Всё слишком далеко зашло

– И они все твои? – спросила Лия, взяв в руки книгу в твердом переплете.

На обложке она прочла: «Витрувий. Десять книг об архитектуре».

– Мои. – Кинник растерянно поскреб голову, будто от одной этой мысли ему стало неловко. – Ну, то есть, в той мере, в какой они вообще могут быть чьими-то. Я беру их в библиотеках и покупаю на барахолках, но по сути мне они не принадлежат. Они просто через меня проходят.

Он опустил глаза. Усмехнулся себе под нос.

– Прости, я говорю непонятно. Я давно не… В мыслях, – повернувшись к миссис Гейнс, прокашлялся, – разлад. Может, кофе, миссис?..

– Гейнс, – сказала она. – Спасибо, не стоит.

Она тоже оглядывалась по сторонам – на древний кофейник, на книги, на ржавую аккумуляторную батарею на полу рядом со старой стереосистемой, на которой, конечно, тоже лежали книги. Миссис Гейнс прижимала руки к груди, словно боялась случайно до чего-то дотронуться.

И запах – к нему Лия не была готова. В доме пахло дымом, книжной затхлостью и, должно быть, самим дедушкой Рисом – странной смесью пота, грязи, кофе и старости.

Кинник, переводя взгляд с Лии на Ашера, пробормотал:

– Кофе же вам не предлагать, да? Ну конечно, глупый вопрос. Хотите воды? У меня есть бутилированная. Или, может, сушеных ягод? Вяленой говядины?

Он начал освобождать из-под завалов кресла – больше ничего похожего на мебель, не считая письменного стола и стереосистемы, загроможденных всякого рода чтивом, в комнате не было.

– Прошу, – сказал Кинник, расчистив немного места в бумажном массиве, чтобы дети могли сесть. – Присаживайтесь, давайте.

Одна из стопок начала угрожающе крениться, и он поправил ее.

– Простите за… Я и подумать не мог, что… У меня тут…

Стопка все-таки рухнула в другую сторону, и Кинник беспомощно проследил за ее падением.

– …Небольшой бедлам, – завершил он.

Лия не смогла сдержать улыбку. Ну и слова – разлад, бедлам! Таким она и представляла себе таинственного дедушку в то время, когда судить о нем могла лишь по фотографии на обложке его книги. Когда они жили в Орегоне, «От реки до равнины» Риса Кинника долгие годы стояла в их книжном шкафу рядом с другими писателями на букву «К», будто маме было все равно, что автор – ее отец. (Лия тоже мечтала однажды стать писательницей и сочинить целую серию книг о приключениях двух юных христиан, живущих во времена Второго пришествия. В какой-то момент герои обязательно должны были влюбиться друг в друга.)

– А о чем книга дедушки Риса? – как-то раз спросила у матери Лия, когда была еще маленькой. Бетани ответила, что это сборник эссе, и тогда Лия спросила, что такое эссе.

– Ну, – сказала мама, – это такие рассказы для тех, кому идеи важнее людей.

Лия вспомнила этот колкий ответ и сквозящее в нем осуждение, вспомнила день, когда они в последний раз приезжали навестить дедушку – почти четыре года назад, в начале пандемии. Дорога тогда показалась ей вечностью, а когда они наконец добрались, то даже не стали заходить в дом. Вместо этого они пошли гулять вдоль ручья, они с Ашером бросали камешки в воду, пока мама вполголоса разговаривала о чем-то с дедушкой Рисом. Что-то было не так – Лия сразу поняла. Через час они попрощались с дедушкой, сели в машину и поехали в Спокан к бабушке Селии. Мама за рулем с трудом сдерживала слезы. Все слишком далеко зашло. Так мама и сказала бабушке: слишком далеко. Словно она говорила про какие-то далекие земли…

Но этот морщинистый, заросший старик с неопрятной бородой был совсем не похож на высокого, подтянутого и степенного мужчину, которого она помнила с последней встречи. И он уж точно не походил на того писателя с волевым подбородком на фотографии двадцатилетней давности. Сейчас на дедушке была теплая фланелевая рубашка, под ней нечто похожее на фланелевую рубашку потоньше и то, что некогда было белой футболкой, а теперь приобрело грязный бежево-серый оттенок – цвет апрельского снега, как его назвала бы Лия. (На досуге она любила придумывать необычные названия для цветов. Шейн однажды сказал, что в компании по производству красок ей цены не будет.) Лицо Кинника было осунувшимся, в каштановых космах виднелись седые пряди (картофельные оладьи с подливкой), а лохматая борода была тускловато-белой (высокие зимние облака). Борода спускалась по шее прямо до груди и ползла вверх по щекам почти до глаз. Глаза у дедушки были голубые, цвета прискорбных известий.

– Лия, скажи, а бабушка… – Голос Кинника дрогнул. – Она долго болела?

– Нет, не очень, – сказала Лия.

– А Кортланд, он был рядом?

– Дедушка Корт теперь живет в доме престарелых, – сказала Лия.

– Когда мы его навещаем, он думает, что мы – его братик с сестричкой, – добавил Ашер. – И еще он играет в куклы. Это называется регрессией.

– Мне очень жаль, – сказал Кинник.

Лия кивнула.

– Мама хотела приехать к тебе, когда бабушка заболела, но та попросила ничего не рассказывать, пока не закончится курс лечения, а потом…

– А потом она умерла, – сказал Ашер.

– Все случилось очень быстро, – подтвердила Лия. – Мы переехали из Орегона, чтобы мама могла ухаживать за бабушкой, а уже через пару месяцев…

– Бабушка была против похорон, – произнес Ашер. – Ее кремировали. – Тут он подался вперед и с важным видом сообщил: – Кремация – это когда обращаешься в пепел.

Кинник еще не вполне осознал услышанное:

– Стойте, получается, вы были в Спокане… все это время?

– Мы тут уже пять месяцев, – сказала Лия. – Мама хочет вернуться в Грантс-Пасс, но Шейн против. Он уже давно говорил о переезде сюда. Думает, что здесь безопаснее. Тут ведь редут.

– Ре… что? – Кинник наклонил голову.

– Редут, – сказал Ашер. – Это убежище для христиан.

– Так называются укрепленные поселения в горах Вашингтона, Орегона, Айдахо и Монтаны, – любезно объяснила Лия. – Что-то навроде крепостей.

– Ага, и там Бастион, – сказал Ашер.

– Бастион?

Прежде чем они успели ответить, в разговор вмешалась Анна Гейнс:

– Мистер Кинник, я вынуждена спросить, вы в состоя… – она оглянулась по сторонам, – то есть вы могли бы присмотреть за детьми? Пока Бетани не вернется?

– Расскажите ему о турнире, – попросил Ашер. Он сидел в кресле и болтал ногами в огромных зимних сапогах.

На лице миссис Гейнс отразилось беспокойство.

– Да, у Ашера вечером шахматный турнир.

– Сегодня? – Рис провел рукой по волосам.

– Ага, в шесть, – сказал Ашер. – В Южном Орегоне я был пятым в рейтинге. А в Спокане это мой первый турнир. Меня туда мама записала.

– Он очень волнуется, что пропустит его, – сказала Анна.

– Я вундеркинд, – сказал Ашер.

Лия поймала взгляд дедушки и слегка покачала головой, как бы говоря: не слушай его. Ашер и в самом деле занимал пятое место среди всех восьмилеток в шахматном клубе Южного Орегона. Похвально, если не знать, что в клуб ходило всего семь восьмилеток.

– Папа и пастор Галлен сейчас молятся о божественном откровении, чтобы узнать, не нарушают ли шахматы закон Божий, – сказал Ашер. – Пастор Галлен говорит, что это грех, потому что шахматы придумали арабы, а папе не нравится, что доска – это символ иллюминатов, а фигуры – языческие идолы. Но мама разрешила мне играть, пока на папу с пастором Галленом не снизойдет истина.

– Истина… – Кинник прикрыл глаза. Редут, Бастион, иллюминаты, нарушающие Божий закон шахматы – требовалось время, чтобы все это переварить. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.

Наблюдая за дедушкой, Лия вспомнила, как его описывала мама: «эксцентричный», «далеко не такой гениальный и куда более нелюдимый, чем думает». Интересно, как давно он уже ни с кем не общался?

Наконец Кинник открыл глаза.

– Давайте начнем с начала, хорошо? Ваша бабушка заболела несколько месяцев назад, и вы с мамой переехали сюда из Орегона?

– Все верно, – сказала Лия.

– И теперь живете в Спокане?

– Да, но Шейн хочет, чтобы мы перебрались в Айдахо, когда кончится срок аренды, – сказала Лия. – Мы уже два года ездим туда в христианский летний лагерь и на палаточные служения. Их организует Церковь Благодатного Огня.

– Папа состоит в их Армии Вечного Света, – добавил Ашер. – Они тренируются в Бастионе.

– Церковь Благодатного Огня? Бастион? Армия… – произнес вслух Рис, будто от этого слова должны были обрести какой-то смысл. Он посмотрел на Лию: – А у тебя… у тебя есть догадки, где может быть Бе… то есть мама?

– Шейн думает, что она могла вернуться в Грантс-Пасс, – неуверенно произнесла Лия. – У нее там много друзей. И у нас.

– Если папа ее не убил, – сказал Ашер.

Из комнаты будто выкачали весь воздух. Кинник оперся о стол, а Лия накинулась на брата:

– Ты что такое говоришь!

Ашер пожал плечами, посмотрел на Риса, затем на Анну Гейнс и уставился в пол.

Анна погладила Ашера по спине.

– Я уверена, что никто никого не убивал, Ашер. – И обратилась к Киннику: – Честно говоря, поводы для беспокойства возникали и раньше. Бетани поделилась со мной кое-чем… ее очень подкосила мамина смерть. И эта новая церковь Шейна ее сильно беспокоит. – Чуть приблизившись, Анна добавила: – Мы с мужем не большие поклонники Шейна. Вы знаете, он…

– Тот еще расист?

– Нет. – Миссис Гейнс слегка улыбнулась. – Я хотела сказать «довольно категоричный».

– Мама с Шейном ругались из-за новой церкви. – Лия глубоко вдохнула и поджала губы. – Мама считает, что их вера слишком радикальная. А Шейн говорит, что она просто еще не обрела в своем сердце Господа.

– Расскажи остальное, милая, – сказала Анна Гейнс.

Лия закусила нижнюю губу.

– Хочешь, я сама? – спросила Анна.

Лия вздохнула. Так и быть. Раз надо, она расскажет.

– Шейн хочет, чтобы я обручилась.

Кинник склонил голову набок:

– Чтобы ты что?

– Обручилась. С сыном пастора, Дэвидом-младшим. Я понимаю, как это звучит, но мама раздувает из мухи слона, честно.

– Чтобы ты обручилась? – повторил Рис.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – сказала Лия. В новой церкви было много странных правил, но почему все так зациклились именно на этом? – У них просто так принято, когда мальчик с девочкой нравятся друг другу, вот и все. Это вроде как повод для радости и все такое. А помолвка – это просто договоренность. Что, возможно, я выйду замуж за Дэвида. Ну… когда стану старше. Но это даже необязательно. Мы поженимся… ну… только если захотим… Когда я стану старше, конечно. – Она чувствовала, что ее лицо пылает.

– Когда станешь старше, – повторил Кинник. – Разумеется.

Лия снова вздохнула. Ее раздражало, что приходится все это объяснять. Даже они с Дэви не придавали этой помолвке особого значения. Почему тогда все остальные сходят с ума?

– По правилам нашей церкви молодые люди не должны скрывать свои чувства. Мы объявим о них во время службы, и, если церковный собор даст благословение, община будет за нас молиться. Потом, когда мне исполнится пятнадцать, мы сможем встречаться под присмотром взрослых, а еще через год, если все так же будем нравиться друг другу – поехать в Айдахо и пожениться. Если захотим. Ведь мы будем уже обручены. Вот и все.

В комнате воцарилась тишина.

– Но, наверное, мы подождем, чтобы мне исполнилось хотя бы… восемнадцать.

Все еще стояла тишина.

– И пока что я буду носить помолвочное кольцо, – сказала Лия. – А потом, если мы не поженимся, я просто его верну. Но когда это еще будет, правда?

Она натужно улыбнулась – видите, я же говорила, что мама все преувеличивает.

– В Айдахо разрешают жениться раньше, чем в Вашингтоне и Орегоне, – подсказал Ашер.

Лия сердито уставилась на брата, и Ашер опять пожал плечами.

Кинник встретился взглядом с Анной Гейнс, и они пару секунд молча смотрели друг на друга.

– Сколько лет этому Дэвиду? – наконец спросил он.

– Это не… – Лицо Лии стало пунцовым. – Ему девятнадцать, но…

Она прекрасно понимала, как все это звучит, но Дэви исполнилось девятнадцать совсем недавно, а ей уже почти четырнадцать, и…

– Он не… У нас даже ничего…

Лия закатила глаза. Конечно, она не собирается выходить замуж в шестнадцать – мама могла не переживать, – но что плохого в том, что Дэвид-младший – такой милый, умный и чуткий, с ярко-зелеными глазами цвета павлиньих перышек, тоже любящий читать – подарит ей кольцо? Они познакомились прошлым летом в христианском лагере – он услышал, как Лия рассказывает о книге, которую хочет написать, – а общаться начали этой зимой, когда он приехал домой на каникулы – Дэви учился на теолога на втором курсе колледжа Ковенант в Такоме. Тайком от мамы и Шейна они переписывались по электронной почте: обсуждали прочитанные книги, его учебу и ее будущий постапокалиптический роман. Они нравились друг другу. И ничего больше. Почему всем вокруг надо было сочинить всякие мерзости и раздуть из этого скандал? Иногда Лии казалось, будто мир – это старая футболка, из которой она выросла и которая начала жать ей в груди.

В старом доме было тихо, только слабо потрескивали в печи дрова. И вдруг Лия ни с того ни с сего набросилась на младшего брата:

– Шейн не убивал маму! Зачем ты это сказал? Нельзя говорить такие вещи! Это неправда!

Ашер посмотрел на дедушку и опять растерянно пожал плечами.

Ашер почувствовал облегчение, когда они проводили миссис Гейнс до машины и она уехала, подняв за собой облако пыли. Мистер и миссис Гейнс ему нравились, но они говорили о его папе так, словно он был каким-то психом с бензопилой, и Ашер от этого нервничал. А когда он нервничал, то не мог молчать и все время говорил глупости, например, что папа убил маму, – сам он совсем так не думал, но так думали другие, и временами, когда Ашер нервничал особенно сильно, чужие мысли сами лезли к нему в рот и ему хотелось произнести их, пока никто другой его не опередил.

Ашер знал, что окружающих расстраивают папины убеждения – например, что грядет священная война, ради которой им нужно переехать в горный редут, и что Бог велел ему быть хозяином жены своей и не жалеть розги на детей своих, и что земля плоская, и что шахматы придумали арабы или тайное общество, поклоняющееся Сатане. Но надо было просто не обращать внимания на эти его разговоры – так делали все в их семье, – и ничего плохого не случалось. А самому Шейну, кажется, было неважно, что близкие не разделяют его веру. Он не возражал, что Ашер читает книги про динозавров, и не сказал ни слова, когда тот написал в докладе, что вулканам миллионы лет, и на самом деле почти не следовал всем этим жутким советам. Он никогда не поднимал розги на детей. Некоторых ребят из их библейского кружка били часто, но папа даже ни разу не отшлепал Ашера. Разве только однажды, когда тот постоянно влезал в разговор, и то было совсем не больно – просто легкий шлепок, чтобы выглядеть солиднее в глазах других отцов в общине, когда он об этом расскажет.

Но Ашера волновало совсем другое. Его расстраивало произошедшее в прошлом году в Грантс-Пассе, когда папа узнал, что Лия ходит на уроки сексуального воспитания, и устроил в их школе переполох, ворвавшись в класс и начав молиться, – учительница восприняла его поведение как угрозу, и в итоге им с Лией пришлось перейти на домашнее обучение.

Домашняя школа нравилась Ашеру гораздо меньше школьной школы.

Они наблюдали, как машина миссис Гейнс скрывается в рощице пятнистых берез.

– Вон те деревья похожи на лапы огромных тощих далматинцев, – сказала Лия.

И правда, подумал Ашер. У сестры был талант описывать всякое.

Еще какое-то время до них доносился звук мотора – машина миссис Гейнс набрала скорость и, выехав на грунтовую дорогу, начала удаляться в сторону шоссе. Дождь прекратился, и сквозь затяжные облака пробивались солнечные лучи, отражаясь в мутных каплях.

Ашер, Лия и дедушка посмотрели друг на друга.

– А у тебя случайно нет шахмат? – спросил Ашер.

– Нет, извини, – сказал Рис. – Здесь не с кем играть.

– Иногда я играю сам с собой.

– Да, я слышал, что так можно, – сказал Рис.

Ашер кивнул.

– Обычно я начинаю с испанской партии. Или с сицилианской защиты. Но пока я могу просчитывать только первые пару ходов. После четвертого приходится записывать все на бумажке, чтобы не запутаться. Правда, с нотацией у меня еще плохо. Но это ничего, потому что скоро я научусь просчитывать вообще всю игру в уме. Как профессиональный игрок.

– А пока что я дам тебе ручку и побольше обороток.

– Оборотки – это что?

– Это когда ты пишешь на оборотной стороне чего-то.

– Чего, например?

– Ну, старых отчетов, чеков. Так делают, чтобы экономить бумагу.

– О, здорово они придумали. А можно мне в туалет?

Кинник почесал голову:

– Тут вот какое дело… Я недавно купил биотуалет, но установить его оказалось чуть сложнее, чем я думал, а еще я заказал не те химикаты. Так что пользоваться им пока нельзя.

– И что тогда делать?

– Что ж, ты можешь сходить либо в кусты, либо в дырку.

– Какую дырку?

Рис направился к нужнику:

– Пойдем, я покажу. – Он отпер дверь и распахнул ее. – Прошу прощения за запах.

Ашер подошел и заглянул внутрь.

– Не так уж и воняет, – сказал он.

– Да, я засыпаю туда золу, она помогает.

– Что такое зола?

– Пепел, который остается от сгоревшего дерева.

– Понятно. – Ашер посмотрел вниз. Под сиденьем унитаза виднелась темная и страшная дыра в земле. – А какая тут глубина?

– Шесть футов.

Ашер закрыл за собой дверь, расстегнул ширинку и принялся за дело, любуясь солнечными бликами, проникавшими внутрь сквозь зарешеченные проемы по обе стороны тесной постройки. Ему нравилось смотреть, как струйка мочи исчезает в черной дыре, и слушать звонкое журчание, с которым она лилась вниз, но затем Ашер стал воображать, кто может жить там – на дне, и поток немедленно стих. Помыть руки было негде, поэтому он просто застегнул брюки и вышел из нужника.

На улице было тихо. Лия и дедушка Рис ждали Ашера снаружи, грея руки в карманах. Теперь вся троица неловко переминалась с ноги на ногу на заднем дворе, и каждый из них ждал, что будет дальше. Кто бы мог подумать, что и тишина может звучать по-особому? Ветер пробегал пальцами по кронам деревьев, совсем рядом журчала вода, даже от земли то и дело исходило тихое потрескивание. Ашер окинул взглядом дедовы владения – одинокий домик на пригорке, две хозяйственные постройки, склон холма за домом, поросший горными травами и тонкими облезлыми соснами, почти все были зелеными, но местами виднелись сосны с красновато-желтыми иголками.

– А те деревья с оранжевыми иголками, – наконец спросил Ашер, – они болеют?

Кинник посмотрел, куда указывал внук.

– Нет, это просто лиственницы. С ними так бывает.

– Похожи на горящие свечки, – сказала Лия.

– Очень похожи, правда? – Наблюдение внучки заставило Кинника улыбнуться. – Будто спички зажгли посреди всей этой зелени. Он прищурил один глаз. – Еще они хорошо подходят для растопки, если срубить их в нужное время. Когда дерево уже погибло, но в нем еще не завелись жучки и гниль.

– У тебя же раньше был сарай, да? – спросила Лия.

– Был, – ответил Кинник. – Молодец, хорошая память. Я его разобрал. И все остальное тоже планирую – нужник следующий на очереди. Если я когда-нибудь установлю этот несчастный туалет.

– А зачем тебе все разбирать?

– Ну… – Кинник снова запустил руку в волосы. – Эта земля принадлежала моему деду. Он купил ее у парня, который все это построил и прожил здесь десять лет. А до него на этом месте был дикий лес. И вот пару лет назад у меня возникла идея потихоньку вернуть эти земли в их естественное состояние, стереть следы человека.

Ашер покрутил головой по сторонам, пытаясь представить, что все постройки вокруг него исчезли.

На ржавой крыше дедушкиного дома стояло несколько солнечных батарей, а в тех местах, где с крыши стекала вода, серые стены покрывали коричневые разводы. Напротив, с другой стороны подъездной дорожки, располагался нужник – узкая деревянная будка с резным месяцем на двери, а за ней – насосная станция. Рядом был припаркован старый ржавый пикап, лобовое стекло покрывала паутинка трещин, а спущенные передние колеса были утоплены в грязи. По заросшему травой полю за домом бежала мелкая речушка.

Ашер спросил:

– А можно посмотреть на речку?

– Ручей-то? Можно, – ответил Рис, и Ашер потопал к воде в своих зимних сапогах.

– Когда я был маленьким, – сказал Кинник, – этот ручей не пересыхал круглый год. Мы часто навещали деда, и весной в это же время у него здесь текла настоящая Амазонка. Воды было, наверное, раза в три больше.

Ашер обернулся:

– А куда она делась?

Кинник объяснил, что от вырубок, засух, строек и все менее снежных зим река превратилась в жалкий сток талых вод, едва достигавший пяти-шести дюймов в самом глубоком его месте. Этот мелкий ручеек огибал дом и спускался в лощину, где соединялся с Тшимакейн-Криком – ручьем уже побольше, тянувшимся вдоль шоссе в сторону города и резервации и в конце концов впадавшим в реку Колумбия.

– А что такое резервация? – спросил Ашер.

– Земля, где живет племя cпокан.

– Индейцы?

– Они самые.

– И эта вода течет к ним?

– Ну, не к ним, но по их территории. Она течет к океану. Как все реки в мире.

Ашер опустил взгляд на журчащую воду.

– А я могу его перепрыгнуть?

Рис подошел и встал рядом с внуком.

– Ты про то, можно ли тебе перепрыгнуть или способен ли ты перепрыгнуть?

– И то, и то. Наверное.

– Тогда мой ответ – «да». На оба вопроса.

– Ашер, не надо, – сказала Лия и посмотрела на Риса: – Он не очень силен в прыжках.

Она все еще стояла у дома, в двадцати шагах от них, сурово скрестив руки на груди. Ашер чуть не позеленел от злости: когда мамы не было рядом, Лия всегда вела себя как Мисс Всезнайка.

Кинник присел на корточки рядом с внуком.

– Ашер, ты прыгай, если хочешь. Но позволь сначала дать небольшой совет. – Он указал рукой куда-то перед собой: – Там, где ручей течет прямо, он обычно узкий, но глубокий – видишь? А вот на излучинах у ручья берега разные. Один называется яр, а другой – побочень. Яр – это тот, что с внешней стороны. Видишь, вода размывает берег и получается небольшой выступ? Уровень воды там глубже. А противоположный берег – это побочень. Там мельче и склон пологий. Ты, конечно, рисковый парень, но я бы на твоем месте разведал место, чтобы прыгнуть с яра на побочень, а не наоборот. Так и берег под тобой не обвалится, и совсем уж не вымокнешь, если свалишься – там же не глубоко. Понял, о чем я? Сверху вниз прыгать проще.

– Клево, – сказал Ашер. Он давно искал случай, чтобы опробовать это слово. – Клево, – повторил он. Да, звучало оно как надо. И про разведать место ему понравилось. Будто он индейский разведчик на вражеской земле. Как же клево.

– Ашер, – предупредила Лия.

Он отмахнулся, даже не взглянув на сестру:

– Смотри и учись.

Кинник не был до конца уверен, чему стал свидетелем. Он словно увидел птицу, решившую, что ей хватит одного крыла, чтобы взлететь. Внук прыгнул, но левая его нога подалась вперед, а правая так и осталась на берегу. Может, он успел передумать раньше, чем она среагировала на команду прыгать? В общем, Ашер кое-как оттолкнулся, потерял равновесие и плашмя рухнул в воду – Рис никогда бы не поверил, что можно промокнуть до нитки в ручейке по щиколотку.

Лия не стала церемониться с братом.

– Надо же было додуматься прыгать в зимних сапогах. – Она тяжело вздохнула и пояснила для Кинника: – Этот балбес ходит в них круглый год.

Рис растопил печку и принялся развешивать рубашку, брюки и носки внука на кухонной веревке, где обычно сушил одежду зимой. Ашер был кожа да кости: воротник пижамы, одолженной ему Кинником, открывал выступающие ключицы и очертания позвонков. К счастью, у мальчика хоть перестала течь кровь из носа, и теперь он спокойно грелся в кресле, глядя на огонь. Его светло-каштановые вихры слишком своевольно торчали во все стороны, чтобы их можно было назвать кудрями.

– У огня тепло, – заметил Ашер.

– Еще бы, я эксперт по теплому огню.

Пока дедушка развешивал мокрые вещи, Лия взяла одну из тетрадей, валявшихся по всему дому. Цифры на их обложках, видимо, были номерами глав. На этой значилось «Гл. 47» и пояснение – «вульгарные ошибки». Лия пролистала тетрадь. Похоже, дедушка записывал в нее свои мысли насчет прочитанных книг. На первой странице печатными буквами было написано:

В «Лженауке суеверий» (1646, переизд. 1672) Браун предпринимает попытку обозначить «вульгарные ошибки» своего времени. Данная глава посвящена новой эре рациональной вульгарности, коренящейся в кризисе гуманистического взгляда на мир, а именно в том, что этические основы человечества – философия, мораль, мудрость и т. д. – не поспевают за научным прогрессом, что находит отражение, к примеру, в кантовском разделении природы и человека; см. «Критика практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»[6]. (См. также гл. 36: онтологические ошибки картезианского субстанциального дуализма.)