Лингвомодели Иных Миров / Концепции
- -
- 100%
- +
Получилось довольно скрипуче, но в целом неплохо. Здоровяк всё понял. Озадаченность с его здоровенного лица (как раз с головотулово Кукслика) не пропала, но он, по крайней мере, ответил.
– Нельзя у нас бегать, сынок, – сказал он и наступил на отсечённые ноги – сначала на вторую пару, потом на первую.
– Понимаете, я бегунок, – поспешил объясниться Кукслик. – Бегунок по мирам. Так я существую – всё время бегу.
– Отбегался небось. Кто побежал – тому ноги долой! И не пучь на меня зенки, бегун ты там или какой другой колдун. Волшбой меня не прошибёшь, потому как правда за мной.
– Интересно… – наморщил лоб Кукслик. Он знал, что от критики местных обычаев лучше воздержаться, и попробовал перейти к общепонятному. – О, вы не подумайте, я не собираюсь здесь жить. Мне надо только пробежать. Просто ваш мир оказался по дороге. В следующий раз я…
– Отбегался, говорю. – Здоровяк широко улыбнулся и сплюнул. Убеждённость из него так и перла, и совсем не шуточная.
– Как же мне передвигаться?
– Катиться можешь, для примеру.
– Я умру тогда!
– На всё воля божья. Божья – и его. – Здоровяк мотнул головой, по видимому указывая сторону, где находится работающий с богом в столь тесном сотрудничестве.
Кукслик ещё немного поморщил лоб и спросил:
– Слушайте, а отчего вы решили, что у вас бегать нельзя?
– Я-то? Решил? Архип я. Кузнец. Решает всё известно кто. Повелитель. – Кузнец снова мотнул головой в ту же сторону. – Нельзя, потому что нельзя. Повелитель, стало быть, не велел. Сам не бежит – и нам не велит.
– Сам не бежит… Интересно. Сам себе запретил?
– Не может он, вот и весь интерес. По немощи своей старческой не может. Ходит-то еле-еле, какая уж там беготня! Немощен – да мудр. Понял на склоне лет, что все побегушки только за грешками. Для чего спешить, как не зло совершить? То-то.
Кукслик схватился бы за голову, но верхних конечностей у него отродясь не отрастало. Только нижние. И тех сейчас нет! Кузнец этот, понятно, не в себе. Болен или переутомился. Как же из-под его опеки освободиться? Мало ли что ещё ему померещится.
– Интересно тут у вас… – повторил Кукслик, не зная, что сказать.
– Ты мне зубы-то не заговаривай. И не надейся, беглявый, я тебя сам-на-сам не оставлю. Каб я не видел, как ты себе ноги отращиваешь, саданул бы и дальше пошёл. Но я-то видел. Побежать тебе не дам, так и знай.
– Так и будете стоять и смотреть, чтоб не побежал?
– Кого там! Я тебя с собой заберу.
– Куда?
– К булочнику. Свояк он мне. Нож вот ему несу. Для пирогов. Хорошая работа. А как в руку ложится! – Архип играючи поперебрасывал железяку из одной руки в другую. – И про тебя вопрос решим. Иди-к сюда…
Не успел Кукслик и пикнуть, как был закинут в широкую грубую сумку. Отсюда, изнутри, прорехи между колючими толстыми нитями казались довольно крупными и позволяли разглядывать то, что снаружи, но вид чужого, незнакомого мира не складывался в цельную картинку, и вскоре Кукслик перестал пытаться что-либо разглядеть.
Чуть позже этот пробел заполнил булочник и весьма оригинально. Он счёл бегунка вылитым колобком и прибил на вывеску рядом с двумя кренделями и баранкой, благодаря чему тот получил возможность наблюдать за этим миром непрерывно. Картинка сложилась, но мир был ну очень странным. В таком, пожалуй, и гвоздь в чьём угодно лбу никого не удивит. Поэтому, а может быть потому, что Кукслик так органично влился в компанию кренделей с баранкой, его никто не замечал. Гвоздя он не чувствовал, болевая чувствительность бегунков весьма сложна и специфична, но обидно, конечно, было. Обидно и безнадёжно, до бессилия, до совершенно безучастного висения.
Оказалось, что Архип с его абсурдными рассуждениями про мудрого еле ползающего старика, заставляющего ползать и калечащего остальных, вовсе не повредился рассудком и не бредил. Безногих здесь хватало. Одни, пыхтя, ползли, опираясь прямо на локти, другие передвигались используя те или иные подсобные средства, совсем малолетних таскали на себе взрослые. Вполне понятно, что счастливыми или хотя бы мимолётно улыбчивыми лицами улица не изобиловала, но никто и не роптал, по крайней мере ничего подобного не было ни слышно, ни видно. Во всём этом пыхтении, копошении и таскании было что-то мрачно завораживающее, гипнотизирующее. Как долго он здесь? Может быть, и долго. И что теперь делать? Может быть, и ничего.
– Может быть, и ничего… – в полузабытьи пробормотал он.
– Как вы там оказались? – На Кукслика, задрав голову, с живейшим сочувствием смотрел некий господин.
– Пригвоздили…
– Какое варварство! Позор и варварство – пригвоздить разумное существо! Я помогу вам. Я против подобной дикости!
– Я тоже, – вымученно улыбнулся бегунок.
– Разумное существо! Такое же, как мы! Взять и пригвоздить! Булочник всегда был недалёким. Ах да, разрешите отрекомендоваться. Юлий Корш, издатель и редактор местной газеты.
– Снимите меня отсюда, – взмолился Кукслик.
– Незамедлительно, – кивнул Корш. И не обманул.
Судя по кислой физиономии булочника, процесс освобождения разумного существа его расстраивал, а судя по тому, что он не проронил ни слова, выбора у него не было. Всё так же молча он передал бегунка-колобка редактору-издателю из рук в руки и ретировался.
– Так-то лучше! – воскликнул редактор и поставил Кукслика на твёрдую землю.
– Намного, – искренне, хоть и не слишком бодро согласился Кукслик. Он был вымотан, на осуществление же самого мудрого решения – отрастить ноги и как можно скорее дать отсюда дёру – нужны были немалые силы. Пока что их хватило только на заращивание сквозной дырки во лбу. Корша это нехитрое действо привело в полнейший восторг.
– Дружище, как вам удаётся такое? Это чистая магия, магия на пустом месте, без атрибутов! Когда-то давно, в далёком детстве, я был случайным свидетелем чего-то подобного. Но там на это ушло минут двадцать! А вы… Что ещё вам по силам? Ну же, ну, не томите! Мы дадим о вас огромный матерьял – завтра же, на первую полосу. Вы почётный гость города! Ах, как я рад, что вас встретил. Справедливости ради – вам тоже повезло. По-настоящему оценить магию может только по-настоящему образованный человек. Так что ещё вы можете?
– Пожалуй, больше ничего, пока не приду в себя. Потом… потом смогу отрастить ноги.
– Ноги? Какая прелесть! Позвольте мне пригласить вас в гости!
– Если только вы поможете мне в передвижении.
– Что я должен сделать?
– Вам придётся меня понести, – с некоторым смущением признался Кукслик.
– Сущие пустяки! Вы совсем не тяжёлый, а идти совсем близко. Вон тот розовый особняк – мой.
Кукслик, конечно, недостаточно хорошо ориентировался в нюансах недавно телепатнутого языка, но что-то подсказывало: вряд ли это особняк. Скорее домишка. Корш проживал в нём один, и довольно скоро Кукслик смог предположить почему. Этот образованный говорун утомлял. За ничтожно короткий промежуток времени он умудрился надоесть так, что начинала зреть мысль – а вдруг, если постараться, ноги получится отрастить прямо сейчас? Прямо сейчас, впрочем, это было бы весьма неловко – Кукслик для удобства общения был усажен прямо на стол.
– Не желает ли мой дорогой гость отужинать? Это взбодрит, и силы вернутся.
– О, спасибо. Мы не принимаем пищу для восполнения сил.
– Не желаете ли попробовать вина?
– О спасибо. Мы не…
– Вино не еда. Отнюдь. А говядины? Не хотите ли говядины?
– Мы не…
– Каким же образом вы восполняете свои силы?
– Они восполняются сами.
– Для этого совсем ничего не нужно?
– Кое-что нужно. Не чувствовать дискомфорта. Когда всё в порядке, силы стекаются отовсюду, прямо из пространства.
– Так давайте представим, что эта тарелка – пространство! И этот бокал. Не лишайте меня удовольствия поужинать с почётным гостем, магом из иного мира!
– Не из мира. Из миров. Я же бегунок. Бегаю по мирам.
– Ноги нужны вам, чтобы… бегать?
– Да. Конечно.
– Не ходить? Бегать?
– Да. Разумеется.
Говорливый редактор-издатель притих и отхлебнул вина, а Кукслик продолжил:
– Я пытался достучаться до ваших соотечественников, но так и не смог им ничего объяснить. Если бы не вы, я так и остался бы висеть там, над дверями. Не смог бы побежать уже никогда.
Корш допил вино залпом и направился из комнаты вон, по пути извиняясь:
– Простите, мне нужно отлучиться. Это ненадолго, займёт минутку…
Вернулся он с чистенькой длинной доской и сходу, без всяких пояснений, определил её на стол. С одного её конца блестела очень толстая, прозрачная, желеобразная клякса.
– И что же это? – поинтересовался Кукслик, всё ещё выдерживая тон дружеским, хотя и начиная опасаться.
– Это… – Корш подхватил его обеими руками и усадил прямо в кляксу, – это клей. Отличный клей. Надо только подождать, когда он застынет. – Редакторская ладонь вжала обалдевшего Кукслика в желе.
– Что это значит? Мне это совсем не нужно! Совсем! Не нужно!
– А нам не нужно – беготни. Для чего спешить, как не зло совершить?
– Это повторяли те! Глупые! Необразованные! Но вы же должны понимать! – Кукслик трепыхался как мог, но снаружи это выглядело лёгкими одиночными подрагиваниями. – Вы же должны!
– НЕ ОРАТЬ! – заорал Корш. – Конечно, я должен. И я понимаю. И гораздо больше, чем ты себе думаешь. Я понимаю, что не останови я тебя сейчас, беглявая ты мелюзга, ты будешь разносить заразу беготни повсеместно. Даже не в мире, а в мирах. Я не могу тебе этого позволить. Не могу – и не позволю.
– Бег совсем не зараза, бег это просто… просто бег!
– Как ты думаешь, кому лучше знать: тебе-мелюзге или убелённому сединами, мудрому повелителю? – Корш потрогал края кляксы и убрал ладонь с мелюзговой макушки. – Вот видишь, всё уже застыло.
Кукслик не видел – он чувствовал. Как и то, что хорошим всё это не кончится.
– Что это за доска? – спросил он обречённо.
– Прикрепим её на рынке, на газетный ларёк. Рядом с тобой приклеим развороты газеты. Будешь зазывать. Людям нравится необычное.
– Вы же говорили, что это дикость! Что это позор и варварство! Чем ваша доска отличается от вывески булочника?
– Там – гвоздь, тут – клей. По-твоему, отличия не очевидны?
Зазывать Кукслику не пришлось. Когда доску прибивали, она треснула, вслед за ней треснула и застывшая клеевая клякса, и он свалился. Свалился и, конечно, сразу же покатился. Лихо набирая скорость, с ветерком – ларёк стоял на пригорке, а вела к нему ровненькая, гладко утоптанная дорожка. Оценить её достоинств Кукслик не сумел. Ни один бегунок не сумел бы, катиться для них – значит умереть. Но на всё воля божья. Божья – и его. Того, кто убелён сединами и работает с богом в столь тесном сотрудничестве.
А в газету Кукслик всё-таки попал. Но не на первую полосу, а в раздел происшествий:
«Вчера на центральном рынке был обезврежен гигантский шарообразный распространитель идей бега. Под страхом смерти от колдовства и своих гигантских кулаков он заставлял горожан бегать и громко выкрикивать «Бог есть бег!». Поражают беспрецедентные лицемерие и цинизм, с которыми действовал вышеозначенный: отсутствие собственных ног не мешало ему пытаться внедрить беговую заразу в наши ряды. Изуверский план был провален. Наши ряды сомкнулись».
Сивуч. Коллега духов-практиков
2 августа, полдень:– Постойте, доктор!
Дворцовый доктор Оти Сьен, шедший по Королевскому саду из лаборатории, обернулся.
– Какая чудная погода, госпожа Шевси! – поклонился он со всем надлежащим, приличествующим разнице в статусах рвением.
– Жарко.
– О да. Чудная, но жаркая… Да, несомненно. Жаркая. – Сьен снова поклонился, мельком подумав, что это, наверно, уже перебор. Сколько можно кланяться? Или не перебор… Он был мало в чём уверенным человеком, но втайне считал это достоинством, широтой взглядов, чем-то таким.
– Мне нужно с вами поговорить. – Голос Шевси не предвещал ничего хорошего. – Присядемте, доктор.
Солнце сияло над столицей во всю свою солнечную мощь. На дворец, белокаменно проглядывавший в просветы между тёмными стволами, лучше было не смотреть, слепило глаза, но здесь, в саду, было приятно-тенисто. Стоило свернуть с широких садовых дорожек, и крупные трепещущие листья высоких вековых деревьев защищали от солнечного жара практически полностью, превращая палящие лучи в разрозненные жиденькие блики.
– Не сошёл ли с ума наш упырь? – спросила Шевси без дальнейших предисловий.
Доктор, только что усевшийся рядом с такой знатной и такой непредсказуемой дамой (благо, длинная скамья позволяла превратить это «рядом» в чинопочитательное «несколько поодаль»), судорожно сглотнул и вытер вспотевший лоб. На мгновенье ему показалось, что блики в глазах съехались в единое светлое пятно. Не потерять бы сознание…
– Я жду, доктор Сьен. Так не сошёл?
– Изволите шутить, – подобострастным и вибрирующим от волнения, а может быть и от страха голосом ответил доктор. Чтобы не смотреть на солнечные перипетии, он уставился на огромный перстень с бордовым камнем на пальце Шевси. Кроме обладания феерической красотой и феерическим же богатством, госпожа владела ещё и магическим перстнем третьей степени. То есть да – рубиновым. Наведение морока, заклинания категории «судьба», метаморфозы близлежащей материи, наложение сглаза и родового проклятья. Но в данный конкретный момент доктора пугало совсем не это.
– На что вы смотрите? – нахмурилась госпожа. – Речь вовсе не о магии. И шутить я совсем не изволю.
– А «упырь» – это вы про кого? – проблеял Сьен, охваченный уже совершенно точно не волнением, а самым настоящим страхом.
– Уверяю вас, я произнесла «король», – насмешливо ответила Шевси. – А вам, мой дорогой доктор, значит, так и не сообщили о событиях сегодняшнего утра… Не желаете ли новость?
– Желаю… Или не желаю. Я не знаю, леди Шевси, я, право, не знаю, желаю ли я! – взмолился Сьен и осторожно спросил: – Утром… утром произошли какие-то события?
– И ещё какие, мой милый доктор, ещё какие. Король пошёл войной.
– Нна… на кого?
– На себя, мой дорогой. На себя.
Доктор выпучил глаза, не зная, что сказать. Он боялся, что недопонял. Боялся, что она шутит. И странным образом боялся, что всё так и есть. Король, разумеется, и раньше воевал, с дальними соседями, с ближними соседями, но в последнее время он и впрямь чувствовал себя не лучшим образом, совсем не так, как раньше. Позавчера, например, он метался по тронному залу, бормоча «я размышляю и наразмышляю, я размышляю и наразмышляю», вчера вечером разлёгся под троном и скандировал «Так в бой теперь, так в бой, так в бой!», а сегодня утром, значит… что сегодня утром?
– Позвольте, но… О чём вы? – отважился наконец спросить доктор. Правда, смелости нашлось только на что-то сродни шёпоту. – О чём вы говорите? – прокашлявшись, переспросил он уже громче. – Как это возможно – на себя?
– Возможно. Оказалось, что очень даже возможно. Он разделил королевское войско на две равные части и одних отправил по Восточной Ветке, а других – по Западной. Как вам известно, Ветки сходятся за Охристыми Отрогами. Там части встретятся. Это и будет линия фронта.
– Вероятно, будет, – покивал доктор, когда Шевси замолчала. По тому, как долго она молчала, стало понятно, что она ожидала какого-то другого ответа.
– Я смотрю, вы меня не поняли. Речь не об увеселении на природе, не о спектакле со стрельбой на опушке за Отрогами. Те, кто пришёл с востока, будут бить тех, кто пришёл с запада, и наоборот. И так до последнего солдата.
– Те – этих. Бить, – всё в той же согласно-сервильной манере покивал он, и Шевси вышла из себя.
– Убивать, чёрт побери! Они будут друг друга убивать!
Доктор вздохнул и опустил глаза. Он начинал понимать, чего добивается госпожа. Она не имела возможности повлиять на короля и его решение магическим образом – уж кто-кто, а король-то защищён, и даже если бы не это, чем помогли бы её пассы на обездвиживание или, к примеру, видоизменение тронного кресла? Король простоял бы несколько часов около престола, напоминающего какую-нибудь ничего не напоминающую загогулину, пока Восточная Ветка всё так же неуклонно приближается к Западной, и… и что? Шевси понадеялась на другое. Ей подумалось, что если всё это – следствие изменённого болезнью сознания, то медицина могла бы помочь. Не вбила ли она себе в голову, что медицина просто обязана?
– Но медицина тут бессильна, – вполне убедительно развёл руками Сьен.
– Почему же?
– Король не болен. Вернее будет сказать, король не считает, что болен. Он… он много чего считает, но только не это. Соответственно исключено и какое бы то ни было врачевание, а также…
– Лучше молчите, – прервала его Шевси и дальше обращалась уже и не к доктору. К саду. К солнечным пятнам на земле. К земле. – Но надо же что-то делать. Хоть кому-то! Хоть кому-то… – повторила она, ненадолго задумалась и вдруг встрепенулась: – Доктор, вы идиот!
– Разумеется, – поспешил согласиться он. Ему это даже понравилось. В сложившейся обстановке лучше быть идиотом. Намного лучше.
– Вы идиот, а я знаю, что делать!
24 августа, 4 часа пополудни:Королевский лесовой низшего гражданского чина Эрн Сиваш по прозвищу Сивуч обошёл, наконец, весь вверенный ему лесной участок и направлялся в свою сторожку, когда за стеклоидной стеной что-то совсем нехарактерно сверкнуло. Он остановился и с внимательностью никуда не торопящегося человека принялся вглядываться в стенную зелень. Ничего особенного видно не было, всё как обычно…
– Вот же гнусь подотрожная! – выругался он, внезапно впечатавшись в стеклоид, да так, что еле отлип, так, что отсмаркиваться придётся! Как будто само пространство его лягнуло, сам воздух пихнул.
Дело было, конечно, не в воздухе. Тут и лесовым быть не надо, чтобы понять, что это толкни-олень до него добрался. Подкрался – и был таков. Почему их оленями зовут, бог его знает. Не всякий раз их увидишь, но Сивучу доводилось, и на вид они скорее быков напоминают, гигантских перекормленных быков. А вот почему «толкни» – с этим как раз понятно. Эти твари не бодаются, они толкаются. Особым образом, лощёным своим боком. Подкрадываются тихо как мыши, а толкают как… как сейчас!
Стеклоид был холодным и липким, со знакомым, непередаваемо привязчивым запахом плесени. Хорошо, у Сивуча всегда с собой платок. А ведь некоторые лесные мастера, даже куда более старшие и опытные, такой «мелочью» пренебрегают!
Сивуч высморкался, убрал тряпицу и вместо того, чтобы продолжить путь, снова засмотрелся на размытые очертания фронта за склизким, подрагивающим от взрывов стеклоидом.
Необозримо высокая стеклоидная стена между лесом и фронтовой зоной – дело рук лесных духов-практиков. Сивуч относился к ним несколько теплее, чем к теоретикам, чувствуя, что в какой-то мере практики – его коллеги. Смотрят за состоянием леса в самом практическом смысле – если что вспыхнуло, потушат, если что сломалось, уберут. Стена тоже в высшей степени практична. В смысле защиты – превосходит любые похвалы, ни один взрыв, ни один выстрел леса не достиг, всё ТАМ, всё ЗА. От всей этой боёвки на чудесном зелёном стеклоиде только вмятины да рытвины разной формы и величины. А если учесть, что выправляются и затягиваются они быстрее, чем царапины на многоухих живчиках, такую защиту и вовсе трудно переоценить. Но вот видно сквозь неё – плохо. Как сквозь зелёный кисель.
Точечные тёмно-болотные вспышки – это взрываются охрянки, отрожные гранаты. Разрозненные жёлтые бусы огней – выстрелы ружей. Люминатных очередей, как это ни странно, совсем не видно (говорят, они яркие, должно бы), но их приглушённую напористую ритмику ни с чем не перепутаешь. Людей не увидишь тоже, вернее, они иногда видны, но стеклоид размывает их даже не до силуэтов, а до пятен.
Сивуч тоже хотел бы быть таким «пятном», хотел бы туда, на ту сторону тряской студенистой стены. Туда, где вспышки, где движение, где жизнь. Да, настоящая жизнь несомненно там. На грани жизни, рядом со смертью, рядом с героическими устремлениями. Ему всегда казалось, что он рождён для какого-то подвига, для чего-то важного, а не для того, чтобы бродить по лесу, высматривая непорядки вроде больного дерева или потерявшего мамку зверёныша. Но разве судьба спрашивает нас, чего бы мы хотели? Такое если и бывает, то крайне редко. И здесь совсем не этот случай. Хромых не берут в королевские войска. Хромые хромают по эту, обыденную сторону, лягаемые наглыми увесистыми толкни-оленями…
Чтобы отвлечься от грустных мыслей и раз уж всё равно остановился, Сивуч вынул из кармана обзорную рамку и, как того требует ответственное отношение к своим обязанностям, направил её поочерёдно на север-запад-юг-восток-экват. Всё было в порядке. Значимых нарушений в пределах участка не найдено. Подпространственные равновесные лабиринты тоже целы. «Интересно, как толкни-оленям удаётся не истаптывать в кашу такие тонкие сеточки лабиринтов? Да и здешних, наших кустов они не ломают. Пробираются сразу по двум уровням, как будто ничего не задевая… Ох, зачем я опять про них поду…!».
Чёртов толкни-олень словно бы услышал мысли незадачливого лесового и на этот раз долбанул его так, что стену разорвало. Сивуч едва успел понять, что произошло. Стена – дыра в стене – и вот он, ничем не замутнённый фронт. Люди – очеловечившиеся пятна. Выстрелы – такие чёткие и яркие, когда не размываются склизкой стенкой… Он вылетел прямиком во фронтовую зону! Не только вылетел, а всё ещё летит!
Этого не могло, не должно было случиться, однако случилось. Прорыв в защитной стене, эй, услышьте, увидьте, духи-практики! То, что было не под силу пулям и снарядам, запросто проделало упрямое животное. Впрочем, не только упрямое, но и существующее сразу на двух уровнях, не в этом ли дело, не оттуда ли такая силища?
Сивуч грохнулся оземь плашмя, крайне неудачно зайдя головой чуть раньше. Духи-практики! Такой большой прорыв может и не затянуться!..
– Господин командующий подгруппы номер три по Восточной Ветке! А может они того, загребуху запускали? Вот парнишку и загребло.
– Отставить фантазировать, Марша! Загребуха тащит к тем, кто её запустил. И взять им её – неоткуда.
– По дороге могли прикупить. Вдоль по Западной Ветке маги-отшельники живут, у них там и не такое купить можно. А вдоль нашей только вороны летают… Эх. Несправедливо это.
– Отставить, я сказал! Маги-отшельники не живут кучно, на то они и отшельники.
– А я и не говорю, что кучно. Может, по одному на длиноверсту.
– Молчать!!! Маги-отшельники – это миф! А передовая – не место для мифов!
– Так точно, господин командующий подгруппы номер три по Восточной Ветке! Миф! Не место!
– Сию секунду заняться вновьприбывшим гражданским! Сию секунду доложить о состоянии!
–Господин командующий, я ж не по медицинской части, я по обычной.
– Молчать – не пререкаться, рядовой Марша! Пока не можешь по обычной, будешь по какой скажу!
– Так точно! Есть доложить о состоянии! Значит, состояние… Головой он ударился. Но ничего не разбил. Может, его в лазарет?
– Зачем? Если ничего не разбил.
Почувствовав, что над ним кто-то склонился, Сивуч с усилием открыл глаза. Не иначе как сам господин командующий! Склонились его яркие петлички и крупные пуговицы с королевским гербом – головой золотого козла. Склонились зубчатые концы красной ленты, обвязанной вокруг первой пуговицы – знак Восточной Ветки. Козлики на пуговицах, кстати, что-то еле золотятся. Сумрак, военный сумрак! И пахнет землёй.
– Я в окопе? Дыру в стене затянуло? Кажется, я потерял рамку…
Но господин командующий исчез из поля зрения так же внезапно, как и появился, вместе со своими козликами, петличками и лентой. Сивучу ответил тот, второй, который Марша:
– Рамку я твою не видел. Стена в порядке – опять сплошная, как бред перепившейся шлюхи. Вернуться сможешь только через город… И это. Ты не в окопе. В траншее ты, дубина.
– В траншее. В настоящей… – подумал вслух Сивуч. Сильно, болезненно гудела голова, и только это мешало назвать то, что он чувствует, ликованием. Марша не ответил, только как-то жалостливо, по-отечески погладил его по гудящей голове.
2 августа, 3 часа пополудни:Доктор Сьен сидел в своей лаборатории.
Лабораторией эту маленькую комнатку с низкими потолками и хламом по углам можно было назвать с большой натяжкой, но доктор проводил здесь много времени, и львиную долю этого времени действительно за опытами. Говоря откровенно, он просто баловался, покупая на рынке у старух-самоучек готовые наборы разнообразных волшебных штуковин, и смешивал, встряхивал, переливал, наблюдая за чудесными превращениями. Это убивало время и увлекало. Медициной как таковой доктор не увлекался никогда. По молодости он питал к ней нечто похожее на отстранённое уважение, зрелость же пришла вместе с окончательным осознанием, что это пустышка. Магия – вот сила. Но где же её взять потомственному врачевателю? Дворцовый доктор – вот его потолок. Редко когда удавалось хотя бы помыслить по-другому. И теперь был именно такой момент.