Деловая поездка

Глава 1. Жасмин

День полета

Двигаться приходилось тихо и аккуратно, брать лишь то, что легко нащупать в темноте, – чтобы не разбудить Гленна. Вот он всхрапнул и перевернулся на бок – и я застыла с протянутой к сумке рукой, готовая, если придется, все бросить и нырнуть обратно под одеяло. Гленну всегда можно соврать – сказать, что вставала в туалет. И надеяться, что он не заметит на мне джинсы.

Гленн снова всхрапнул, по-дурацки приоткрыв рот. Нет, похоже, спит крепким сном. Отчасти за это стоит благодарить амбиен, его снотворное. Сегодня Гленн принял его не по собственному желанию. Это я растолкла таблетку и всыпала порошок в банку с пивом. Лекарство Гленн держит в шкафчике в ванной. Покупает у одного парня на черном рынке. Сам мне как-то говорил: реально мощная штука, рецепт на такую хрен получишь. С одной таблетки вырубает, как битой по голове.

Но, хоть Гленн и спит, ящики открывать нельзя – слишком рискованно. Старый деревянный комод скрипит при любом движении. Нельзя допустить, чтобы скрипнула дверца или звякнули вешалки – придется выбирать из того, что валяется на полу или лежит в корзине для стирки. Треники, легинсы, несколько трусов и лифчиков из корзины, пара моих блузок и рубашка Гленна – теплая фланелевая красная рубашка, которая всегда мне нравилась. В конце концов, на улице январь, я в Висконсине, и до Денвера путь неблизкий. А Гленн мне задолжал гораздо больше, чем рубашку.

Бросила наугад в чемодан несколько носков, не заботясь, подходят ли они друг к другу. В новом городе и носки куплю новые. То же с зубной щеткой и прочими мелочами. Однако духи-пачули я хотела взять с собой: осторожно нащупала наверху комода флакончик-пробник из универмага, аккуратно капнула на запястья жидкостью, чей нежный аромат напоминал о бабушке, и крепко завернула крышку, чтобы в сумке духи не протекли.

Медленно и осторожно, не сводя глаз с Гленна, сунула ноги в теннисные туфли. Ему что-то снилось, глаза быстро двигались под закрытыми веками – и, казалось, с той же скоростью несется вскачь мое сердце. Обычно Гленн не просыпается раньше одиннадцати – а это только через шесть часов. Я тщательно рассчитала время, чтобы сбежать через два часа после того, как он уснет.

Гленн ни за что не догадается искать меня в аэропорту. Если что-то заподозрит, возможно, отправится на автовокзал в центре Мэдисона, может быть, на железнодорожный вокзал в соседнем Коламбусе. Но скорее всего, решит, что я у какой-нибудь подруги, – и, кипя от ярости, бросится меня разыскивать, как уже случалось в прошлом. Что я решила улететь на самолете, ему точно не придет в голову! Откуда у меня деньги на билет?

А деньги есть. Больше года я копила чаевые в баре. Порой – когда видела, что Гленн не заметит, – вытаскивала десятку или двадцатку у него из кошелька. Дни его получек или выигрышей в казино становились для меня днями удачной охоты.

Я встала, и навстречу мне поднялось смутное отражение в зеркале над комодом, наполовину освещенном луной. Длинные светлые волосы, круглые очки без диоптрий из «Гудвилла»[1], всегда напоминавшие мне Джона Леннона. Очки фальшивые, с пластмассовыми линзами; но они мне идут, так что иногда их надеваю. И горжусь тем, что в сорок четыре года обхожусь без настоящих очков.

Закатывая рукава рубашки, я поморщилась и бросила взгляд на свежие синяки. Отпечатки пальцев на предплечье – их оставил Гленн пару дней назад, во время нашей последней ссоры. Тогда-то я и решила: с меня хватит. Он орал, что я вешаюсь на мужиков в баре, обзывал «гребаной шлюхой», потом повалил на постель и начал трахать. Я отвернулась и зажмурилась. Закончив свое дело, он схватил меня за руку – эту самую – и стиснул так, что она онемела.…

– Что не так? Не нравится? Думаешь о ком-то из тех парней? Говори, сука! Не смей мне врать!

Стискивал мне руку, пока я не взмолилась: «Пожалуйста, отпусти!» – и только тогда оттолкнул меня и направился в душ. После секса Гленн всегда сразу идет мыться. Как будто я грязная. Он моется – а я лежу, свернувшись клубочком, тихо плачу, грызу ногти и обдумываю побег.

Уже дважды я пыталась от него уйти. Заканчивалось это одинаково: он меня разыскивал, тащил за волосы к себе в пикап и привозил обратно в трейлер. Собственную машину он мне не разрешает. Сам отвозит меня на работу, забирает после смены – и частенько проводит в баре большую часть ночи: вроде бы играет в бильярд или в дартс, но я-то вижу, что глаз с меня не сводит. Особенно когда я обслуживаю других мужчин.

Как у нас до такого дошло? Познакомилась я с Гленном в этом самом баре. До того сменила много мест, одно другого паршивее, и наконец – спасибо школьной подруге Анне, которая уже здесь работала, – нашла приют в большом и шумном питейном заведении в ковбойском стиле, из тех, где до поздней ночи льется рекой пиво и не смолкает смех. Всего за три месяца до того я рассталась с мужчиной. Долгие, нелегкие, под конец откровенно мучительные отношения закончились разрывом; теперь я хотела побыть одна, залечить раны, прочно встать на ноги – и только потом, может быть, поискать себе кого-то поприличнее. Но побыть в одиночестве мне почти не пришлось.

Гленн бросился мне в глаза в первый же вечер. Он здоровенный, широкоплечий, длинные волосы завязывает в хвост, всюду, куда входит, сразу привлекает к себе внимание. Сама не понимаю, как это вышло, – но и оглянуться не успела, как уже знала, что он пьет «Миллер Хай-Лайф», и всякий раз, как приносила ему пиво, он отчаянно со мной заигрывал. А я отвечала.

Поначалу Гленн казался таким милым! Предложил проводить меня до машины после смены, «на всякий случай». Вежливо попросил телефон. На первом свидании настоял, чтобы я не вылезала из пикапа, пока он сам не выйдет и не откроет мне дверь. Я даже рассмеялась такой старомодной любезности.

Вначале я не думала, что у нас с ним что-то выйдет. Гленну нет еще и сорока – рядом с ним я чувствовала себя гораздо старше. Но оказалось, что мы оба любим живую музыку; мы начали ходить на концерты и шоу, танцевали вместе, во время танца в первый раз поцеловались – а закончился тот вечер ночью у него в трейлере.

Несколько месяцев все было просто сказочно. Серьезно, я уже решила, что встретила прекрасного принца! Мы веселились допоздна, спали вместе, занимались любовью до завтрака, а иногда и после, а по выходным гоняли по проселкам на его «Харлее». Очень скоро я переехала к нему; изначальный план пожить одной и прочно встать на ноги померк в сиянии новой любви.

Первый тревожный звоночек раздался, когда у меня сломалась машина. Гленн настоял на том, чтобы продать эту развалюху на металлолом: он, мол, и сам меня отвезет всюду, куда понадобится. Мысль остаться без машины совсем меня не радовала. Мы со «старушкой Мейв» – так я ее прозвала – не разлучались уже почти десять лет, и меня тревожило, что без нее я окажусь в зависимости от Гленна. Но он уверял, что это самое разумное решение: ведь рабочий день у него ненормированный (Гленн работает на стройке), может приезжать и уезжать когда пожелает. На складе металлолома мы выручили за мою милую Мейв шестьсот долларов. Гленн объявил, что они пойдут на «домашние расходы», – и сунул к себе в карман.

Потом начал ревновать. Стоило мне обменяться парой слов с продавцом в магазине, Гленн принимался допытываться: «Он тебе понравился? Признавайся, хочешь его?» Начал указывать, что мне надевать на работу: «Что это за топик, у тебя из него сиськи вываливаются» или «Этот цвет тебе не идет – выглядишь совсем старухой».

Нервничал, когда я куда-нибудь уходила одна, даже просто прогуляться в выходной. «Зачем тебе оставаться без меня? – спрашивал он. – Мы же любим друг друга!» А когда мы куда-то шли вместе, непременно крепко меня обнимал. Поначалу я тоже видела в этом знак любви, но постепенно становилось ясно: это не любовь, а собственничество.

Дальше начался грубый секс. Как-то раз Гленн захотел привязать меня к кровати. Я ответила: ну уж нет! Отказа он не принял, заявил, что я должна его ублажать, что пробовать мы будем все, что он пожелает, – а дальше просто повалил меня на кровать, силой привязал за руки к кроватным столбикам и сделал все, что считал нужным. После этого он имел меня когда хотел и как хотел – и плевать ему было на то, что после смены я еле ползаю и засыпаю на ходу.

Но хуже всего было то, что он сотворил однажды посреди ночи. Я спала – и вдруг ощутила, что что-то давит мне на голову и я не могу дышать. С ужасающей ясностью поняла, что на лице у меня подушка. Услышала над собой смех Гленна. Я забилась, тщетно пытаясь закричать, – а в следующую секунду он отнял подушку от лица и, содрогаясь от хохота, откатился на другую сторону кровати.

Я хватала воздухом ртом, кашляла, из глаз брызнули слезы. Наконец мне удалось набрать столько воздуху, чтобы завопить:

– Какого хрена?!

– Боже ты мой, Жасмин! Ты бы себя видела, когда я убрал подушку! Ну и физиономия! Мать честная, какие у тебя были глаза!

Он оглушительно ржал, держась за бока, от смеха не мог сидеть и повалился на спину. Я бросилась на него, начала колотить кулаками по груди, надсадно кашляя и крича:

– Гленн, твою мать, это не смешно!

– Да ладно тебе, крошка, я же просто пошутил! – И он привлек меня к себе, начал целовать голову и лицо.

Тогда-то я и решила каждую ночь откладывать чаевые и прятать в коробке для тампонов, что лежат у меня в сумочке с бахромой. Большую часть чаевых Гленн у меня отбирал на загадочные «расходы по хозяйству», однако мне удалось немного откладывать так, чтобы он не замечал. Наличные я потихоньку перекладывала в фотоальбом, что хранился в картонной коробке в чулане. Туда Гленн никогда не заглядывал. Ни мои детские фото, ни сувениры его не интересовали. Когда он поймет, что я не вернусь, думала я, скорее всего, выбросит всю коробку или сожжет.

Стопка наличных все росла. Чтобы освободить место в альбоме, я достала фотографии из рамок и вытащила пластмассовые держатели круглых металлических фотоуголков. Теперь между страницами фотоальбома можно было спрятать кругленькую сумму. Держатели сожгла, пока Гленн был на работе. От запаха горелой пластмассы щипало в носу и слезились глаза – но для меня это был запах свободы.

Так продолжалось больше года: рядом с Гленном я делала вид, что все нормально, а сама потихоньку готовила побег. С ним я превратилась в робота, в пустую оболочку прежней, живой и веселой Жасмин.

Жасмин Вероника – так меня зовут. Не знаю уж, о чем думала моя мать. Я вообще никогда ее не понимала.

У мамы трое детей от трех разных мужчин, и во мне она почему-то едва ли не с рождения видела черную овцу. Мне было лет восемь или девять, когда я подслушала ее разговор с подругой: мама говорила, что ей ни за что не следовало рожать в третий раз, что мой отец – худший из всех, а я слишком на него похожа. Где он и что с ним, я не знала. Ходили слухи, что в тюрьме. Впрочем, никто из отцов в нашей жизни не появлялся. Заботы о детях они свалили на маму, и она не стеснялась громко жаловаться по этому поводу – особенно из-за того, что на нее свалили меня.

Я была пятью годами младше сестры и семью годами младше брата. Росла гадким утенком. Тощая, неуклюжая, несколько лет носила скобки на зубах – а у брата и сестры зубы были почти идеальные. Мама вечно стенала из-за того, сколько денег уходит на эти скобки. Старшим школа давалась легко, а у меня не ладилось с математикой и химией. Перебивалась с двойки на тройку, один раз едва не осталась на второй год. Мама не преминула поведать подруге – на этот раз прямо при мне, – как ей за меня стыдно.

Все, что я делала, все, чего хотела, страшно ее утруждало. Даже самые базовые потребности: поесть-попить. «Опять хочешь есть?!» – спрашивала она, тяжело вздыхая и мученически заводя глаза, хотя было время обеда или ужина. Называла меня «хрюшкой» и, видя, что я шарю в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного, громко объявляла: «О, наша хрюшка опять у кормушки!» От брата и сестры никакой помощи не было. Их я только раздражала: пыталась с ними поиграть или поговорить по душам – а в ответ слышала одно: «Отстань!»

Да, в старших классах у меня несколько раз были неприятности с полицией. Что ж, со многими подростками такое случается. В восемнадцать забеременела и сделала аборт; платить пришлось маме. А что, лучше было привести в этот безумный мир никому не нужного ребенка? В отличие от брата и сестры, я так и не окончила колледж. Поступила в школу визажистов – мне всегда нравилось краситься на разные лады; но после аборта мама сказала, что больше за меня платить не будет, и учебу пришлось бросить.

На самом деле она просто никогда меня не любила. Какая ирония судьбы: мама работает сиделкой в доме престарелых, заботливо ухаживает за чужими стариками – но для собственной дочери у нее не нашлось ни грана нежности.

После аборта и истории со школой визажистов мы с мамой почти перестали общаться. Несколько лет обменивались открытками на Рождество, все более сухими и формальными, словно предназначались они какой-нибудь дальней знакомой, а не самому родному человеку.

В последней открытке мама написала просто: «Веселого Рождества!» Даже без обращения. А подписалась не «с любовью, мама», а «твоя мать». Невольно я сравнила это с тем, что она, должно быть, писала моим брату и сестре, – и решила больше не слать ей открыток, да и не звонить. Переехав на новое место, не сообщила ей адрес. С тех пор мы не общались. Последнее, что я слышала о брате, – он живет в Чикаго, а сестра – где-то на севере штата Нью-Йорк. Он компьютерщик, она деловая женщина, представительница какой-то фармацевтической фирмы. Из тех, что, наверное, только и делают, что летают по стране на всякие важные встречи. Им я тоже свой адрес не сообщала. Разойдясь с мамой, разошлась и с ними. Мне так проще – делать вид, что семьи нет и никогда не было.

О маме, брате и сестре я стараюсь не вспоминать. Что толку? Только злюсь и расстраиваюсь. По большей части без них мне вполне комфортно; но иногда все-таки жаль, что я совсем одна. Бывают времена, когда хочется на кого-то опереться – вот как сейчас. Но чего нет, того нет, и полагаться придется лишь на собственную сообразительность. Пусть я плохо училась и не слишком много читала, но мозги-то у меня работают – в этом никогда не сомневалась.

Вот и настало время их применить.

Город Денвер… звучит притягательно. Бог знает почему – я никогда там не была, никого оттуда не знала. Но там есть горы, и народ веселый и компанейский. Почему бы не начать новую жизнь там? Доберусь до Денвера, первое время поживу на свои сбережения, потом найду работу… Дальше мои планы не шли. Для начала надо сбежать от Гленна. Сейчас он спит крепким сном, а у меня с собой телефон, толстая пачка наличных, кое-какая одежда – и план сегодня улететь на самолете.

Большая проблема – добраться от нашего трейлера до аэропорта без машины. «Убером»[2] я никогда раньше не пользовалась, так что попросила Анну, школьную подругу, устроившую меня на работу в бар, помочь установить приложение. Занимались мы этим вчера в женском туалете, после того, как закрыли заведение и прибрались перед уходом. Анна здорово шарит во всякой технике. Еще в школе обожала технические новинки: тогда это были компьютерные программы, теперь – разные приблуды для айфона, картинки от нейросетей и беседы обо всем на свете с чатом GPT.

Теперь, в темном трейлере, я нервно нащупала в сумке телефон, вытащила и включила, прикрыв ладонью экран, чтобы яркий свет не разбудил Гленна. Нужно было вызвать такси в дальний конец проезда, где Гленн припарковал свой трейлер. Если бы с «Убером» не вышло, не знаю, что я стала бы делать. Может, пришлось бы отложить побег на день или на неделю – сперва поговорить с Анной и понять, что я сделала не так… Однако приложение сработало отлично. Я задала поиск ближайших машин; «Убер» обозначил точкой на экране мое местонахождение и сообщил, что водитель по имени Карлос будет здесь через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут! «Дыши, Жасмин, дыши. Вдох-выдох…» Подтвердив вызов, я бросила взгляд на Гленна. Он лежал голым (всегда так спал), небрежно укрывшись тонкой простыней. Я вечно мерзла, спала в теплой пижаме, а порой – особенно в Висконсине в январские морозы – укрывалась двумя одеялами. «Ну что ты как старая карга!» – ворчал Гленн. Пытался и меня заставить спать нагишом, но я, если пробовала, всю ночь тряслась от холода.

Наклонившись, я сунула пачку наличных в дорожную сумку-тележку и начала осторожно застегивать молнию. Самый опасный момент – не считая того, когда мне предстоит тихонько выскользнуть из дома. Я осторожно потянула молнию на сантиметр и замерла, ожидая, не пошевелится ли Гленн. Еще сантиметр – и еще подождала. И еще… тут Гленн заворочался, перевернулся на спину, закинув руку за голову, и мне пришлось ждать, пока он снова не уснет крепким сном.

Я покосилась на свою половину кровати. Вдруг мелькнула мысль: а что, если теперь мне схватить подушку и прижать к его лицу? Только не отпускать. Задушить его и свалить – чем плохо? Но я не была уверена, что с ним справлюсь, да и отправляться на много лет в тюрьму совсем не хотелось. Все же сразу поймут, что это я.

Нет, лучше всего просто сбежать… И я вернулась к своей сумке. На то, чтобы застегнуть ее до конца, ушло больше пяти минут. Подняв сумку, чтобы не грохотать колесиками по полу, не сводя глаз с Гленна, я, словно вор, прокралась вон из спальни.

Следующее препятствие – входная дверь. Тяжелая, да еще и с москитной сеткой перед ней, которая страшно скрипит. Но с этой сеткой я несколько дней назад сыграла хитрую штуку. Пока Гленн был на работе, нашла у него в ящике с инструментами садовый нож и прорезала дыру в самой середине, а ему сказала: должно быть, ветер распахнул дверь и порвал сетку недавно, когда была метель. Так что Гленну пришлось отвезти ее в Монону, в починку к своему приятелю из магазина «Мир дверей». А без москитной сетки с дверью не будет никаких проблем!

Что, скажете, я дура? Я еще покажу, как у меня работают мозги, – и Гленну, и своим родным, и всем на свете!..

Тут я вспомнила о такси и подумала, что лучше поспешить. Что, если водитель, не найдя меня на месте вовремя, решит посигналить? Сердце забилось еще быстрее, руки вспотели, и я едва не выронила сумку. Но быстро ее перехватила, вытерла о джинсы сперва одну ладонь, потом другую.

Из спальни доносилось размеренное дыхание Гленна: вдох-выдох. Как он всегда шумно дышит! Переложив сумку в левую руку, правой я взялась за дверную ручку. Повернула ее очень медленно и осторожно, так, чтобы не раздался щелчок.

На дереве неподалеку заухала сова; в первый миг этот звук меня напугал, но затем успокоил. Свобода уже совсем рядом! Я распахнула дверь и вышла наружу, полной грудью вдыхая морозный зимний воздух. Быстро, но осторожно прикрыла дверь за собой, чтобы холод, ворвавшийся внутрь, не разбудил Гленна.

На улице стоял мороз: изо рта у меня вырывались облачка пара. Ни снега, ни ветра – для перелета погода вполне подходящая. Метель могла бы нарушить мои планы. Чтобы не оплошать, я целую неделю слушала все прогнозы погоды по местному каналу Си-би-эс. Очень классный у них метеоролог, симпатичный и с юмором. «Ты что, к этому чуваку неровно дышишь?» – как-то спросил Гленн. Разумеется, я ответила «нет».

Вдалеке послышался автомобильный мотор и мелькнули фары. Гленн не любит обычные трейлерные городки – говорит, там слишком много народу: поэтому купил клочок земли и свой трейлер поставил там. У нас есть соседи, до которых можно дойти пешком, но под боком – никого.

Наклонив голову, я прислушивалась, не донесется ли из трейлера какой-нибудь шум. Но там все было тихо – и меня охватило облегчение. Подхватив сумку-тележку обеими руками, я выпрямилась и зашагала к такси так уверенно, как только могла. Нельзя выглядеть напуганной, нельзя давать понять, что я в бегах. Пусть думает, что у меня все под контролем. Глубоко дыша и изобразив на лице сияющую улыбку, я подошла к машине.

Если таксист спросит, скажу, что лечу в командировку. При этом я подумала о своей сестре, которую не видела уже много лет. У нее, должно быть, полный шкаф брендовых шмоток, дорогие туфли и любая косметика, какую только можно пожелать. Буду вести себя, как она, – как будто правда лечу на деловую встречу, где меня ждет номер в шикарном отеле и ужин с партнерами в первоклассном ресторане… Может быть, еще не поздно в самом деле начать такую жизнь? Что, если в Денвере походить на какие-нибудь бизнес-курсы, потом найти подходящую работу… Я начинаю жить заново: что меня остановит?

Карлос, плотный мужичок, взъерошенный, словно его вытащили из постели, оказался разговорчив и засыпал меня вопросами. Так я начала врать. Куда лечу? «В командировку». Чем занимаюсь? Вспомнив сестру: «Работаю в фармацевтической компании». А куда мне надо? Называть Денвер я не хотела – вдруг до этого таксиста как-нибудь доберется Гленн? – так что и пункт назначения позаимствовала у сестры: «В Нью-Йорк». В Нью-Йорке наверняка проходит масса всяких конференций и деловых встреч.

Потом ловко перевела разговор на него самого, и Карлос принялся болтать о своих детях и их школьных успехах. Вот и отлично. Я смотрела в окно, кивала, в нужных местах говорила «гм» и «угу» – и думала о своем.

Мы подъехали к выходу «дельта». Когда Карлос доставал из багажника мою сумку, меня вдруг охватил страх. Что, если в аэропорту попадется какой-нибудь знакомый? Официантка из моего бара или кто-то с предыдущих мест работы – в мотеле или на бензоколонке? На этот случай у меня тоже был план, хотя и не слишком надежный.

В сумочке лежала сувенирная голубая бейсболка с надписью «Лос-Анджелес Доджерс». Вместе с фальшивыми круглыми очками, думала я, она отчасти меня замаскирует. Кроме того, можно сесть в самый дальний и темный угол или даже спрятаться в уборной и не выходить, пока не объявят посадку.

Я торопливо натянула бейсболку, как могла, заправила под нее волосы и, не поднимая глаз, подошла к билетной стойке. Здесь со мной поздоровалась бойкая девица с безупречным бобом и густыми тенями на веках.

– Доброе утро! Сегодня улетаете?

Откуда у нее такая бодрость в половине шестого утра?

– Да, хочу купить билет. У вас ведь можно наличными?

– Разумеется, – ответила кассирша, но мне показалось, что она внимательно меня разглядывает. Среди ночи подходит женщина в бейсболке и хочет заплатить наличными: как-то подозрительно… – И куда же летим?

– В Денвер, – ответила я. И добавила, лучась фальшивым энтузиазмом: – На девичник. Подруга замуж выходит, представляете?

– Здорово! – откликнулась она, взяв мое водительское удостоверение и вбивая данные в компьютер, пока я извлекала из сумочки часть своей наличности. Осторожно, чтобы не показывать ей, сколько там денег. Главное – не возбуждать подозрений. Выложив купюры на стойку, я добавила: – Скопила на этот полет с чаевых. Не могу дождаться, когда поднимусь в воздух!

– Обратный билет будете брать? – спросила кассирша.

Такого вопроса я не ожидала. Пришлось импровизировать на ходу.

– Э-э… нет, в понедельник поеду домой вместе с подругой, у нее своя машина.

Кассирша кивнула, пересчитала деньги, нажала несколько кнопок, и аппарат начал печатать билет. Его электрический стрекот звучал у меня в ушах сладкой музыкой. Свобода все ближе!

– Как-то вы очень уж рано приехали, – склонив голову набок, заметила кассирша. – Рейс у вас только после обеда.

Я снова напряглась. Надо показать, что это пустяк, не стоящий внимания.

– Ну, мне надо сегодня кое-что сделать, и я подумала, почему бы не поработать здесь? – Я махнула рукой в сторону зала ожидания. – Ноутбук у меня с собой. А попозже подъедет еще одна девушка, и мы вместе пообедаем перед взлетом.

Кассирша протянула мне посадочный талон.

– Замечательно. Желаю вам хорошо повеселиться!

– Спасибо!

Я улыбнулась и покатила в зону досмотра свою тележку, полную непарных носков и грязных шмоток. Представила себе Гленна. Сейчас он еще крепко спит – но что будет, когда проснется? Я снова занервничала – и, как всегда в такие минуты, принялась обкусывать ноготь. Сообщит ли он, что я пропала? Скорее всего, нет: не захочет привлекать внимание полиции. Им ничего не стоит выяснить, что зарплату он получает в основном наличными, а налоги вообще никогда в жизни не платил. Вряд ли понравится федералам и «травка», которую он выращивает на подоконнике в ванной. Марихуана в Висконсине по-прежнему вне закона. Станет ли Гленн рисковать, чтобы меня найти? Или скажет: «Смылась, и черт с ней!» – и начнет искать себе другую? Скорее второе.