Яхойя

Глава 1

Мучительное ожидание — чего? Слепой ужас — перед чем? Ожидание тянулось бесконечно, потому что человек не знал, чего именно ему ждать; такой ужас был омерзительнее простого страха, потому что угроза гнездилась в неизвестности. Во всей вселенной теперь имело значение только это; обо всём остальном он забыл. Но что это было? Пустыня, в которой человек лежал — беспомощный и безнадёжный, — перестала существовать. Он больше не видел ни раскалённого неба, ни огненного солнца, ни беспредельной гряды песка, ни кактусов, ни обжигающих скал. Он видел только глаза, впившиеся в него.

Они жутко глядели на него: два неподвижных, немигающих, неизмеримых, непроницаемых чёрных глаза, словно две чернильные бездны. Воспалённому воображению они представлялись свирепыми глазами дикаря, рождённого и выросшего в пустыне, наблюдающего за его смертью с любопытством, одновременно бесстрастным и странновато детским. В следующий миг ему казалось, будто глаза расширяются, наливаются, становятся огромными — глазами какого-то уродливого чудовища, в логово которого он, первый человек со времён сотворения мира, осмелился проникнуть. Ошеломлённый мозг Нортрапа остервенело силился вообразить огромное тело, которому должны были принадлежать эти глаза и которого он не видел.

Потом, когда забытье уже было готово набросить свой чёрный плащ на человека, отчаянно с ним боровшегося, глаза вдруг снова переменились, начали уменьшаться. Уменьшаться и округляться, пока не стали злыми глазами главного проклятия пустыни — Сикацуа, жёлтой гремучей змеи. Он гадал, не правдива ли история, что змея может зачаровать человека и манить его ближе и ближе к своему раздвоенному языку? Он вытянул руки перед скрученным от боли телом и вонзил их в обжигающий песок, стараясь остановить порыв, который захлестнул его.

Он знал, что с хребтов иногда спускается серый волк; что здесь по следу чернохвостого оленя идёт пума; что тощий, злобный койот совсем не прочь терпеливо сидеть и смотреть, как медленно умирает кто-нибудь покрупнее его самого, ожидая. И мысли о койоте были для его истерзанного сознания не менее ужасны, чем всё прочее.

Весь день высокие лучи пустынного солнца безжалостно давили; весь день красно-чёрные лавовые камни, среди которых он лежал, жгли его тело; весь день летящий песок, подхваченный горячим порывом ветра, палил и резал его налитые кровью глаза. Упал он ещё на ранней заре. За долгие, тихие часы, окружённый угрозами пустыни, он не издал ни стона. Страдать молча было в натуре Нортрапа.

Но теперь неведомое смело последние остатки реальности; казалось, что оно подползает к нему со всех сторон из подлинного земного ада. Полубезумный от боли, частично в сознании, за которое он всё ещё цеплялся, он чувствовал себя так, словно уже вышел из прежней жизни и вступил в свирепую страну колдовства. Теперь он мог быть уверен лишь в одном — в дуэте неподвижных чёрных глаз, следивших за ним из расщелины в скалах наверху.

Час ли прошёл с тех пор, как он крикнул? Или уже пронеслись многие эоны с той минуты, как его голос, нарушивший необъятную тишину, сорвался и захлебнулся в горле? Он не знал.

Он лишь знал, что закричал, решив, будто это глаза человека, такого же человеческого существа, как он сам, и молил о помощи. Он знал, что ответа не было, что глаза продолжали следить за ним с тем же неизменным любопытством. Он знал, что кричал и что давно уже смолк.

Однажды он с болью вытащил из кобуры автоматический пистолет, не вылетевший при падении; когда, ослеплённый гневом, он чуть приподнял его, два глаза исчезли. Когда оружие выпало из его ослабевшей руки, два глаза сразу вернулись и смотрели на него с той же проклятой неподвижностью.

В приступе полубреда ему вдруг пришла мысль, что это Стрэнг — Стрэнг, бросивший его в беспомощном положении, отобравший у него остаток воды и помчавшийся дальше, обезумев от жажды, к следующему водопою. Но нет; Стрэнг не стал бы задерживаться здесь и смотреть, как он умирает. Стрэнг даже думать о нём не стал бы. Стрэнг сейчас пользуется своим шансом, единственным шансом, и отчаянно рвётся вперёд.

Весь день Нортрап безмолвно молился о вечерней прохладе. Теперь ночь приближалась, и он её боялся.

Он чуть повернул голову, чтобы взглянуть на солнце. Он был не столько уверен в том, что солнце заходит, сколько в том, что он в последний раз в жизни смотрит на него. На западе буйствовали краски; солнце уходило в туман, будто поднимающийся из моря крови. Ночь была близко. И с признаками её прихода в нём всё сильнее становилось предчувствие чего-то неведомого, пропитанного ужасом, подкрадывающегося всё ближе.

«Стрэнг мог бы подождать», — подумал он.

Его распухшие губы и сухое, саднящее горло давно уже были не способны на речь. Но он ещё мог сказать себе:

«Я не умру, пока не узнаю, чему... чему принадлежат эти глаза!»

У Сакса Нортрапа было немало упрямства.

Но пока ему не было суждено умереть. И поэтому он не умер. Ему было суждено снова увидеть Стрэнга и столкнуться с вековой тайной пустыни. Поэтому он выжил там, где другой человек погиб бы.

Когда серебряная пустынная луна уже два часа стояла в пурпурном небе, он понял, что потерял сознание и снова пришёл в себя. Но прежде, чем подумать об этом, он подумал о глазах, так долго следивших за ним; прежде, чем увидеть луну, он увидел их. Теперь они были над ним, совсем над ним, меньше чем в ярде.

Он с любопытством смотрел вверх при ночном свете. Света было достаточно, чтобы различать всё ясно, но разум его прояснялся медленно.

Пытаясь разгадать загадку этих двух глаз, вызвать в воображении существо, которому они принадлежат, он ни разу не подумал о женщине. А между тем над ним склонилась именно женщина, хотя его сознанию потребовалось много времени, чтобы понять это наверняка.

Она была стара, немыслимо стара и невероятно уродлива. Она могла бы быть бесплодным божеством бесплодной земли. Она могла бы быть скелетом, у которого кожа на лишённом плоти черепе за сотни лет под солнцем и ветром задубела до самой кожи. Сидя над ним на корточках, она не казалась живым, дышащим существом, пока он не увидел глаза — те же неподвижные, немигающие чёрные сосуды, наполненные чернилами и отражающие луну.

Мгновение было жуткое. Лунный свет вытягивал с пустынной земли причудливые фигуры, наделяя их призрачными очертаниями. Существо, сидевшее над ним на корточках, могло бы быть роднёй этим, порождаемым луной вокруг.

Нортрап содрогнулся. Рассудок, возвращавшийся к нему сквозь тьму оцепенения, ещё не вполне вступил в свои права. Он знал, что здесь, в этой сухой стране, разложения не бывает. Когда приходит смерть, она бьёт чисто, без тления. Воздух, солнце и ветер, когда им никто не мешает, делают из мёртвого именно такое существо, какое склонялось над ним. Если не придёт какой-нибудь зверь, чтобы разодрать тело, оно может сохраниться на поколения, а то и на века.

Страх приходит во многих обличьях, но никогда не сжимает таким холодом, как тогда, когда ты слышишь шепот сверхъестественного. Потрясённый картинами его собственного воображения, Нортрап снова потерял сознание.

Позже — насколько позже, он не знал, — ему показалось вполне естественным, что кто-то ходит поблизости. Он смутно понимал, что это не может быть Стрэнг, потому что Стрэнг ушёл. Он думал, что это, должно быть, тысячелетняя старуха, вышедшая из ниоткуда, может быть, верхом на лунном луче; а когда кончит возиться вокруг него, уйдёт обратно тем же путём. Он не пытался повернуть голову и посмотреть на неё, потому что знал: сил у него на это не осталось.

Она подсунула ему под плечи что-то мягкое, даже сумела чуть повернуть его большое тело так, что лежать стало на каплю менее мучительно. И принесла ему воды. Вот уж насмешка над Стрэнгом! Тот неистово нёсся дальше, таща в фляге три-четыре тёплых глотка и думая, что до следующего источника воды ещё многие мили пустыни.

Наступали промежутки, когда Нортрап ничего не осознавал, а потом были короткие отрезки, когда он снова приходил в себя и вместе с сознанием возвращалось любопытство. Но по большей части он существовал на какой-то тусклой границе между сознанием и ступором. Настоящее он принимал как данность, прошлое забывал и о будущем не гадал.

Дни напролёт он лежал на осыпи у подножия порфировых скал, с рваных валунов которых и сорвался вниз. Старуха, двигавшаяся с немощью и медлительностью зимнего солнца, заставляла свои дрожащие руки сооружать укрытие над тем местом, где он лежал.

Над ним была натянута от камня к камню драная домотканая хлопчатая попона, а на ложе и в покрывало ей служила накидка из кроличьих шкур. В грубой олье [грубый кувшин или горшок - примечание переводчика] из обожжённой на солнце глины она приносила ему воду, кормила жидкой мешаниной из кукурузной муки, и с первого же дня ухаживала за ним неусыпно, как пастушья собака. Откуда она брала воду, чем питалась сама, он не знал.

Тишина нарушалась редко. По целым часам она сидела возле него на корточках, закутавшись в одеяло — на плечах, на голове, руки спрятаны в складках, — и смотрела на него своим древним лицом без всякого выражения. Когда же необходимость в речи всё-таки возникала, понимать друг друга им было нетрудно.

Нортрап, много лет общавшийся с людьми её племени, понимал язык индейцев Уолпи, Орайби, Таоса. Когда он назвал её «Со Вути» — по-хопски это означает Старуха или Бабушка, — она поняла. Она же назвала его «Бахана», Белый Человек, и на этом церемония знакомства была завершена.

Долгое время Нортрап, лежа мрачный и тихий, думал, что, борясь за жизнь, он всего лишь отодвигает миг смерти на несколько часов. Среди менее серьёзных повреждений у него имелся перелом левой руки. О том, каковы внутренние повреждения, он мог только гадать.

Будь он в больнице, под присмотром умелого врача и сиделок, надежда ещё оставалась бы. Но здесь, на полусырой пище, которую приносила дикая старуха, на отвратительных отварах, что она варила бог знает из каких растений и корней, на постели из лавового камня — надежды, казалось, почти не было. Он смотрел, как она готовит ему лекарства, как нагревает клейкую жидкость на костре из веток саксаула, а потом отставляет и начинает над ней петь, чтобы сделать лекарство «хорошим», и думал, что смесь будет таким же бальзамом, как ее пение. А пение было ужасным. И всё же он поправился.

И они стали чем-то вроде товарищей, как, вероятно, стали бы почти любые два Божьих создания, если бы в мире остались только они. То, что эта старая карга жила здесь совсем одна, что, по-видимому, была этим довольна и до появления Нортрапа не ждала иного общества, спустя время начало возбуждать в нём любопытство.

Вскоре у него появилось множество вопросов. И за пять месяцев, прошедших прежде, чем он восстановился, — а чтобы попытаться выйти в пустыню, имея при себе лишь столько воды, сколько можно унести, и зная, что до первого водопоя сорок миль, нужно быть уверенным в своих силах, — он многое узнал от Со Вути.

Глава 2

Если бы Со Вути в конце концов не привела его к своему обиталищу, Нортрап никогда не нашёл бы его сам. Подъём был медленным для них обоих: женщину к земле придавливала почти вековая тяжесть лет, а мужчина был ещё так слаб, что малейшее усилие вызывало дрожь во всём исхудавшем теле.

Каморка Со Вути находилась почти у самых вершин утёсов — грубо выдолбленное в скале помещение, к которому вела только крутая тропа снизу. Устроена она была хитро, в глубокой расселине, так что старая женщина могла смотреть оттуда на пустыню, а вот заметить её снизу мог бы лишь очень зоркий глаз.

На полу лежала постель Со Вути — беспорядочная куча домотканых хлопчатых одеял и накидка из кроличьих шкурок. В закопчённом углу валялись несколько обугленных палок и веток; кое-где стояла утварь из обожжённой на солнце глины, по большей части чёрная и потрескавшаяся. Несколько связок вяленого мяса, кучка очищенной кукурузы, горшок с водой и молитвенная палочка у стены возле постели довершали убранство комнаты.

Из «будуара» Со Вути (Нортрап всегда называл его именно так, и Со Вути это название, похоже, понравилось) было легко выбраться на самый верх утёсов по короткой лестнице. А там перед глазами открывалось одно из чудес пустыни, о которых со времен первых испанских конкистадоров, добравшихся сюда, рассказывали тысячи людей и которые бесчисленные художники тщетно пытались запечатлеть на холсте.

На сотню миль во все стороны взгляд скользил по серой пустыне, поднимавшимся холмам и плато; все они были покрыты волшебными пустынными красками: густая синева и мерцающая бронза, белизна дрейфующих песков, серо-зелёные пятна кактусов и кустарника, кирпично-красные скалы. В прозрачном сухом воздухе глаз мгновенно перебегал через безводные пространства, где человек мог встретить медленную смерть.

Здесь, у самого края утёса, Нортрап снова увидел то, чего отчасти ожидал: развалины древней сторожевой башни, грудой лежавшие среди камней. Его воображение принялось рисовать фантастические картины.

Ему представился иссохший, быстрый как кошка часовой, с глазами ястреба и кожей, превращённой солнцем в блестящую медь, — он стоит здесь на страже в давно ушедшем столетии, пока его братья спят; внезапно вскакивает, когда далеко-далеко за волнистым полем песка и редкого кустарника замечает быстрые тени вражеских воинов; складывает ладони рупором у рта, посылая вниз и вдаль предостерегающий крик; поджигает заранее сложенную кучу сухого хвороста, чтобы протрубить тревогу на другом языке — безмолвно и молниеносно. И, словно те времена еще здесь, хотя каменная башня и рассыпалась, Нортрап увидел кучу сухих веток и чёрное пятно дыма у одного ещё стоящего каменного обломка.

Он вернулся вниз, к Со Вути, в размышлениях.

По мере того, как силы понемногу возвращались в его иссохшее тело, он всё нетерпеливее ждал часа, когда осмелится снова выйти на тропу. Но прошёл месяц, и он понимал, что попытка двинуться дальше была бы таким же безумием, как прыжок с утёса вниз головой.

Здесь была вода: Со Вути с трудом добывала её из скрытого источника далеко в глубине великой расселины, в скальной стене. Поверни он назад — в тридцати милях воды было бы не найти, он это знал. Пойди он вперёд — он положился бы на волю случая, следующие сорок миль воды тоже могло не быть. Потому он и ждал, пока к нему вернутся силы.

Медленно, так медленно, что, быть может, сама она этого не замечала, Со Вути стала выходить из своей молчаливости. В своём одиночестве она приобрела странную привязанность к большому белокожему Бахане с жёлтыми волосами и голубыми глазами.

Такого человека она прежде не видела. Сначала он, казалось, внушал ей что-то вроде благоговения, даже лёгкий страх. В первые недели она сидела и наблюдала за ним подозрительно, с сомкнутыми губами и яркими, гадающими глазами.

Но, как говорят предания хопи, женщина — дочь Япы, Пересмешника, а потому, если уж её отец столь великий говорун, долго молчать она не может. Для Со Вути легенды предков были священным писанием.

Так и вышло, что, либо в будуаре старухи, либо на вершинах утёсов они сидели долгие часы под гортанный монотонный говор Со Вути, пока Нортрап курил её табак в своей трубке и слушал. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: старуха наполовину помешалась — сказались и жизнь в одиночестве, и особенности ума, насквозь пропитанного суевериями.

В основном её речи были хитроумной тканью лжи, сплетённой с поразительным правдоподобием. Так, словно пересказывала какой-нибудь пустяк, случившийся днём, она поведала о недавнем визите Харуинг Вути, верховной богини хопи. Богиня, поднявшись из моря, пересекла пустыню быстрее антилопы. Она была так прекрасна, что своей красотой причинила Со Вути боль глазам. Аликсай! Слушай, Бахана! Она мягкая и белая, как девушка, эта Харуинг Вути; волосы у неё жёлтые, как цветок тыквы, желтее даже твоих. Глаза у неё как бирюза, рот красен, как закат сквозь песчаную бурю. Она явилась быстро, едва Со Вути позвала её. Всю ночь богиня сидела там, Со Вути — здесь, и они беседовали.

Со Вути покачала головой, пробормотала что-то и замолчала. Бахане не полагалось слышать, о чём Харуинг Вути и Со Вути говорили ночью.

Почему она живёт здесь одна, она объяснила. Объяснила дважды: один раз в ответ на его вопрос, другой — по собственной охоте. Если бы она пустилась в объяснения в третий раз, Нортрап не сомневался, что получил бы уже не две, а три совершенно разные версии.

В первом её рассказе Нортрап уловил немало следов древних индейских верований. Со Вути запросто говорила о сотворении мира, при котором, хоть всю работу, как она признавала, выполнили Харуинг Вути и Солнце, она сама присутствовала.

Она обратила внимание Нортрапа на то, что место, где находятся он и она, — вершина мира. Следовательно, от обители главной богини оно удалено чрезвычайно далеко. А раз так, богине нужен кто-то, кому можно доверить следить, чтобы здесь всё шло как надо. Поэтому Со Вути, великая любимица Харуинг Вути, и была поставлена здесь. Когда возникала нужда, она разводила сигнальные огни у развалин сторожевой башни, и Харуинг видела их и понимала, в чём дело.

Раз Нортрап не слишком-то верил этому объяснению, у неё появилось и другое: дальше в пустыне, так далеко и за такой безводной полосой, что белый человек мог послать туда только свой жадный взгляд, лежит страна скрытых городов. Эти города построили боги подземного мира, а потом отдали их народу Со Вути.

Городов этих было семь — Семь городов Чебо. (Нортрап улыбнулся, заметив в истории развитие старой легенды, принесённой первыми испанскими исследователями, о Семи городах Сиболы.) Это были очень богатые города: в них было много серебра, много бирюзы и, в последние годы, много золота, из которого делали кольца и браслеты, а у вождей были золотые чаши и блюда.

Чтобы эти города оставались скрыты от жадности белых людей и от зависти других племён, их жители выставили по пустыне дозорных — за сотни миль от себя. Одним из таких дозорных была Со Вути. Ей стоило только поджечь хворост на утёсах — и вожди скрытых городов Чебо поймут сигнал.

Нортрап должен был понять, что боги и богини очень близки к народу Со Вути. Разве не сама Харуинг Вути приходит сюда поболтать с Со Вути, поесть с ней пики [Хлеб из синей кукурузы — пр. пер.]? Так оно и есть.

И, живя здесь одна, Со Вути одновременно служила и своему народу Чебо, и своей верховной богине. Так велел жрец. Пока она жива, она будет продолжать свою стражу здесь. Когда же придёт её час умереть, она разведёт большой огонь, и весть покажет через пустыню, что пора прислать другую на её место. Тогда Харуинг Вути придёт за ней, накинет на неё свой плащ, и Со Вути снова станет молодой девушкой, будет вечно жить там, где Большая Река прорывает земную кору и уходит в подземный мир, где обитают боги.

Хотя бессвязные рассказы старухи с их бесконечными отступлениями и повторениями вскоре перестали занимать его, Нортрап не наполнил флягу и не двинулся дальше, когда наконец почувствовал, что снова стал сильным как прежде. Полубезумная дикарка она или нет, Со Вути всё же была человеком. И он не мог отречься от долга перед ней. Если бы не она, от него давно осталось бы лишь то, что не доели койоты да птицы с крепким клювом. А теперь, когда сил уже хватало попытаться пересечь пустыню, он не мог не видеть, что Со Вути быстро подходит к концу своей жизни. Для него была невыносимой мысль бессердечно уйти, оставив её умирать в одиночестве.

В те последние дни, что они провели вместе, она много испытующе смотрела на него. Она тоже почувствовала приближение собственной смерти и встречала его ровным, любопытным взглядом. Она не боялась и, кажется, не жалела, что уходит. Она была уверена: сама Харуинг Вути позаботилась о её будущих жизнях. Всё уже было устроено.

Со времени, когда он впервые увидел её глаза-бусы, выглядывавшие на него из трещины в скале, прошло уже больше полугода, и за всё это время она не выдала ни малейшего намёка на наличие у неё каких-либо эмоций. Он не ждал их увидеть и теперь. Слишком долго конец был на горизонте, чтобы сильно волноваться, когда он наконец приблизился.

Потому для него стало лёгким потрясением, когда однажды выяснилось, что Со Вути, в конце концов, вполне человек. Из неподвижно молчащей разрушенной башни она вдруг быстро подошла к нему, и её скрюченная когтистая рука внезапно сомкнулась на его предплечье.

— Ты добрый человек, Бахана, — сказала она, и глаза её глядели на него необычно ярко. — Много дней назад ты уже был готов уйти. Ты ждёшь, чтобы Со Вути не умерла одна, как койот. Асквали! Благодарю тебя. Харуинг Вути пошлёт тебе много хорошего. Я скажу ей.

При всём своём безумии она не была лишена мудрости. В тот вечер она привела своё жилище в порядок; у Нортрапа даже мелькнуло подозрение, что ради такого случая она, пожалуй, зашла настолько далеко, что умылась. Потом, когда на небе зажглись первые звёзды, она дрожащими шагами пошла к вершине утёсов, а Нортрап помог ей взобраться по короткой лестнице.

В этом бледном свете Нортрап увидел, как она уложила волосы, и это поразило его. Она закрутила их в два вихря, по одному у каждого уха, — подражая цветку тыквы, причёске, которая у народа зуни означает, что девушка достигла первого расцвета женственности. Со Вути была готова к приходу Харуинг Вути, к тому часу, когда она снова станет прекрасной — юной девушкой.

Когда наконец большой костёр, который он по её приказу развёл, догорел, Нортрап медленно вернулся в каменную комнату, так долго бывшую жилищем Со Вути, но в которую она уже никогда не вернётся. И, увидев её аккуратно сложенные одеяла, уложенные руками, в которые уже успел вползти холод, увидев разбитые кувшины и горшки, поставленные ровным рядом, он вдруг почувствовал, как его глаза намокли. Со Вути была добра к нему — и вот она умерла. Со Вути ушла, и ему стало одиноко.

В ночной прохладе, имея в проводники только звёзды, с полной флягой он двинулся дальше — в пустыню.

Глава 3

Лишь благодаря великому упрямству, что было у него в крови, и той непреклонной устремлённости, которая успела срастись с этим упрямством, Сакс Нортрап продолжал бороться с пустыней, вместо того чтобы повернуть назад. Ибо за каждый шаг здесь приходилось сражаться, а исход её оставался в руках бесплодных богов юго-западной Сахары.

Он уже вступил в безлюдный край, где, быть может, до него со времён брата Маркоса [францисканский монах, который сыграл важную роль в испанских экспедициях на север от Мексики – пр. пер.] — почти за четыреста лет — не побывало и десятка белых людей. Это была земля, откуда человек мог вынести с собой лишь рассказ о страданиях; земля, где очень часто не находили ничего, кроме страшной смерти. И всё же Нортрап, ища то, что искал, шёл вперёд с широко раскрытыми глазами.

Он понял, что ничего не знает о пустыне, хотя раньше был уверен, что познал её. Наедине с тишиной он начал немного постигать великолепие и могущество Бога.

День за днём, ночь за ночью он видел, как эти энергии обретают зримое воплощение в бескрайнем песчаном просторе, в суровой грандиозности вздыбленных каменных стен. Он ощущал всё это в осколке вечной тишины, пробиваться через который ему приходилось с боем. Он ощущал себя маленькой, одинокой фигурой в странном, суровом мире.

Величие, мощь, возвышенность — он знал: всё это есть в пустыне. Но не в этом была её сущность. Главное её свойство, всегда видимое и не прощающее ошибок, — дикая свирепость. Пустыня не лицемерит; её зубы вечно в оскале — отравленные зубы, рычащие на пришельца и грозящие собственному отпрыску не меньше. Это земля железного клыка.

И пока Нортрап продолжал свой тяжелый путь, он оставался в самом сердце другой битвы, столь древней, что она тревожила мир во время его юности. Битвы насмерть, без пощады, и абсолютная тишина! Вокруг него не было ни одной твари, которую пустыня не старалась бы убить. И не было на всей этой страшной поверхности ни одного живого существа, которое не стремилось бы убить другого.

Жизнь здесь так и не поднялась выше своей первичной, стихийной фазы. Снова и снова она сводилась к яростному стремлению причинить смерть, чтобы победитель мог жить; жить, чтобы убивать; нести смерть и спасаться от смерти.