Лингвомодели Иных Миров / Версии

Беленький, чёрненький, добренький, зленький

– Всем стоять, это полиция!

Вот это мне почему-то в деталях в память врезалось – как Пономаренко «всем стоять» орёт, а все эти тётечки (в то утро, как назло, там одни тётечки собрались) сумки свои к себе поприжимали – серые, красные, чёрные, – а глаза у всех, что называется, по пятаку…

– Ну вот, Палыч… – шепчет мне Пономаренко. И глаза у него тоже круглые-прекруглые.

А дальше… Дальше всё как будто во сне происходило или, там, в изменённом состоянии. И главная «деталь» – что я сам себя не слушаюсь. Ни рукой, ни ногой – замер. Смотрю – а сделать ничего не могу. И Пономаренко, получается, не может. Он-то на мушке его держит – внука. Но внук идёт на бабку. Продолжает идти. Не быстро и не медленно, а идёт себе и идёт. С ножом. А старуха сидит в кресле, совершенно никаких эмоций не выражает. Вроде как… ждёт даже.

В общем, я не знаю, как это могло произойти. И ведь буквально на наших глазах! Я уж не говорю про тех, совершенно обалдевших, дамочек – они-то к бабке лечиться пришли, а не боевик этот смотреть. Вернее, ужастик. Триллер, в общем, – Пономаренко со стволом, внук с ножом, две перерезанных глотки в итоге, кровища… Кровищи столько было, что к телам мы так и не подошли, ни я, ни Пономаренко. Да и чего было подходить – мы же были уверены, что их отвезут куда надо, изучат (если надо)… Так, с веранды, и смотрели, как бригада их на носилки громоздит. Хорошо заметно было, что даже труповозы стараются не смотреть, – представляете, что там было? Внук-то сначала старухе горло перерезал, а потом себе. Я, вообще говоря, много повидал, у меня и оперский стаж за плечами, и следователем я не первый год, но это…

Почему я ничего не предпринял, я так и объясняю: просто сдвинуться с места не мог. Пусть как угодно странно это звучит, нас, в конце концов, психологи так учат: не пытайтесь сгладить странности, говорите как есть. Да и Володя Пономаренко примерно тем же своё бездействие объясняет. Я, говорит, прямо как монумент стоял, и без толку что с пушкой, монументы-то, говорит, не стреляют…

Психологи ещё будут с нами работать, это понятно. И это, наверно, единственное, что понятно. Остальное… остальное нет. С самого начала ничего не понять было…

Взять хотя бы само заявление. Почти полсотни подписей, а по содержанию – чушь неимоверная. Составитель – Савушкина Д.Н., 1942 г.р. Как Пономаренко пояснил (я-то у него на участке вообще мало кого знаю), она с пламенным приветом, такая, из серии «одинокая, но энергичная, и сбоку бантик». У таких, как правило, идея-фикс имеется. А то и несколько. У Савушкиной несколько, и одна из них – здоровье. Вроде бы и ничего плохого, – если хочешь быть здоров, закаляйся, и прочее. Но это, получается, не её, не Савушкинский случай. У неё онкология в какой-то там нешуточной стадии. И вдруг она заявляет, что выздоровела. Как и остальные сорок восемь подписантов, у которых, сами понимаете, диагнозы самые разные. Были. И вылечила их всех «бабушка с внуком», т.е. – Тимохина Анна Ивановна, 1938 г.р. с Тимохиным Львом, 2001 г.р. Казалось бы, и ладно раз уж так, живи и радуйся. Опять нет: излеченные недовольны! Чем? Тем, что они не помнят, не знают, не ведают, как их вылечили. Вот такая амнезия на терапию получается. Пробел и пустота. И требование эту пустоту восполнить. Проверить деятельность Тимохиной. «Поставить на контроль» – так это в заявлении называется, вот такая эта Савушкина затейница. И сорок девять подписей, вот такие дела…

Я Пономаренко сразу сказал: Володя, ты как хочешь, но это шизофрения. Он кивает, но вижу, что неуверенно как-то. Ладно, говорю, выкладывай, – ты там был?

То, что он рассказал, мне совсем уже не понравилось.

Володю я двенадцать лет знаю, он трезвый нормальный человек. На экономиста, по-моему, учился, что-то у него там не заладилось, ну а у кого оно гладко? Главное, что никаких таких «мистицизмов» за ним не водилось. И вот он, трезвый и нормальный, рассказывает мне, что эта бабка, Тимохина Анна Ивановна, прямо таки чудесами занимается. Нет для неё ничего невозможного, выздоравливают действительно все и всегда, – мол, к ней уже бог знает откуда ездить начали…

– С области, что ли? – спрашиваю.

– С области, с области, – хмыкает Володя, а сам папку открывает. – Это, – говорит, – документальные подтверждения.

– И что подтверждают? – спрашиваю. – Чудеса? – А сам смотрю, листаю… Вот и идейной нашей Савушкиной рентген, вот УЗИ, вот ещё, и ещё… Норма, норма, патологий не выявлено…

Мне, конечно, совсем не тот факт не понравился, что кто-то там выздоравливает, это пусть, это сколько угодно. Но понимаете, работа у меня такая – не верить. Точнее, не особенно верить. Как наш шеф любит говорить, доверчивый следак – что вежливый мудак, вроде ничего плохого, но и хорошего тоже мало!

А тут Пономаренко меня такими фактами кормит.

– Чудеса, – говорит. – Так и получается. Да и вообще, Палыч… Странная она, Тимохина эта. И внук её, Лёва, тоже…

– Странный?

– Угу.

– А я вот этого, Володя, не понимаю: странные, не странные… Ну что – нелюди, что ли?

– Точно. «Нелюди» – это им подходит, – серьёзно так говорит Пономаренко. – И Тимохиной, и внуку…

Я тогда не понял, о чём он. Да он и объяснять особо не стал, это, говорит, видеть надо. Ну, договорились завтра с утра съездить туда.

– А в принципе, – говорю, – поехали хоть сегодня.

Пономаренко, вижу, замялся.

– Сегодня бы, – говорит, – в парочку других мест…

Оказалось, не у всех память-то отшибло на «бабкотерапию», есть и прекрасно всё запомнившие. Вернее, запомнившая. Одна. Рахнис Надежда Михайловна, 1981 г.р.

Пока мы к ней ехали, я, помнится, о неблагодарности людской рассуждал. Вот всё-таки: зачем люди такие петиции пишут, когда – здоровы! Мало ли по какой причине выздоровели, – но ведь и сами твердят, и вот, документы… Тут Пономаренко совсем меня добил – когда объяснил, зачем. Но, правда, я смеялся. Вспомнил, как Тоха щенка на утреннике изображал. Этого щенка кот обманул, спящего в лес притащил, и вот, щенок, значит, по лесу бродит, всё разглядывает, нюхает – пеньки, червяков – и, наконец, догадывается: «Всё не то – и все не те! Дело, может быть, в коте?». Вот так же и Пономаренко. Может быть, говорит, дело в коте. У Савушкиной, понимаете ли, кот болеет, а старуха Тимохина отказалась его лечить. Людей-то она лечить никогда не отказывается, а тут – нет и всё. А Савушкина уж очень его любит, таскает на руках всё время. Ну, и разозлилась в итоге, людей на эту заяву подбила…

У Рахнис дом на окраине совсем, за рощами. Не люблю этот район, вот честно. Неудивительно, знаете ли, – получить нервное расстройство, живя между двух пилорам. Даже если ничего с тобой этакого не происходит…

У дамочки такое расстройство было прямо налицо. Дёргалась вся, озиралась (у себя-то дома!), отказалась воды принести – ни себе, ни нам. К Володе, правда, поласковей, но это их дела. Даже назвала его правильно, как он по документам – Володимир, хоть звучит, конечно, смешно. У него отец историком был, ну и вот, как говорится, результат…

Да – ещё она всё время руками разводила и повторяла, что «понимаете? я жила и не знала!».

– О чём? – спрашиваю.

– О них.

– О Тимохиной и её внуке? Я тоже не знал, – говорю, – просто не болею. Здоров. А если бы заболел, не пошёл бы к… к бабке.

– Да она не бабка! Она… другая. Другое существо. Не такое как мы, понимаете?

– Потому что вас вылечила?

– Не знаю я почему! Просто – другое. И она, и мальчик этот…

– Так она вас вылечила или нет?

– Да не в этом дело!.. Да, вылечила – и знаете как? Она просто сказала слово. Какое-то одно слово. А у меня астма была! – И машет рукой на столик у окна – лекарства, спреи…

– Вылечились, – говорю. – а не выбрасываете. И вообще… бардак у вас.

Не ответила. А Пономаренко, надо сказать. вообще отмалчивался. Наверно, уже наговорился с ней, раньше… В принципе, симпатичная она, эта Надежда Михайловна. Но меня вся эта история уже напрягала, – набегут журналюшки, начнутся «мистические расследования», полетят начальские плюхи… Ясно было, что молчать она не будет, что-то ей там не на шутку привиделось. По её же, кстати, словам выходило, что и Тимохины (другие существа которые) это тоже сообразили:

– …И ведь они сразу поняли, что я всё запомню. Никто не запоминает, а я – да. Все помнят только то, что приходили к Тимохиным, а про слово – никто. А после этого слова как будто что-то… внутри перемещается. На чуть-чуть, но это важно. И слово это важное. И сами они… Вы их видели?

– Пока нет. Что, тоже важные?

– Они белые.

Смотрю вопросительно на Пономаренко.

– Ну как… – говорит. – Бабка седая, а пацан…

– Блондин?

– Да нет вроде…

С полчаса мы пробыли у этой Рахнис, а чем она напугана, я так и не понял. Ведь получалось (ну, она так решила, в её голове так сложилось), что другие существа Тимохины – добрые, лечат, никакого зла не хотят и не причиняют. В общем, белые и пушистые, чего ж бояться? «Да всего!» – вот её ответ. Т.е. и не ответ, сами понимаете…

Вышли мы от неё уже совсем по темноте. Я думал, что всё, по домам.

– Ну и что, Володь, скажешь? – спрашиваю напоследок. И такого он, знаете, наговорил… Как прорвало его. До этого-то он всё хмыкал да мыкал, а тут…

Во-первых, получалось, что он ей верит, верит на все сто. Нет, в чём-то верил и я, не всё же от начала до конца она выдумала, и нет дыма совсем уж без огня, это тоже понятно. Но другие существа – это уже, конечно, слишком, это перебор, тут и говорить не о чем. А вот Пономаренко – говорил…

– Я, – говорит, – знаю, чего она боится. Просто она поняла, что мы тут не одни.

– Ни фига себе «просто», – хмыкнул я. – Я смотрю, ты тоже лишку напонимал. Перегрелся ты, Володь. Горишь на работе.

Напонимал он буквально следующее. Есть, говорит, другие существа не только такие, как эти, – добрые. А и другие. Другие другие, так сказать. Другие злые…

И это всё ещё только «во-первых» было. А «во-вторых» он мне этих злых показал…

Вы только не подумайте, что я тоже «перегрелся». Да вы сейчас и сами поймёте, что дело не во мне. Кстати, я ведь и не говорю, что видел что-то совсем уж фантастическое. Скажем так: я видел то, что следует объяснить. И было это у Пономаренко…

Я впервые у него был, мы ведь не приятельствовали никогда, так, по работе. Прямо с порога меня поразил бардак. Я даже не выдержал, высказался, мол, вы с этой Рахнис – два сапога пара, у тебя, Володь, тоже как Мамай прошёлся. Он молча стол для ноута расчистил, тряпочкой там что-то повытирал… Устраивайся, говорит, это надолго. Так оно и получилось. Надолго.

Я даже счёт времени потерял, тем более что первые полчаса, не меньше, я ничегошечки не видел. Пономаренко тыкал пальцем в экран («ну вот! ну!..»), а я – ничего. Нет, саму-то хронику я, конечно, видел – а это была именно хроника, исторические речи всяких политиков, Лехнер, там, Масловский… Но узреть-то я должен был вот что: как тот, кто подходит к выступающему, говорит ему что-то практически на самое ухо. Как подходит – это я видел. А вот чтобы что-то там говорил, да ещё на ухо – нет. Вот нет и всё. Просто даже не понимал, почему Пономаренко так упорно в экран тычет.

Но он, как говорится, упёрся рогом – смотри, говорит, и смотри, и смотри. В общем, смотри – и увидишь. Только сосредоточься. Надо сосредоточиться… И я сосредотачивался. Не знаю почему. Может, раз уж приехал. А может, потому что это были хроники из архива его отца, а отец недавно умер. В общем, потому или поэтому, а сидел я и пялился в монитор, как меня и просили… А потом вдруг – раз – и да, вижу. Как перещёлкнуло что-то. Ну точно, так и есть: подошёл – сказал! Скорее даже шепнул на ухо. Т.е. «подходимцы» эти не только бумаги какие-нибудь приносили или, там, стакан воды. Они подходили, чтобы сказать. И так всякий раз, на всяком выступлении. Даже странно, как я этого с самого начала не видел!

Пономаренко сразу замотал головой, мол, нет-нет-нет, не странно. Мол, я ещё достаточно быстро «прозрел». Быстрей, чем он сам, быстрей, чем даже отец. Отец-то это заметил только потому, что хронику тыщу раз пересматривал, что-то там выискивал по работе. Сутками эта хроника, и вот, заметил…

– Почему-то он назвал их чёрненькими. Ну вот как мы – другими…

– Из-за одежды? – спрашиваю.

– Не знаю. Я вообще тогда решил, что он рехнулся. Только потом в его архивы полез… Все речи, в которые вмешивались чёрненькие, вели к каким-нибудь катастрофам. ВСЕ, понимаешь?

– Не совсем, – говорю. – Хотя эффект интересный.

– Да какой там «эффект». Они же… рулят!

В общем, он решил, что я не понял, а не понял-то как раз он. Я-то о кино-эффекте говорил. О том, что это явно фокус какой-то: не вижу, не вижу, а потом – вижу. Ясно, что – для начала – экспертиза этой хроники нужна. Специалисты нужны, полный разбор этих «кинополётов»… В общем, интересно это всё, хотя и ни при чём здесь никакое «рулят». Кино. Волшебный фонарь и всё прочее. Бывает же двадцать пятый кадр, например, – а бывает, значит, и такое. Те, кто в этом понимает, я думаю, довольно скоро во всём разберутся. Кто, когда и зачем этот эффектик встроил. И почему только в старые, чёрно-белые ещё, кадры… Правда, Пономаренко говорил, что он есть и на новых, только вглядываться надо в разы дольше, почти невозможно столько времени сосредотачиваться. Но об этом мне уж совсем нечего было сказать. Чёрно-белый вариант я, по крайней мере, своими глазами…

Короче говоря, специалисты, специалисты и ещё раз специалисты, вот такой у меня был вердикт. Каждый должен заниматься своим делом – вот такой настрой. А у Пономаренко… даже не знаю. Он заметно нервничал. Я всё понимаю, он ожидал другой реакции, ждал, что я поверю, у него же «доказательства». Ну что тут скажешь… Про «доверчивого следака» я вам уже говорил. А верить в космических или, там, мистических монстров – разве не проще и приятнее с Наденькой Рахнис? Об этом я его и спросил. Чтобы разрядить, так сказать, обстановку. Но он как-то… не «разрядился». И зачем-то совсем о другом заговорил. О том, что его бардак – совсем и не его. Что это не он вещи разбрасывает, тарелки-стаканы переворачивает. У него, мол, ежедневная уборка, а толку… С утра, как просыпается, опять всё вверх дном. И то же самое, стоит из дому выйти.

– Хочешь сказать, эти ваши чёрные черти тут носятся? – спрашиваю.

– Может и не чёрные. Отец говорил, что они разные бывают.

– Серые и красные? – (Это я так, сами понимаете, пошутить пытался. А что было делать!)

– Про серых не говорил. Белые, синие, красные, жёлтые…

Вот те раз, вот и пошутил… Ладно, думаю, давай по-другому. Попытаемся, что называется, логику разбудить: сам, говорю, Володя, подумай, ну нафига им «рулить» именно тогда, когда кругом столько людей, камеры?.. Логика не проснулась. Его ответ: просто они, говорит, всё время это делают. Всё время. Не именно тогда – а всегда. Всё время. Не прекращая.

Ну вот. А назавтра мы к Тимохиным, как вы знаете, отправились. Пономаренковский заскок, меня, конечно, беспокоил, но не настолько, чтобы никуда с ним не ходить, тем более к какой-то бабке – это ж не рейд по притонам, правда? А обещания я стараюсь выполнять. Да и самому уже было интересно, слишком много дорожек к ним сходилось – сорок девять как минимум. В общем, установка была на «поиметь представление», уж никак я не думал, что вот так это всё закончится. Убийством и самоубийством. Зачем, почему?.. Пономаренко твердит, что они испугались, мол, слишком «засветились», что-то в этом роде. По части «засветились» я и комментировать не буду, а вот насчёт испуга… Лично я никакого испуга не видел, только чёткое решение. Дикое, но чёткое. Поэтому вот что скажу. Пацанчик, я думаю, был психопатом. Не знаю, как там с бабкой, да и, в конце концов, убийца не она. А вот пацан… Может, даже органическое что-то, опухоль мозга, что-нибудь такое… Но ведь все мы хорошо понимаем, что пока нам этого не проверить. И трудно сказать, когда. Трудно вообще что-либо прогнозировать. Раньше из нашего морга тела никогда не пропадали…

И знаете… вот повторяю как заведённый. Кому только ни говорил. Что касается этого морга, этого исчезновения – я не думаю, честное, как говорится, пионерское, не думаю, что это какая-то мистика, какая-то «чертовщина». Если про наш с Пономаренко «ступор», помешавший предотвратить преступление, мне сказать нечего, и будут работать психологи, и пусть говорят они, то с исчезновениями принцип действительно простой: если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть. Это без вариантов, это физика, это единственная сторона, в которую стоило бы думать… Что касается конкретно меня… мне, наверно, – хотя бы на какое-то время – думать про это пора притормозить. Вот честно. Я тут, буквально пару часов назад, бабульку видел… Нет, не Тимохину, боже спаси и смайлы с крыльями. Нет. Вот как-то сразу я понял, что это Савушкина. Всё, ну всё как Пономаренко рассказывал – с явным приветом, в какой-то шляпке с бантиками, и прочее, прочее. И на руках у неё – кот. Светло-светло рыжий – прямо цвета такого… яичного. Так вот я, представьте, сначала и не понял, что это кот. Стыдно сказать – как-то даже шарахнулся от них… Морда как блин, а сам худющий, лапы, как плети, болтаются. И держит она его как-то несуразно, у самого лица… Но потом вспомнил, что Савушкинский кот болеет сильно, а она его любит до безумия. Вот хорошо, что Пономаренко меня тогда предупредил. Всему, как видите, есть рациональное объяснение. Это неизбежно. Просто иногда у нас бывает недостаточно информации.

Мотивы Митина

Кто-то скажет, что это новая романтика, кто-то – юность и гормоны, но Радик был уверен в одном: Лора – самая замечательная девушка на свете.

– Я сплю! – повалился он на лавочку и прикрыл глаза, любуясь Лорой сквозь подрагивающие ресницы. Он немного устал, немного замёрз, но хотелось продолжать смеяться и дурачиться – вечно. И, конечно, смотреть на Лору…

Но она вдруг нахмурилась.

– Как-то тут… темно. Мне тут не нравится, – недовольно мотнула она головой. Запрыгали помпончики на шапке. И без того сияющие каштановые кудри выдали с десяток радужных бликов.

– Темно? – удивился Радик. – Солнце же…

Он сел и приглашающее похлопал ладонью по лавочке:

– Сударыня, прошу!

– Михайлов, мне тут – не нравится, – упрямо повторила Лора.

Показывая, как он тщательно выискивает, что же так не понравилось даме его сердца, Рад окинул взглядом окрестности. Место действительно было странноватым. Как они сюда забрели? Унылая улочка, безлюдно… Да ещё эта церковь напротив – с тёмными, тоскливыми фронтусами, грязно-синими, коричневыми…

– Просто райончик такой, – пожал он плечами.

– Какой «такой»?

– Старый, времён Кризиса, наверно. Купольные районы – они сверкают, отражают, а тут… На всю улицу – один купол, да и тот… не тот! – рассматривал Радик церквушку, щурясь на солнце. Оно уже ползло к горизонту, но было ещё жёлтым, дневным. День вообще выдался солнечным, хотя и не жарким, совсем даже не жарким – октябрь…

Купол был действительно «не тот» – серый, не блестящий. Даже торчащая в небо сигна (какая-то очень знакомая, но Радик так и не узнал) была из тусклого, совершенно не золотящегося металла. – Кстати, а это церковь чего? – В религиях Рад был не силён, в церкви вообще ни разу не был, если не считать ту, в Кольце Реконструкций. Но та скорее музей…

– Митинская, – коротко ответила Лора. – Ну, вставай уже, пошли!

– Мм… А ты была когда-нибудь – внутри?

– Нет. И не собираюсь.

– Что, никогда не была и тебе не интересно? – бодро спрыгнул с лавки Радик. – Никогда-никогда? Так это надо исправить!

– Михайлов, пойдём отсюда, а?

Но Радик ухватился за эту идею. Уж очень не хотелось, чтобы прогулка заканчивалась! А вот деньги – кончились. И просто так по городу – и довольно долго – они уже гуляли.

– Надо, надо, – повторял он, шутливо, но упорно подталкивая Лору к ближайшим дверям.

– Что – «надо»?

– Сходить – и посмотреть!

– Перестань, я тебе говорю!.. Прекрати, – как-то совсем уже серьёзно сказала Лора, буквально прижатая к нелепо массивным церковным ручкам. Двери даже слегка приоткрылись, пропуская малюсенькую порцию тёплого воздуха.