь им легальность, но по твоим правилам. По правилам твоего мира. А они по этим правилам играть не умеют. И не хотят.
Он слушал, не перебивая. Потом поднял на меня глаза. В них была боль.
— Ты права. Я был слеп. Я видел кирпичи, а не людей. Но я могу это исправить. Мне нужен проводник к ним. Мне нужно, чтобы ты помогла мне с ними поговорить. Не как завоеватель. Как… партнёр.
— Они тебе не поверят. После тех уведомлений…
— Тогда мы должны предложить им что-то такое, во что они поверят. Не на словах. На деле.
— Например?
— Например, — он сделал паузу, — немедленно приостановить действие этих уведомлений. Я могу это сделать. У меня есть рычаги, чтобы заморозить процесс на время слушаний. И… мы можем начать прямо сейчас. Не ждать решений. Сделать что-то вместе. Здесь. В городе. Чтобы они увидели, что я не враг. Что я готов не только брать, но и отдавать. Помоги мне, Карина. Помоги найти общий язык.
В его голосе звучала такая отчаянная искренность, что мне захотелось верить. Но горький опыт Марка сидел в голове занозой.
— Они боятся, Руслан. Они боятся быть использованными и выброшенными. Как я.
— Я знаю, — тихо сказал он. — И я боюсь. Боюсь, что всё, к чему я сейчас пришёл, окажется иллюзией. Что я снова окажусь в том золотом ящике, из которого ты меня… вытащила. Я не хочу назад. Помоги мне не отступить.
Мы сидели в темнеющем сквере, два заложника собственных миров, которые внезапно оказались слишком тесными. Я думала о маминых словах про ломаную линию. Может, он и был одним из её острых углов. Может, чтобы не сломаться, нужно было не уворачиваться, а научиться его обходить. Или даже — использовать как опору.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Я помогу. Но по моим правилам. Первое: мы идём к ним завтра. Я, ты. Без охраны, без галстуков. Второе: ты слушаешь. Всё, что они скажут. Даже самое жёсткое. Третье: мы не даём пустых обещаний. Только конкретные действия. Согласен?
Он кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда.
— Согласен. А что насчёт презентации для слушаний?
— Сначала договорись с Марком. Потом будем думать о презентациях. Нельзя говорить о людях, не поговорив с ними. Договорились?
— Договорились.
Он протянул руку для рукопожатия. Я посмотрела на неё, потом медленно вложила свою ладонь в его. Его пальцы были длинными, сильными, чуть холодными. Но рукопожатие было твёрдым.
— Завтра, — сказала я. — В четырнадцать. У главного входа в «Октябрь». Не опаздывай.
— Не опоздаю.
Он ушёл, а я осталась сидеть на качелях, чувствуя, как тепло от его ладони медленно тает на моей коже. Я только что заключила сделку с дьяволом? Или дала шанс ангелу, который заблудился в собственном раю?
В кармане завибрировал телефон. Лена.
— Ну что, как твой Ромео? Не снёс ещё твой балкон?
— Пока нет, — устало усмехнулась я. — Но завтра мы идём на баррикады. В буквальном смысле.
— Ты в порядке?
— Не знаю. Но, кажется, я нашла улицу, по которой стоит идти. Даже если она ведёт прямиком на минное поле.
— Береги себя, дура. Зови, если что.
— Позову.
Я поднялась с качелей и пошла домой. Впереди был самый трудный разговор в моей жизни — попытка примирить две армии, которые уже считали друг друга врагами. И я была единственным мостом между ними. Хрупким, шатким, наспех сколоченным из досок собственных сомнений и его хрупкой надежды. Завтра мы проверим, выдержит ли он наш вес.
Глава 11
Четырнадцать ноль-ноль. Я стояла у чугунных ворот «Красного Октября», чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом, невозмутимый, как скала, стоял Руслан. Он был в простой чёрной футболке и джинсах, на ногах — те же кроссовки, что и в гараже, теперь уже основательно потрёпанные. Он не смотрел на часы, не проявлял нетерпения. Просто смотрел на ржавые буквы над воротами.
— Они могут не прийти, — сказала я, больше чтобы прервать тягостное молчание.
— Придут, — ответил он без колебани
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.