Хейзел говорит «нет»

– Хейзел? – На этот раз ее звала мама. – Спускайся завтракать, хорошо?

Хейзел застонала в подушку. Вот бы остаться в постели на веки вечные.

– Ты же собиралась идти в школу. И нам нужно поговорить.

Ладно. Она набросила рубашку с короткими рукавами и спустилась за мамой по лестнице. Вульф ел маффин и смотрел видео на телефоне. Ноутбук отца стоял открытым на кухонном столе.

– Что тебе приготовить? – спросила Клэр.

Обычно Хейзел не завтракала. А если и завтракала, то справлялась сама. Мама редко интересовалась, что дочь хотела бы съесть. Родители всегда были заняты прислуживанием Вульфу. Но это утро отличалось от остальных. Клэр подала Хейзел тарелку еще теплой овсянки с нарезанными бананами и медом.

– Панкейк хочешь? – спросил папа, взмахнув лопаткой, как дирижерской палочкой. Выглядел он слишком уж жизнерадостно для сложившейся ситуации.

– Ты думаешь, я столько съем? – сказала Хейзел. – И потом, я вижу, что вы затеяли.

– А что мы затеяли? – спросила мама.

– Значит так: отговаривать меня бессмысленно, – заявила Хейзел, пережевывая еду. В случае с родителями всегда срабатывала тактика действовать на опережение. – Я иду в школу. А если вам так хотелось оставить меня дома, могли бы просто не будить.

– Хейзел, послушай, – начал папа, поворачиваясь спиной к панкейкам. – Я кое-что сделал, и тебе это не понравится. Но я надеюсь, что однажды, когда у тебя появятся свои дети, ты поймешь, что у меня не было выбора.

– У тебя был выбор, – перебила Клэр, выжимая апельсин. – Но тебе, видимо, показалось, что его нет.

– Клэр…

– Прошлым вечером мы договорились – решили как семья, – что дождемся мнения Хейзел. То есть, ты знал, что мы думаем по этому поводу. И что мы сказали «нет».

– Ты о чем? На что мы сказали «нет»? Что вообще случилось? – спросила Хейзел.

– Вы про письмо? – догадался Вульф. Его любимой настолкой была «Клуэдо». Профессор, телефон, гостиная[17].

– О господи, – выдохнула Хейзел, отодвигая протянутый мамой стакан сока. – Только не это.

– Она – важная персона в этом городе, – сказала папа. – Де-факто – царица. И она поможет нам со всем разобраться.

Хейзел была не из тех девчонок, которые могли внезапно рухнуть на обеденный стол и разрыдаться. Она гордилась своей сдержанностью и даже некоторым стоицизмом. Однако, отправленное отцом письмо, это предательское действие по отношению к ее внятно озвученным желаниям, она не могла вынести спокойно. Как и мысль о том, что теперь всем придется принимать чью-то сторону. А значит, будут люди, которые выступят за него, за директора.

– Поверить не могу, что ты так со мной поступил. – Она отпихнула тарелку с оставшейся овсянкой.

– Не с тобой, детка, а ради тебя. Чтобы ты не боялась ходить в школу, – сказал Гас.

– Я и не говорила, что боюсь.

– И еще кое-что, – сказала мама.

Хейзел почувствовала, как у нее снова все сводит. Ноги похолодели. Кончики пальцев онемели. Это ощущение было для нее в новинку, она словно выключилась и ничего не чувствовала, как бы даже перестала существовать. Что бы собой ни представляла нынешняя версия реальности, она никак не могла от нее избавиться.

– Мы встречаемся с президентом. В кампусе. В ее кабинете. В восемь часов, – объяснил Гас.

– В восемь? В восемь утра? Сколько еще раз я должна повторить, что мне нужно в школу?

– Я с вами, – встрял Вульф. – Хейзел моя сестра.

– Вульф, – сказала мама. – Ты через десять минут идешь на автобус и отправляешься на учебу, где тебе самое место. Так что марш чистить зубы, иначе отберу гаджеты до конца учебного года.

– Чего?! – взвыл Вульф.

– Прекратите, а? – попросила Хейзел. – Вы можете угомониться?

– Сходите мне за щеткой.

– Вульфи, ты сам в состоянии сходить за щеткой, – сказала мама.

– Давайте все просто успокоимся! – сказал папа.

Каким-то образом в семь пятнадцать Вульф все-таки стоял на автобусной остановке с почищенными зубами и собранным рюкзаком. К семи сорока Хейзел и ее мама успели одеться и вместе с Гасом выехали в сторону кампуса.

– Она жаворонок, – сообщил Гас.

В отличие от облезлого здания старшей школы, кампус Колледжа был ухоженным и безупречно чистым, за чем тщательно следил целый штат уборщиков и завхозов. Кирпичные здания времен короля Георга окружали свежайшие зеленые лужайки, а над ними мягко высились холмы. Колокольня библиотеки – когда-то самое высокое здание в штате – тянулась к сентябрьскому небу.

– Хейзел, добро пожаловать, – сказала президент, протягивая руку для приветствия. В отличие от большинства жителей города, Николь Хилл была чернокожей. И в отличие от всех остальных горожан, она выглядела так, будто сошла с глянцевой обложки журнала Women in Power. (По словам Гаса, она шесть дней в неделю занималась с тренером и зарабатывала в пять раз больше любого профессора.) На президенте был идеально сидящий деловой костюм с шелковой блузкой и туфли на каблуках, как будто она работала в центре Манхеттена. Родители Хейзел по пути говорили, что однажды Николь обязательно окажется в Сенате.

– Гас, спасибо, что пришли. Клэр, очень приятно познакомиться. Хейзел, я Николь Хилл. Прежде чем мы начнем: есть ли у тебя вопросы ко мне?

Кабинет президента был просторным и больше напоминал офис крупной корпорации – Хейзел представляла его совсем не так. Много дерева. Длинный конференц-стол и большой письменный. На стенах – фотографии в рамках, причем и с политиками и, к удивлению Хейзел, с одним знаменитым актером и активистом. За последние двадцать четыре часа Хейзел уже второй раз оказывалась в кабинете руководителя. Почему с ней обращаются так, будто ей грозят серьезные неприятности, хотя она ничего плохого не сделала?

– Президент Хилл, я пока не решила, стоит ли мне сообщать о случившемся, – сказала Хейзел. У нее звенело в голове и заложило уши, как будто в самолете. – Думаю, я этого не хочу.

– Зови меня Николь. Скажу тебе как есть, Хейзел: нам в любом случае придется связаться с властями. Официально. Колледж обязан это делать. Извини.

– Подождите, – сказала Хейзел. – Вы хотите сказать, что сообщать или нет – решать не мне?

– Я обязана отчитываться о подобном, – объяснила Николь. – И твой отец тоже.

– Как именно это понимать? – спросила Клэр.

– Это значит, что преподаватели и сотрудники Колледжа, а также школы, по закону обязаны сообщать о подобных случаях… – она запнулась, – о такого рода злоупотреблениях – в полицию.

– Позвольте я кое-что проясню, – вмешался какой-то пожилой мужчина, входя в кабинет из коридора. Он представился юристом Колледжа. – Мы сейчас говорим о ситуации, связанной с кампусом. С насильственными действиями сексуального характера и тому подобным. У нас же более туманный случай.

– И сложный, – подхватила Хилл. – Ситуация для нас новая. Ты не студентка, но при этом являешься членом сообщества нашего Колледжа.

– А что если я не хочу? Я все еще пытаюсь понять, что мне делать. Все произошло только вчера. Я пока сама не понимаю, чего хочу.

Николь Хилл замолчала. В ее глазах появились слезы. Теперь Хейзел было гораздо сложнее ее ненавидеть.

– Хейзел, мне очень жаль, – сказала президент. – Не могу передать насколько. Ты не должна проходить через это. Ни одна молодая женщина, ни один студент не должен. Но я не могу сделать вид, что ничего не знаю, потому что я уже знаю. Мне кажется, ты тоже не можешь. Твои родители поступили правильно, обратившись ко мне. В любом случае, с юридической точки зрения, а также с этической стороны, поскольку в твоей школе учится еще множество молодых людей, нам необходимо связаться с полицией – я просто обязана это сделать. – Президент Хилл взглянула прямо на нее. – Хейзел? Ты меня слушаешь?

Хейзел кивнула, хотя на самом деле все было как в тумане.

– Я должна сказать тебе еще кое-что, и это будет тяжело и болезненно для тебя. – Хилл и адвокат переглянулись. – Мы утром сделали несколько срочных звонков. Ричард Уайт говорит, что именно ты предложила ему сексуальные отношения.

– Что? – Удивилась Хейзел.

– Он все отрицает.

– О чем вы говорите? – Возмутилась ее мать. – Как такое возможно?

– Откуда вы это взяли? – спросил отец. – Если я, конечно, могу поинтересоваться.

– Глава отдела образования уже знает, что произошло вчера… или, по крайней мере, знает, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Уайт сказал своему заместителю, Хейзел, что ты погладила его по бедру. Что ты – это его слова, а не мои – «приставала» к нему. – Она изобразила пальцами кавычки и сочувственно закатила глаза.

– Бред какой-то, – Гас встал и принялся мерить шагами кабинет Николь.

– Он врет, – сказала Хейзел.

– Это классический пример культуры изнасилования, – заметила мать.

– Твоя мама права, – согласилась Хилл. – Хищник часто обращает обвинение против жертвы. Это такая игра на опережение, превентивная самозащита.

Хейзел ненавидела это слово – «жертва». Она не была жертвой. Ничего не произошло. С ней все в порядке.

– Мне очень жаль, Хейзел. Искренне, – президент обошла стол и опустилась рядом с ней на корточки. – Я это проходила. Не буквально, но вроде того. Мы сделаем все возможное, чтобы защитить тебя.

О боже. А вдруг люди поверят ему?

– Я не хочу, чтобы кто-то знал, что это была я. Разве им обязательно знать? Можно не называть меня по имени? Можно как-то все засекретить?

– Мы очень постараемся, – ответила президент Хилл. – Закон обязан защищать твою анонимность. Но история может выйти на свет. К сожалению…

– И это случится? – спросила Клэр.

– Твое имя, может, и не всплывет, но – рано или поздно, и, скорее всего, рано – люди в Ривербурге могут кое-что разнюхать.

Прекрасно, подумала Хейзел.

– Что мы можем сделать? – спросил отец.

– Гас, возьмите столько времени, сколько нужно вашей семье. Я предупрежу декана, чтобы у вас не было проблем. Хейзел, вот номер телефона психотерапевта из нашей службы психологической помощи. Она замечательная. Почему бы тебе не позвонить и не записаться на прием – тебе нужно все обсудить в безопасной конфиденциальной обстановке. – Президент ласково сжала руку Хейзел, давая понять, что встреча окончена. – Вот моя визитка. Там есть мой мобильный. Не стесняйся обращаться, если что. Я серьезно.

Клэр, Гас и Хейзел спустились по лестнице и остановились в фойе, устеленном коврами. Было восемь двадцать.

– Сам не рад, что говорю это, – сказал Гас, – но мне нужно подготовиться к уроку и прочесть лекцию. – Он проводил их к газону перед административным зданием, направляя к стоянке для преподавателей.

– Но Николь же сказала…

– Она не имела в виду, что я не должен преподавать.

– А что насчет Хейзел?

– Да, что насчет меня? – вставила Хейзел.

– Мне кажется, что возвращаться сегодня в школу – это безумие, – сказала мама. – Не так ли? Гас?

– Пожалуйста, выслушайте меня. Вы не можете запретить мне учиться. Это в буквальном смысле незаконно. Я иду туда не для того, чтобы тусоваться с ним. Я не собираюсь проводить с ним день. Он не мой новый парень. И, кстати, постарайся обходиться без слова «безумие». Это очень неуважительно по отношению к людям с психическими проблемами. Вроде всей нашей семьи.

– Хейзел, – обратился к дочери Гас, – можешь сделать мне одолжение и разговаривать чуть тише? Хотя бы пока не дойдем до машины? Я здесь, вообще-то, работаю.

– Не знаю. Может, ты и права, – сказала Клэр. – Может, все в порядке, надо пережить сегодняшний день, а там посмотрим. Не разговаривай с ним.

– И держи телефон при себе, – сказал отец. – Если он подойдет, снимай видео.

– Нам положено хранить телефоны в шкафчиках, – сообщила Хейзел, пристегиваясь на переднем сиденье.

– Ну, а я уверен, что директору школы положено не иметь сексуальных отношений со своими учениками, так что, если кого-нибудь возмутит твой телефон, пусть звонит мне. Хорошо? – Он закрыл ее дверь.

– Ты в порядке? – спросила мама, когда они сдали назад с парковки и поехали мимо ворот кампуса. – Ты точно хочешь туда возвращаться?

Она завозилась с ручкой, открывающей окно. Пока мама везла ее в школу, к неизвестному, но, вероятно, катастрофическому будущему, Хейзел ничего так сильно не хотела, как повернуть обратно домой и забраться под одеяло. Но она решила не позволять себе такой слабости. Если она останется дома хотя бы на один день, то застрянет там сперва на неделю, потом, незаметно для себя – на месяц, а дальше – на целый семестр. И пропустит весь выпускной класс. И заодно профукает всю жизнь.

– Можно прекратить об этом говорить? – попросила она.

Когда Хейзел сказала директору «нет», она думала, что на этом ее унижение закончится. И только сейчас она поняла, что все, возможно, только начинается.