Лингвомодели Иных Миров / Альтернативы
- -
- 100%
- +
– Нравится, но…
– Но? – Эя удивилась – так же мягко и лениво, как ходила, говорила и, наверное, думала. – Если у тебя есть какое-то «но», немедленно решай, что с этим делать. Ты здесь единственный, у кого оно есть.
– Не единственный, – взбрыкнул Ио. – Кое-кому здесь скучно.
– Это кому же? Урсу? Так во-от кто сбивает тебя с толку, – усмехнулась она. – Бьюсь об заклад, он рассказывал, что можно попасть в нижний мир. Хвастался, как это легко. А ты, конечно, и уши развесил!
– Ничего я не развесил, – буркнул Ио преувеличенно хмуро. На самом деле ему нравилось беседовать с Эей, нравилось даже когда она над ним посмеивалась, просто не хотелось это показывать.
– Значит, ты не поверил ему, да? – Эя испытующе заглянула ему в глаза.
– Нет конечно!
– А вот и зря. Всё это правда.
Ио совсем запутался. Кому верить, а кому нет? Теперь Эя говорила серьёзно. Так серьёзно, что если и это шутка, он готов будет признать себя простачком даже прилюдно! При-вита-литно, раз уж они виталиты…
– Значит, все вы летаете в нижний мир, когда захотите?
– Когда бы захотели – летали бы. Но совершенство – это вверх, а не вниз, мой милый наивный дракончик Ио. К тому же… Это нашего бракованного не берут ни вилы, ни мушкеты, ни ядра. А с нами совсем по-другому. Мы прекрасны и значит уязвимы. – Эя поднялась с песка и встряхнулась. Песчинки слепящими искорками полетели с её чешуи. – Так он не рассказал тебе, как найти нижний мир?
– Сказал, лети…
– Лети? А-ха-ха. А иногда он мне нравится! – Она игриво повела хвостом и потрусила в сторону Лилейных лабиринтов. – Скажу всем – чтобы никто не говорил!
– Что плохого я тебе сделал?
– Ничего. Поэтому я и хочу сохранить тебе этот милый пустячок.
– Какой пустячок? – не понял Ио.
– Жизнь!
Он и сам вовсе не собирался раскидываться этим «пустячком», но что-то продолжало тянуть его вниз, туда, где – все говорят – таким существам, как виталиты, не место, туда, где – все говорят – опасно. Падшесть и скверна. Вилы, мушкеты, ядра…
Ио задумчиво парил в тумане.
От так часто покидал пределы, что стал скорее обитателем этого пульсирующего зарницами марева, чем самой сферы. Иногда он видел, как начинает очередную вылазку Урс – запросто ныряя куда-то в просвет меж туманных сгущений. Но сколько Ио ни пробовал занырнуть вслед за ним, ничего не получалось. Что же это за выход такой и как его обнаружить? И отчего Урс так убеждён, что Ио должен сообразить сам, почему заявляет, что «всё перед глазами»?
А только что случилось странное. Когда ментор Эрг рассказывал о наикратчайших путях к полному совершенству, Урс шепнул: «Путь к чему угодно, простачок. Ты понял?». И подмигнул.
Что он имел в виду? Ио снова и снова возвращался к этому моменту. И снова не понимал. Ужасное чувство, как будто что-то уже в твоих руках – в лапах! – но снова и снова ускользает…
Начинал ментор с разглагольствований об особой сущности виталитов. О том, что освоив статическое совершенство, перейдёшь к динамическому, и тогда узришь истину. Увидишь, что Зеркальное озеро вовсе не застыло, кристаллы реют как знамёна, лабиринты струятся ручьями, взбираясь на мосты, а мосты ведут к самому Охве… Потом Эрг перешёл к Всеведению Охве. После… после было что-то о том, что легче и правильнее стремиться к совершенству через конкретное. Путь к чему угодно лежит через конкретное. «Вслушивайтесь в каждый отзвук перезвона. Вглядывайтесь в кристаллы, в волны, в лилии. Важна каждая конкретная грань, каждый изгиб! Вглядывайтесь – и вам откроется!».
Путь… Конкретное… Путь… Эрг и впрямь был ещё тем болтуном, его не переслушаешь. Или переслушаешь, если слушать не всё… Не всё, а только то, что нужно конкретно тебе…
Ио как будто молнией ударило! Путь к чему угодно лежит через конкретное!
Что он помнит о прежнем мире? «Каждая конкретная грань!».
Встретившиеся светила на ещё не проснувшихся небесах. Тонким рогом – за рыхлый, желтоватый, как шматок старого сала, бочок.
Светлое пятно полотенца на растворившейся в темноте верёвке. Таинственное ведро с кабачками, прохладными даже на взгляд.
Два холодных зелёных огонька. Наверное, Пышка. Однажды, когда он возвращался с рыбалки, Пышка выхватила рыбину прямо у него из ведра, и потом ещё долго, год или два, её звали Воровайка.
Вертящаяся бочка, перехваченная красноватыми проржавелыми обручами. Её влажные торцы заплесневели, а одна из клёпок вот-вот проломится.
Деревянная лошадка… Её выпуклые глаза и чернённые сажей копыта блестят от воска… Полли! «Каждая конкретная грань!». Маленький башмак с синим обтрепанным шнурком в мощном стремени из сыромяти… «Каждая конкретная грань!». Маленький кто-то спешивается и бежит туда, где к стене приколочена толстая рейка, ощерившаяся инструментом – ремнерезы, стилусы, молоточки, крючочки, огромные черные ножницы с разными кольцами и те, что поменьше, серебристые, с одинаковыми. Туда, где ни с чем не сравнимый запах – древесный, земляной, масляный. Где никогда не открывается мутное окошко, и всё, что за ним, всегда расплывчато-мягкое. «…А это тоже для тиснения, но по кругу… Ведь помнишь?!». Веки подрагивают. Значит, помнит!.. Коротенькие светлые ресницы, синие круги под глазами… Синюшное глянцевое пятно во лбу… Это же Масми! Это Масми. Ио вспомнил своё желание.
– Я – Йохан, – вспомнил он мгновением позже.
Туман расступился.
Йохан опустился у Драконьей скалы. Сколько он летел? Вечность? Несколько мгновений? Он не устал. И почти ничего не успел обдумать. Только задумал. Главное.
Скала по-прежнему зияла дырой, а под нею всё так же валялись её же обломки. На прежнем месте лежала и его сумка, и… огрызок яблока! Йохан помотал сумку зубами. Выпала фляга и лепёшки – всё те же лепёшки! Во что они должны были превратиться за такое-то время? Казалось, что прошли декады, многие декады, однако выглядело всё так, как будто он вернулся сюда практически сразу.
Задумка Йохана была проста. Он полетит в селение, позовёт мать, и она загадает то – самое важное, заветное – желание. Чтобы Масми выздоровел.
Но уже по дороге эта нехитрая задумка претерпела изменения. Пытаясь отругать разлетающихся от него в ужасе и снова зачем-то слетающихся жаворонков, он вдруг понял, что не говорит, а рычит! И рык этот приводит их в ещё больший ужас. Любая попытка произнести слово оставалась лишь попыткой, из уст вырывалось только «ррры!»…
Что ж. Мать он не позовёт. Будет кружить над домом, пока она не выбежит. Она или тётка Тэтти. Пока кто-нибудь из них не вспомнит про поверье. Пока, пока, пока…
Жаворонки верещали не своими голосами. «Если так боитесь, зачем увязываетесь за мной?» – с досадой думал Йохан.
Думал ли он об опасности? О том, что с поверьем его появление могут связать не сразу, а с вилами как раз наоборот? Мог, но не думал. Решил, что просто незачем. К чему пугать себя, если вариантов просто нет? Если он точно знает, что всё равно полетит и всё равно будет пытаться, пока не получится? Пока, пока, пока…
– Смотрите! Смотрите! Дракон! Настоящий дракон!
Почему-то ему не верилось, что его можно не узнать, что его можно испугаться. Умом он это понимал, но поверить не мог. Как оказалось, напрасно…
Очень скоро всё селение охватило какое-то суетливое безумие. Одни селяне попрятались в домах, другие, напротив, высыпали на улицу, выкрикивая что-то невразумительное и бросая в «проклятого ящера» камни и палки. Поблёскивали в толпе и вилы, и… лучше не вглядываться! «Хоть мушкетов не видно, и то хорошо», – горько усмехался про себя Йохан. Дети помладше плакали, показывая на него пальчиками, дети постарше следовали примеру взрослых и не теряли надежд попасть в него чем-нибудь подручным. Птицы дзиркали, собаки заливались лаем, козы блеяли, кто-то зачем-то свистел в свисток, как будто ему недоставало шума и гвалта…
Йохан, каждой чешуйкой ощущая направленный на него охотничий кураж, кружил на высоте, достаточной для того, чтобы в него ничем не попали. Слишком высоко он не поднимался. Желание-то должны загадать под крылом…
Должны! Но мать спряталась в доме, а тётка Тэтти оказалась ещё той воительницей. Она кричала громче всех и норовила сразить «драконью морду» всем, что попадалось под руку. Перебив таким образом все горшки и кувшины, сушившиеся на заборе, она подбиралась уже и к соседским, но соседи упрямо её оттесняли.
– Откуда он только взялся? Что он здесь забыл? – возмущалась она, кидаясь с досады чем-то уже совсем незначительным – собачьей миской, помидорами – и поглядывая на соблазнительно увешанный глиняной посудой соседский забор. – Кыш! Кыш, говорю! Кыш!
А Йохан всё кружил.
Вскоре селяне начали подмечать, что кружит он не над всеми, а…
– Над тобой он вьётся, Тэтти! Не ори на него – сожрёт!
– Хотел бы сожрать, уже сожрал бы, – отмахнулась она, но как-то попритихла. А потом и вовсе в дом уковыляла…
Селяне не расходились, но всё реже швыряли в него что ни попадя. Кураж сменялся усталостью. Даже когда Йохан не сдержался и попробовал напомнить о желании, а получилось только грозное «ррры!», никто особенно не испугался. Видно, силы нужны и на испуг.
Не в пример селянам, Йохан не устал, но… Так можно было кружить хоть до вечера, хоть до утра. В довершение всего он увидел, как сын Телбига Однорукого, Айвэн, скачет в сторону замка. Наверняка за подмогой. «Будут мне ещё ядра с мушкетами…».
– Лех, ты-то куда?
Мастер Лех полез на крышу!
Хочет испытать свою меткость с более высокой точки?
Лех встал в полный рост, ухватился за трубу и, задрав голову, крикнул:
– Я хочу, чтобы Масми, сын Вигды и Ольва, был здоров! Слышал меня, летун? Ты пролетал как раз надо мной!
– Ррры! – отозвался Йохан как умел, и быстро, радостно закивал.
Толпа затихла. Стало слышно, как хлопают крылья…
А потом – скрип. Отворилась дверь, и на пороге показался Масми. Босой. В длинной рубашке. Он шагнул на ступеньку ниже. Глянул на небо. Удивлённым, ломким, как после сна, голосом спросил:
– Это дракон?
– Это чудо! – воскликнула показавшаяся в дверях Тэтти.
– Это чудо… – выдохнула замаячившая в дверном проёме мать.
– Дракон исполняет желания! Дракон исполняет желания! – понеслось со всех сторон.
– Хочу телегу, как у водовоза!
– Тьфу на тебя! Вот дурогон! Телегу!.. Хочу карету, как у герцога!
– Хочу косу, а не этот мышиный хвост!
– Чтобы курятник не заливало!
– Чтобы Пустобрёшка ожила!
– Яков, уйми своего мальца! Если эта сука оживёт, я самолично её прикончу!
– Чтоб коровы не болели!
– Чтобы башмаки всегда новые!
– Чтобы все мне завидовали!
– Иди к чёрту, Хельга! Тебе и так завидуют! Хочу, чтобы мне!
– Хочу выигрывать любые бои!
– Хочу ничего не хотеть!
– Хочу!..
– Чтобы!..
– Хочу!..
Десятки рук тянулись к небесам, тянулись к Йохану. Уже начавший было опускаться, он снова взмыл, сообразив, что его просто раздербанят, растащат на чешуйки.
Люди вопили, взывали, ёрничали. Они верили и не верили. Противоречили друг другу и самим себе, трясли головами, руками, кулаками. Леха стащили с крыши, чтобы он не загадал что-нибудь ещё, и никого другого туда уже не пускали, чтобы от потока желающих не обвалилась крыша. Поток желающих. Поток желаний. Лавина… Йохан понял, что одобрять её просто нельзя. Понял то, чего не понимал: да, в мире людей ему больше не место.
Но он всё кружил. Кружил, мысленно прощаясь и додумывая то, что вдруг пришло в его драконью голову, когда все только начали выкрикивать свои бесконечные «хочу!».
Все они хотят не кос и не телег, не коров и башмаков, не зависти соседей и не бессчётных выигрышей. Они хотят счастья. Просто путь к чему угодно лежит через конкретное, а до счастья так далеко. Дальше, чем пешком до Фьёра, до Свана, дальше, чем на крыльях до Седьмых небес.
Йохан никому не кивал. Йохан понимал всех.
Всех, кроме доктора его светлости.
Когда-нибудь –
освоив всё статическое совершенство,
а затем и всё динамическое,
дождавшись, когда лабиринт взберётся на мост,
а мост приведёт прямиком к Охве,
– когда-нибудь Йохан сможет его об этом спросить.
И Охве, конечно, ответит. Потому что он – Всеведущий.
– Мама, куда ушёл Йони?
Я не ушёл, Масми. Я лечу.
О чём поёт утопла
***Фляга была почти полной, но старуха решила, что лучше, когда под самую крышечку, и начала спускаться. Уж как она ни корячилась, как за каждый кустик ни цеплялась, а не удержалась, сверзлась. Охнула, выронила флягу и плашмя рухнула в воду.
И не ударилась, и мелко, но… Но что ж такое происходит? Прижимает, тащит её ко дну, не получается подняться. Всегда лёгонькая как пёрышко, она как свинцом вдруг налилась – не одна Баля Ровнёха с Красильной Линии, а десять таких! Из последних сил приподнялась на руках, из последних сил удивилась – так ведь тонет она, предсмертные это её миги! Последние деревья покачивают ветками, последняя утренняя птичка поёт свою странную некрасивую песню… Как хорошо, что котомка на берегу, не намокнут гостинцы! А и то, какая разница, намокнут или нет, кто ж их теперь понесёт, когда утонет она? А и то – кто? А и то… а и то…
***Шагала Баля быстро, гораздо быстрее, чем рассчитывала, усталости-то она теперь не знала никакой. Изменилась она.
Кожа её была прохладной, как водица в речке, всё казалось, что испариной пойдёт, ан нет, не пошла, сухая, как коряги на бережке. Пить не хотелось, жажду было трудно даже представить, и недоумение брало, чего она вообще той речкой прельстилась. Зато теперь – ни жажды, ни жадности, ни пить, ни есть, знай себе иди. И дыхание не сбивается. Нет его, дыхания-то. Так и шагает, браво, как выспавшийся солдат – ать-два, ать-два! Котомка за плечами…
Старательно отжатое платье скорее скорого досыхало на ветерке, а вот башмаки напитались водой, как комары кровью. Пыль облепила их, будто целиком они из пыли, и весят, наверное, каждый по пуду. Ну и пусть их. Старуха как-то по-новому чувствовала своё тело и все его движения. Нельзя сказать, что по-молодому, да и не помнила она уже, как это, по-молодому, но сил у неё добавилось хоть убавляй. Ноги идут точно сами по себе, точно всё им едино, что тяжесть, что лёгкость. Не мешают им набрякшие башмаки. Ничего не мешает, всё, что ни есть, только в помощь.
И всё ей видится ярким и интересным – зелень зеленее, небо голубее, каждая пичужка значительней и краше. Эх, жалко Михасю, царствие ему небесного колодца, не только всего этого не покажешь, но и не расскажешь. Он-то бы понял, он как-никак по краскам мастером был – тридцать лет маляром! А тут такие краски…
Что с нею случилось, она поняла сразу как очнулась, ещё там, под водой. Первым делом потянулась к шее, проверить ярлык, вторым – поняла, что не захлебнётся, потому что уже захлебнулась, а третьим – догадалась, что за странная птица пела ту некрасивую песню. Сначала вроде как тетерев токовал, но что-то ток его всё больше трещал, чем щёлкал, потом и пищания пошли, треск да писк, треск да писк, словно кто-то в жернова попал, трещит да пищит, пока в ничто, в тишину не перемелется… «Так то ж была утопла!» – как подбросило Балю, и она уселась в воде. Вода едва доходила ей до подбородка.
Вот же угораздило – на поющей утопле у речки оказаться! Та утопла, может, раз в десять лет и поёт! Говорят, что живёт она в воде, а петь на сушу выбирается. Что хвост у ней как у рыбы, а крылья как у птицы. Что поёт она то птицей, то сатаной, а как запоёт, пиши пропало. Кто у воды – тот в воде. Кто в воде – тот утоп. Кто утоп – тот ожил. Ожил – да не по-живому, не по-настоящему. Не стучит сердечко, не вздымается грудь. Неупокойничек-утопленник, ничем не лучше вытьяна или бессонника. Нежить как есть, кто же ещё? И пойдёт эта нежить ночами по дворам, и будут младенчики захлёбываться в колыбельках…
Всё это пронеслось тогда по Балиной голове так быстро, что только два раза ладонью по воде и плеснула в задумчивости, потом вздохнула (не было вдоха-выдоха, а только по привычке подняла-опустила плечи) и принялась выбираться из речки.
Тяжко выбиралась, через силу. Руки-ноги обратно в воду просились. Там, в воде, было хорошо, спокойно, было как дома. Но выгоняло её из «дома» дело. И дело это было совсем не до чужих младенчиков, и ничто на свете этого дела перебить не могло. Неупокойницей стала, а про главное не забыла. Вот оно, всё главное наперечёт. Идёт она к Картавану, сыну своему любимому и единственному, в Крутики. Идёт своим ходом, потому как жаднючие извозчики непомерную цену заламывают, а Баля всё как следует разузнала и решила таких денег не платить. Тут ходу – утром выйдешь, к полудню дотопаешь. Чем этим жадинам потакать, лучше было окорок докупить. Тогда же и махорки второй мешочек прикупила. Немаленький этакий мешочек. Даже сонный табачник, такой же серо-коричневый, как и его товар, встрепенулся – куда тебе, бабка, столько? Да, много взяла. На все оставшиеся деньги. Картаванчику столько и не выкурить. Но она поспрошала и всё уяснила: в тюрьме это вроде как заместо денег. Теперь-то он точно богатеем побудет! Ещё несла она лепёшки, белые сухари, сладкие твердоварки и хмельную бутыль, хоть ей и сказали, что бутыль скорее всего отберут. А вдруг да оставят? Как бы так, чтобы оставили, а? Картаваша будет так рад!
Заждалась Баля, целый год не давали ей ярлыка на свидание, наконец-то выдали. Снова проверила, вот он, родимый (куда ему деться с такой толстенной верёвки? на всякий случай), снова «вздохнула» не дыша и подумала: не повезло ей, конечно, крепко не повезло неупокойницей стать, но делать-то нечего, что случилось, то случилось. Главное, не помешает ей это Картаванчика навестить. Кто сумеет в ней нежить разглядеть? Будет «дышать» напоказ, вот и весь сказ. Зато сколько у неё сил. Зато какая зелень, какие облачка – словно грибы по небу. Всё как промытое стёклышко, и скоро в это стёклышко выглянет её Картаваша… Ать-два, ать-два! Котомка за плечами.
***Абракидра созрела.
Быстро это произошло или медленно, она не знала. Никто не знал – единый временной поток в мире Абры отсутствует.
Только что её корни растворились, освободив стопы, только что она перестала быть твёрдой и совершенно неподвижной. Её руки, бесконечно долго – или совсем недолго – воздетые к красноватым небесам, смогли опуститься, вытянутая голова потеряла свою угловатость, словно бы её слегка поддули. Тело стало приятно гибким, пружинистым, готовым к прыжкам в любом из миров, а ведь в любом из миров известно, что прыгают абракидры быстрее, чем иные летуны летают. Новое ощущение свободы захлёстывало её пьянящей волной, она выгибалась, топталась, вертела головой и махала руками, группировалась и наоборот, вытягивалась, но всё ещё оставалась на родной кочке.
Вокруг расстилался, уходя в бесконечность, такой знакомый и всё-таки изменившийся пейзаж – теперь она видела его несколько по-другому. Как и любая созревшая абракидра, она обрела зрение сияния, и всё, в чём теплилась хотя бы искра сознания, виделось ей сияющим. Красно-бурая трясина зажглась для неё красными свечениями. Это – её зреющие по кочкам сородичи, тянущие к небу свои застывшие руки. Они само ожидание. Когда-то придёт и их черёд. Сейчас – её время.
И нет, она не медлит. Она переживает активацию предназначения. Любая абракидра – носительница предназначения, но лишь у созревших, у обретших подвижность оно активно. Каждой своей длинной красной клеточкой начинала она ощущать то, для чего существует.
Она, как и все без исключения обитательницы мира Абры, существует для того, чтобы приносить в свой мир красный порошок. Красное питает красное. Порошок нужен всегда, он делает питательной трясину вокруг кочек. А на кочках растут и созревают абракидры. Порошок – это жизнь.
Бесчисленное количество миров соприкасается с миром Абры, и любой из этих миров – возможность её обогатить. Но, разумеется, эта возможность имеет границы. Если бы Природа их не обозначила, беззаветно преданные и немудрящие абракидры безостановочно грабили бы миры, пока не покачнулось бы Великое Равновесие, благо не превратилось бы во зло, и красный порошок не погрёб бы под собою их красные кочки. Но Природа мудра, а правила суровы, но просты: абракидры не могут действовать силой, и у каждой есть только одна попытка, только в одном из миров – в том, который соприкасается с её пологом.
Пришла пора узнать, что за мир ей достался. Она отогнула полог и… почувствовала то, что во многих мирах определяют как восторг. Её предшественница, да славятся абракидры, выросшие на этой кочке, оставила ей целый рой подсказок! Инфоточки беспокойно кружили у самого лица. Медленный глубокий вдох – и информация полилась в сознание по десяткам длинных гладких каналов её длинного, гладкого, похожего на трубку носа…
Это – мир людей. И с этим миром заключён договор! С небольшой частью этого мира. Ли-неино… Ли-нейное. Если указать властям на нежить, они заплатят красным порошком. Они называют его «ржа».
Как мне узнать нежить: я увижу чёрное сияние. Как мне узнать власти: увижу синее.
Люди выглядят иначе (приземисты, пятипалы, невзрачная некрасная кожа, почти круглая голова с многочисленными тончайшими выростами, два глаза).
Люди живут в коробах (дома), кучно (города), большие расстояния преодолевают по линиям (дороги).
Надо быть настороже. Люди странные и опасные существа. Поймать или убить абракидру они не могут, но их способность запутывать может сравниться только с их способностью запутываться. В их мире множество правил, которые они сами же правильными не считают, и еще большее множество выдумок. Правила причудливо переплетаются с выдумками, порождают новые правила и новые выдумки, и эти витки бесконечны.
Бесконечны… Абракидра даже покачнулась, когда всё это зазмеилось в её голове. «Круж-жица го-ло-ва…» – проговорила она на чужом языке, примериваясь. У неё получается! Прекрасно получается, хотя языковая инфоточка была пугающе крупной.
Ощутила точку жестов – попробовала и жесты. Голова вверх-вниз – да. Из стороны в сторону – нет. Отлично.
Немного настораживало, что эти самые люди опасны и странны, но ведь с ними уже договорились. О нет, конечно нет, она не провалит миссию. Она верит в себя. И она готова.
Напрягся её выпуклый, похожий на мутную набухшую каплю глаз. Вот оно, синее сияние… Хм. А вот второе синее… А вот и чёрное! Между ними – кусочки дороги. Синее желает знать о чёрном. Синему надо указать на чёрное…
Она мягко нырнула вниз, направляя себя в ту сияющую синюю гущу, к которой чёрная была гораздо ближе и, соответственно, там и оказалась. Абракидры никогда не промахиваются, всегда оказываются там, где собирались. В каких-то мирах это считается меткостью, в других внимательностью, в третьих ещё каким-нибудь особым отношением с собой или окружающей материей, но прежде всего это часть предназначения, а значит, просто есть, значит, не может не быть.
Так же мягко она опустилась на все четыре конечности, но сразу же вскочила на ноги.
– Мама, что это? – Какая-то малышка, показывая на неё пальцем.
– Это балкон. Балкон городской управы. – Мама, скороговоркой, не глядя.
Они почти бежали, но девочка всё время чем-нибудь заинтересовывалась, отвлекалась и забывала, как нежелательно попадать под ливень. Он вот-вот грозился хлынуть. Все горожане, успевшие подняться к этому раннему часу, попрятались от внезапно налетевшей непогоды. На площади перед управой было пусто, только мама, девочка да какая-то неприкаянная бумажка, которую ветер гонял как хотел и никак не мог никуда загнать.
– Мама, нет! Там…
– А ты можешь быстрее?! Нет никакого там! Есть только здесь!
***– Стоп, машина! – приказала себе старуха, как часто делала это и раньше, пока была жива, – на мужнин манер. У того хоть и никакой машины хитрее валика не имелось, но всю свою жизнь он говорил именно так. Привычка, а откуда неизвестно. А у неё – известно. От него. И всё никак не отвыкнется. Уж сколько лет как его нет, уже и прежняя жизнь отошла, какая-то другая началась, бездыханная, а гляди, как бывает – что-то и вместе с жизнью не уходит, так и остаётся, что бы ни случилось.
А случаться продолжало всякое разное.
То обнаружится вдруг, что пичужки её опасаются, то заметится, что лягушки наоборот, чтят, на задние лапы подымаются, то окажется, что в воспоминаниях своих она в такую даль забредает, из какой уже и окружающего не видит. Спит, а сама идёт. Идёт, а сама спит…
Вот Картаваша маленький ещё, ручки к ней тянет, а сам в слюнях, ворот мокрый, и щёчки пылают – несъедуха у него, чем ни покорми, а кожица в пятнах… Вот ровнять она учится, скребок-то острый какой, а пальцы ещё без сноровки… Вот на ярмарке она, рыбину покупает, а кошелёк-то где? где кошелёк?!…
«Где это я?» – как проснулась в очередной раз Баля и выговорила себе: нельзя так уходить в себя, этак и заплутать недолго! Ушла ведь она и впрямь куда-то в сторону – с дороги сошла, в кустах каких-то запуталась…