Пламенная кровь. Акт 4. Дочь Солнца
- -
- 100%
- +
— Ты напряжен, — тихо заметила она, невесомо шагая к его спине. Встав впритык, она опалила его лопатки горячим вздохом.
— Твой отец бесит меня. Я не вижу в нем любви к Мервину.
— Мой отец не станет угрожать жизни своему внуку.
— Он его даже назвать так не может, — устало усмехнулся Джуллиан, покачивая головой, — это место никогда не примет Мервина. В особенности советник Алакин.
— Не пытайся сломить мое доверие к родному отцу, — Джуллиан неумолимо долго смотрел на звезды и думал, что, должно быть, лишь рядом с ними он обретет спокойствие за Мервина. Других идей у него не было.
— Я не доверяю ни твоему отцу, ни Каю, а ты поступай, как знаешь. Еще недавно они все желали смерти Пламенным.
— А ты? — истерично посмеялась девушка, разинув веки, — а сам-то? Все время до рождения сына я слышала от тебя, что скоро наступят славные времена без Пламенных. Да ты, точно умалишенный идиот, не затыкаясь говорил, что выжжешь это зло с лица королевства!
— Но я никогда не говорил, что не приму своего дитя, — прохрипел Джуллиан, — и никогда не говорил, что наврежу своей крови.
— Мой отец думает точно также, — упрямилась Ева, но Джуллиан слишком устал, чтобы спорить с ней. Молчаливо кивнув, он повернулся к ней, оставил легкий поцелуй на ее щеке и прошел к постели, желая крепко уснуть; а по пробуждению не знать не тревог, не страха, не боли.
***
В темнице становилось тепло, только когда возле решетки зажигали факел. Лиза грелась у его огня, прислонившись щекой к железным прутьям, но стоило бересте потухнуть, как каменные стены принимались морозить ее кожу. Благодаря Мире, она избавилась от сорочки, в которой ее заперли здесь, и теперь ее тело укрывалось теплой туникой с поясом и бриджами, а ступни грелись в высоких сапогах. Лучше бы вместо одежды ей принесли отмычку и мечи — с ними бы она протянула подольше, и уж точно не в этой каменной коробке.
Заботливая Мира тащила ей не только одежды, но и сносную еду: свежий хлеб, свеклу, запеченную репу, ветчину, и довольно часто она приносила рыбу. От рыбы Лизу мутило, а пресный вкус белого мяса возвращал ее к плаванию на корабле и к войне. Как бы не страдал ее разум в четырех стенах темницы, от этих воспоминаний она избавиться не могла, а гадкие рыбьи потроха возвращали ее туда повторно. Странно, что Лиза не просила Миру прекратить таскать рыбу — наверное, эта треклятая еда была приятна этими воспоминаниями. С болью она приносила ностальгию, и когда девушка закрывала глаза, она нюхала вареное мясо и представляла себя в каюте рядом с Харви. Никогда бы не подумала, что чертово море будет вызывать в ней тоску и желание вернуться на борт. Скорее, ей хотелось этого лишь из-за Харви; его лицо иногда стиралось из ее памяти, но снова вырисовывалось, когда язык кололся о тонкие рыбьи косточки. Нужно попросить Миру принести мне соли, ухмыльнулась Лиза, чтобы этот запах вновь вернул меня к морской волне.
Сменщик прежнего охранника был еще молчаливее; с первым она успела найти общий язык за обсуждением времени суток. Он, в отличие от второго, соизволял рассказывать девушке, в какой части неба стоит солнце. Если настроение у него было приподнятым, он даже вещал о погоде; благодаря их разговорам, Лиза узнала, что выпавший некогда снег почти полностью растаял. Первого охранника звали Ферби, но Лиза прозвала его Часами, потому что он часто обозначал, когда наступает день, когда ночь. Имени второго она не знала, но из-за его молчаливости она прозвала его Немым и нередко выкрикивала это прозвище, чтобы побесить его. Правда лицо его оставалось каменным — так может он просто глухой, а не немой? Соседи по тюрьме были болтливее в разы, но беседовать с ними Лиза не любила. Большинство так сбрендило, что порой несло чепуху, от которой ей становилось жутко. Они говорили о лицах, залитых в прутья решетки, и о том, что мертвые глаза следят за ними по ту сторону. Еще иногда они говорят, что кашу им варят не на воде, а на моче — запах от тюремной стряпни стоял такой скверный, что Лиза даже верила заключенным на слово.
На ступенях раздались шаги — нерасторопное шарканье подошвы принадлежало Мире. Она спускалась сюда раз в три дня, но этого хватило, чтобы Лиза научилась различать ее походку от любой другой. Хотя к ней никто обычно и не спускался — отец забыл о ней в первый же день заключения, и все прочие сделали вид, словно Лизы больше не существует. Мира вместе с едой приносила и слухи, и странные истории о том, что происходит в столице, поэтому Лиза всегда радовалась ее приходам. В ней все еще таилась надежда, что однажды Мира принесет вести об Августе и Леи.
Девчонка прошла мимо клетки Лизы, чтобы отсыпать охраннику горсть медяков. Он был немым или глухим, но еще был падким на деньги, поэтому за лишнюю монетку с удовольствием нарушал устав. Другой, более разговорчивый, таким снисходительным не был, и он прогонял Миру всякий раз, как время приема заканчивалось. Первому было плевать — если заплатить чуть больше, он, должно быть, сам отдаст Лизе отмычку от камеры.
— Я принесла тебе булку с орехами, — Мира сняла с головы капюшон и протянула Лизе кулек. Девушка взяла его в руки и лениво развязала узел. Голод не так мешал ей, как желание выбраться отсюда, поэтому и ела она нехотя.
— Спасибо, — проговорила она одними губами и отломила кусок. Второй отломленный кусок она протянула Мире, но девчонка с усмешкой отказалась.
— Избирателей кормят весьма добросовестно, — сказала та, и Лиза ухмыльнулась. Она почесала свою грязную голову, в которой, небось, уже завелись вши — ванну она принимала так давно, что уже и забыла, какая наощупь теплая вода. Пила она только холодную воду, отдающую привкусом болота и металла.
— Есть, что на повестке дня? — равнодушно спросила Лиза, опираясь спиной на каменную стену. Благодаря прикормкам от Миры, она перестала истончаться до размеров веточки, и теперь лопатки не болели от прикосновений к твердой поверхности.
— Много чего, — придвинувшись ближе прошептала Мира, — много чего... непонятного. Что-то явно происходит, но господа и знать молчат, зато простолюдины в бедных кварталах обсуждают странности каждый день.
— Какие, к примеру?
— Некоторые говорят о том, что война за Бесславное море будет окончена проигрышем Эфирита, — Мира осмотрелась по сторонам, боясь, что их подслушивают. Единственными слушателями были обезумевшие заключенные, которые периодически переставили понимать родной язык, и охранник, что вполне мог и впрямь оказаться глухим, — армию частями возвращают в королевство, а Роксинбург, наоборот, становится сильнее.
— С чего бы? — нахмурилась Лиза. Она запомнила, как просто им далось взять Лучистую Гавань и выиграть в сражении на море, так что эти слухи казались ей глупой выдумкой.
— На восточной окраине живут мужчины, что служили в пехоте. Их вернули со второго берега, и они тут же принялись рассказывать друзьям и соседям о том, что Роксинбург закончил свою войну и вот-вот нанесет удар по взятым крепостям.
— Мой отец не допустил бы этого, — глубже нахмурилась Лиза, — он вернулся на другой берег?
— Нет, я часто вижу его во дворце, — покачала головой Мира. Лиза оторвала еще один кусок и закинула в рот, медленно пережевывая, — кажется, сам король Георг намерен вернуть всю армию в столицу, но пока подобных указов не было.
— Что еще?
— Предводитель Галлион набрал десятки новобранцев, и теперь учит их с большим усердием. Кажется, Избиратели будут еще страшнее, чем раньше.
— Неудивительно, — хмыкнула Лиза, радуясь, что темница защищает ее хотя бы от белой формы.
— Он освободил Избирателей от права биться на турнирах. Он отменил турниры, чтобы сократить риск смертности среди белых охотников.
— Это он зря. Избиратели очень любили набивать шишки на турнирах, — Мира выразила несогласие одним взглядом. Ей на турнирах не шибко понравилось, хотя о других она ручаться не могла.
— Еще среди крестьян ходят слухи, мол беглый сын Хорвата отправился на дальний север. Одни говорят, он спрятался в рудных шахтах, другие говорят, что его убили холода, но единицы уверены, что он собирает армию.
— Во дворце не было никаких заявлений по этому поводу?
— Нет. Все молчат, — или у Миры не было достаточных полномочий, чтобы знать о таких важных секретах, — но чувствуется, что знать опасается восстания Хорвата. Купцы, пребывающие с севера, пускают слухи о том, что Августин разгуливает по Норквилю.
— Невозможно, — отрезала Лиза, — Норквиль в крепком союзе со столицей. Лорд-наместник Рейси женат на родной сестре короля Георга. Норквиль бы не оказал поддержки изменнику.
— Не знаю, — пожала плечами Мира, — все, что я делаю — это слушаю, а не проверяю каждый пущенный слух. Я брожу по столице, как тень, и собираю шепот в тавернах и в бедных кварталах. Иногда вести крестьян куда правдивее тех, что оказываются в руках короля.
— С этим не поспоришь, — протянула на выдохе Лиза и прикрыла веки. Мира испуганно пискнула и отшагнула, когда под ее ногами пробежала крыса; серый грызун, шевеля усиками, забрался в соседнюю темницу.
— А еще, — на тон тише заговорила Мира, как только крыса перестала досаждать ей своим облезлым хвостом, — я видела сегодня Джуллиана во дворце. Он не был одет ни в белое, ни в доспехи, и ходил по дворцу, как у себя дома.
— Он должен быть на войне, — задумчиво заметила Лиза, но почувствовала странную радость от этой новости. Почему ее обрадовал приезд Джуллиана? Должно быть оттого, что у нее, помимо Миры, больше нет друзей в столице. Джуллиан никогда не был ее другом, но нынче ей не приходится выбирать из людей.
— Я поспрашивала у других Избирателей, и многие заявили, что Джуллиан прибыл не так давно. Он редко покидает свою спальню, где проводит время со своей женой, миледи Женевьевой.
— У нее уже родился ребенок, — поняла вдруг Лиза, — наверное, поэтому советник Алакин вернул его в столицу. Не знаю уж, к добру или к худу он здесь. На войне от него пользы больше, чем в столице.
— Я помню, как он донимал тебя. Джуллиан — жестокий человек, очень опасный, — прошептала Мира так, словно они обсуждают выдуманного монстра из детских сказок, — он и меня, честно говоря, немного пугает.
— Приведи его сюда в следующий раз, — сказал вдруг Лиза, сама не ожидая от себя подобных просьб, — передай Джуллиану, что я здесь.
— Но зачем? — ахнула Мира, — все, на что он способен — злорадствовать над тобой.
— Может и так, — пожала плечами Лиза, — но, думаю, нам есть, что обсудить.
Глава 5
До сих пор не могу поверить, что с ношением повязки покончено. Мои два глаза открыты, и когда я поднимаю лицо в небо, нежный свет полумесяца ласкает мой взор. Золото левой радужки встречается с серебром звезд, и эта встреча кажется мне долгожданным свиданием. Ночь выдалась теплее, чем прошлые ночи в Норквиле, и снег стал мягким и липучим в руках — уже в ближайший месяц он будет таять. Чудеса продолжались; словно показав людям свое пламя, я вернула северу давно забытое солнце, и теперь оно греет их даже глубокой ночью. После того, как я загорелась на глазах сотни людей, кровь в моих жилах неустанно кипела. Сон, из-за водоворота эмоций, так ко мне и не пришел, поэтому вместо попыток заснуть я решила пройтись вокруг замка. Пар, выходящий из моих губ прозрачными клубням, был гуще, чем у других людей — потому что внутри я до сих пор горела и не знала, когда этот огонь погаснет. Работающие в поздний час кузницы смотрели мне вслед и шептали одну и ту же фразу: дочь Солнца. Они низко кланялись в мои ноги и вытягивали вперед руки, будто желая согреться о мое тело. Конюхи, таскающие мешки с кормом в конюшни, открывали рты, когда натыкались на мой золотой глаз. Северяне верили в таких, как я — и поэтому их лица разили не страхом, а изумлением, словно они долгие столетия ждали моего пришествия. Я не привыкла к такому вниманию и уже спустя полчаса мне захотелось спрятаться, но я запретила себе поддаваться этой слабости. Нужно принимать их восторг, любовь и веру, если я хочу впоследствии явиться в Черный лес и заручиться преданностью мертвых, а не живых.
— Дочь Солнца, — прошептала старая женщина, перегородив мне путь. Она была одета в шерстяное платье, а ее руки вплоть до локтя облепили кусочки теста и пятна от муки. Видимо, кухарка, — я всегда молилась Солнечному Богу, а не Буревестнику, как прочие глупцы. Поверьте мне, дочь Солнца, я никогда не изменяла своей вере...
— Я не собираюсь судить вас за веру, — непонимающе ответила я, заметив, как она едва сдерживает слезы. Ее тяжелые плечи потряхивало, сухие ладони, коричневые и дряхлые от старости, тянулись ко мне.
— Сжальтесь, дочь Солнца, над моими сыновьями. Они отрицали власть вашего Бога-отца, и в битвы их вел Буревестник, но я готова сама отплатить за всю ересь...
— О чем вы? — ахнула я, когда увидела, как женщина собирается встать на колени. Я ухватила ее за руку, не давая разлечься возле моих ног, — я не дочь Бога, и не та, кто вправе решать, кому во что верить.
— Вы слишком милы, госпожа, — всхлипнула женщина, — среди нас, простых слуг милорда, разразилось много споров. После того как люди увидели ваш дар воочию, всех, кто не отрекся от Буревестника, принялись судить и бить кнутом. Отцы бьются против сыновей, братья против братьев… говорят, они вынудят ответить всех, кто не выкажет вам покорности...
— Это ужасно… Это неправильно! — не думала, что мое выступление с огнем так повлияет на людей, — я не хочу, чтобы люди умирали за меня. Мне ни к чему их борьба здесь, в Норквиле. Если они хотят сражаться за Солнечного Бога и за его волю, пусть вступают в армию, которую мы поведем на столицу.
— Они никого не слушаются. Этой ночью, пока милорд крепко спит, в подземных кузницах творится произвол, — продрожала та и вытерла слезы с морщинистых щек, — моих сыновей, что ковали эфесы мечей с ликом Буревестника, подвесили на цепях и несколько раз ударили горячей плетью.
— Вы просили стражу остановить беспредел?
— Стража милорда сама полна беспорядков. Они не бьют друг друга сталью, но бранят словом. Боюсь, сейчас разлад властвует во всех кругах.
— Тогда огонь поможет нам, — с железной решительностью заявила я, и женщина посмотрела на меня с надеждой, — приведите меня в подземные кузницы, и я успокою людей.
— Благодарю вас, милосердная дочь Солнца, — женщина повела меня в башню, а оттуда к винтовой лестнице к кузницам. Жар тянулся снизу еще более явственный, чем в прошлый раз, когда я спускалась сюда. С первых ступеней я слышала громкие возгласы мужчин, звон раскаленной стали и такие ругательства, что от них вяли уши. Доносились и жалобные крики тех, кого наказывали за неподчинение, и тех, кто умирал от тяжелых ран. Я попросила кухарку остаться наверху, дабы ее случайно не задели восставшие.
Держась рукой за стену, я чувствовала, как накалился камень. Даже ступени под моими ногами едва не плавились от хозяйствующего внизу жара. Чем ниже я спускалась, тем горячее раздавались споры и ругань. Сойдя с лестницы, мои глазам предстала ужасная картина: одних мужчин хлестали раскаленной корчагой, других ставили на колени и под угрозой кнута вынуждали молить о прощении. Прибитый к стене щит с ликом Буревестника окрасили человеческой кровью и украсили его глубокими вмятинами.
— Ваш лже-Бог чуть не увел нас от истины! — кричал крепкий мужчина, оголенный по пояс. Он гонял парня помоложе, что уворачивался от его тяжелого топора и укрывался всем, что под руку попадет: табуретами, толстыми слитками руды, посудиной.
— Вы все верили в него с не меньшим усердием, чем мы! — отвечал криком тот, бегая от одного угла к другому. Еще три мужчины, вооружившись копьями, тыкали ими, подгоняя двух других к стене. С застывшим на лице шоком я заметила валяющийся на полу труп, что нещадно топтали разъяренные люди. Два парня, подвешенные на крючки, свесили вниз головы; на их оголенных торсах зияли следы от раскаленной плети. Это и есть сыновья бедной кухарки, что пришла молить меня о помощи.
— То, что к нам спустилась дочь Солнца, еще не значит, что Буревестник должен быть изгнан из наших сердец, — смелый мужчина с длинным седовласым хвостом схватил мачете и отрубил руку другому, что держал топор. Отрезанное по локоть предплечье с яркими кровавыми брызгами свалилось на пол, и я зажмурилась, увидев торчащую кость. Мужчина заорал, свернувшись пополам, и схватился за порубленную руку, смотря на нее глазами, полными ужаса.
— Солнечный Бог покарает вас всех пламенем своей дочери, — процедил он сквозь зубы, валяясь на полу рядом со своим предплечьем.
— Прекратите, — вырвалось из меня, но мой голос мигом растворился в чужих криках. Никто не заметил моего требования, и я повторила громче, — прекратите это, немедленно! — мужчины не слышали мой крик, поглощенные своим безумством. Они продолжили драться, кто на голых кулаках, кто с мечами и топорами. Не выдержав, я пустила из ладони огонь, и ударила им по стене, как хлыстом. Камень потемнел ожогом, отпечатавшимся черной лентой вдоль стены. Люди мгновенно затихли, смотря то на огненный хлыст в моих руках, то на стену.
— Дочь Солнца..., — изумленно прошептал кузнец с пышной черной бородой. Он выронил из руки небольшой топорик и осмотрел людей требовательным взглядом, — на колени перед дочерью Солнца!
— Не нужно вставать передо мной на колени, — резко заявила я, махнув рукой с огненным хлыстом. Теперь он оставил выжженный след на ровной кладке пола, — мое происхождение ничуть не выше вашего. То, что мне подвластен огонь, не делает меня госпожой.
— Но вы дите Безликого, миледи, — мягким голосом пролепетал чернобородый кузнец, сложив оружие острием вниз, — и вы пришли к нам, чтобы покарать неверных, тех, кто забыл вашего отца.
После того, как я прошлась мимо людей, окутанная пламенем, в замке стало тихо и спокойно. Никто не гнался за мной и не задавал сотню вопросов, даже дети милорда Рейси отнеслись ко мне с молчанием. Я думала, тот маскарад окончится лишь негласным восхищением среди крестьян и почтенным взором среди господ, но, как оказалось, все это время вплоть до текущей ночи люди делились на два лагеря.
— Мой отец был простым охотником, а не Богом, — ответила я с гордо поднятой головой, будто бы на самом деле все было наоборот, — и пришла я сюда не за тем, чтобы наказывать тех, кто предан Буревестнику. Неверные Солнцу выглядят иначе. Истинные неверные желают смерти детям солнечных ангелов, — я с грустью осмотрела двух умирающих парней, подвешенных за конечности у стены. Я не позволила другим помочь мне и собственными руками избавила кузнецов от плена. Они, покачиваясь на ногах, шипели от боли и с трудом держали разум в сознании. Я помогла им сесть на табуреты и попросила принести бедолагам воды; парочка кузнецов, смотрящих на жертв с презрением, нехотя подчинились моей просьбе. К сожалению, раны их я исцелить не могу, а Пламенные пока лишены свободы и не могут помогать простым людям.
— Вы не питаете ненависти к тем, кто почитает другого Бога? — осторожно спросил седой мужчина с двумя кинжалами на поясе. Изящная сталь была запачкана чьей-то кровью.
— Нет, — выдохнула я, вновь оборачиваясь к небольшой публике, — я питаю ненависть лишь к тем, кто желает зла одаренным детям.
— Ваши речи благородны и милы нашим сердцам, дочь Солнца. Но, увы, красивые речи не образумят народ, покоренный вашим огнем, — с досадой проговорил другой мужчина, низкий и плечистый, — мы прекратим вражду, но в замке полно других людей, кто не желает останавливаться. Их нужно призвать к благоразумию.
— Завтра мы с милордом Рейси обсудим, как успокоить народ, — беседа слегка усмирила пыл недовольных; они сложили оружие и перестали ругаться. Надеюсь, с моим уходом они не вернуться к насилию. Кто знает, может они делают понимающие лица лишь для моего спокойствия, а как только я вернусь в спальню, тут начнется настоящая война, еще похлеще той, что должна случиться между мной и Алакином.
Меня снова провожали их восхищенные взоры и тихие молитвы. Краем глаза я заметила, как снимают помятый щит с ликом Буревестника со стены, чтобы отмыть его от кровавых следов. Успокоившиеся кузнецы умело сделали вид, словно не кромсали друг другу кости часом раньше, и вернулись к своему ремеслу. Уж не представляю, сколько горестей совершат другие люди, пока не взойдет солнце и не проснется милорд Товен Рейси.
В остальных углах замка было, однако, безмятежно. Часовые молча следили за порядком возле врат, рыцари несли караул вблизи комнат господ. Если где-то и происходят споры насчет веры, то они надежно прячутся. Ложилась спать я с беспокойно бьющимся сердцем, и проснулась с ним же. Небо посветлело, и людей на улицах города стало больше. Умывшись в тазу холодной водой, я приоделась в платье из окрашенной в красное шерсти и вышла из спальни.
На устах прислуги и встречных на пути господ все еще звучало мое новое прозвище, и они неустанно его повторяли, как молитву. Служанка, говорящая с конюхом о моей невероятной силе, прикусила язык, как только я подошла ближе. Я спросила ее, где мне найти милорда Рейси, и она отвела меня в его личный чертог, где он проводил утро со своей семьей. В маленькой хорошо отопленной комнате были накрыты столы с завтраком; милорд Товен Рейси трапезничал рядом с сыном, дочерью и женой. Вид у них по-утреннему сонный, или же опечаленный выходкой леди Софии накануне. Чувствовалось, что им неудобно после того, как миледи осмелилась сжечь свою гостью дотла. Как только двери за мной закрыла стража, семья лорда отвлеклась от мисок с кашей.
— До сих пор мне чудится, словно увиденное вчера лишь сон, — произнес Феодор, отлипнув от стула, — Лея, ты так и не получила извинений от моей леди-матери за ее грубость, — попытка убить меня на глазах Августина была чуть больше, чем простая грубость, но я не стала осуждать Софию перед ее же детьми. В любом случае, я зла на нее не держу, и даже несколько благодарна; из-за ее выходки, я смогла избавиться от повязки и принять себя со своим даром.
— Матушка не имеет привычки извиняться, — фыркнула Иванна, скинув толстую косу с плеча. Сегодня, несмотря на усталость, леди казалась как никогда красивой: темно-синее платье подчеркивало линию ее грудей, чистые волосы блестели, как хрусталь, — она не встает на колени, даже молясь Солнечному Богу.
— Я пришла к вам не за извинениями, — спокойно проговорила я, встретившись взглядом с удивленной леди Софией. Она неловко ковыряла овсянку ложкой, словно боясь заговорить вслух после случившегося, — у меня есть срочное дело к милорду Рейси.
— Полагаю, дочери самого Солнца я обязан своим вниманием, — по-доброму хохотнул мужчина, поворачиваясь ко мне всем телом, — вижу, ты и вправду не зла на мою своенравную жену. Но скажи хоть слово, и я накажу ее за попытку казнить тебя.
— К чему эти прелюдии? — проворчала леди София, сложив руки на груди, — никто ведь не умер, так чего бубнить? Более того, Лея стала едва не важнейшей персоной в нашем городе. Слухи о ее славе пойдут и дальше с течением времени. Можете сказать мне спасибо за то, как я превратила ее из крестьянки в знатную леди за одно утро.
— Ты продолжаешь дерзить, София? — нервно ответил Товен, стукнув кулаком по столу.
— Все хорошо, милорд, — вмешалась я, сделав шаг вперед. Дети Софии рассматривали меня в любопытстве, особо долго выдерживая взгляд на золотом глазу, — я не хочу ссоры с вашей женой. Она отчасти права — я все еще жива, и это самое главное.
— Боги берегут тебя не просто так, — улыбнулась Иванна, — и твоя доброта самый верный тому знак.
— Я творила вещи и похуже, чем леди София, так что ее гнев мне понятен, — случайно вспомнила убитых мною Избирателей, кукловодов, горящих в моем огня Жучка и Тиану. С горечью осознаю, что все, кто зовут меня милосердной дочерью Бога, сильно заблуждаются, — но у нас есть проблемы серьезнее, чем гнев миледи. Люди, верующие в двух разных Богов, враждебно настроены друг против друга. Нам нужно укротить их, пока они не стали камнем преткновения в грядущей войне.
— Последователи Буревестника стали жертвами тех, кого взволновала твоя выходка с огнем? — ухмыльнулась леди София так, будто эта новость ее не удивляет, — вот ведь незадача. Воины перебьют друг друга еще до того, как мы двинемся в путь до столицы.
— И чтобы этого не произошло, вы должны выступить перед народом, милорд, — Товен задумчиво смотрел в окно, видимо размышляя, как поступить с людьми, — убедите их, что истинный враг на юге, а не на севере.
— Хорошо. Я прикажу созвать людей к стенам замка и дам им свое слово, — милорд поднялся, держась за спинку стула, — но ты должна быть рядом, чтобы поддержать меня— он вновь по-доброму улыбнулся, шагая к выходу, — к вечеру армия покинет город вместе с вами. Нужно сделать так, чтоб большинство выжило до этого часа.
— Я пойду с вами! — тут же взбодрился Феодор, прискакивая к дверям, — хочу увидеть, как ты загоришься.
— Я не собираюсь снова возгораться, милорд, — неловко улыбнулась я, и парень приуныл.