Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир

Серия «Top Economics Awards»

J. Bradford DeLong

Slouching Towards Utopia: An Economic History of the Twentieth Century

Copyright © 2024 by J. Bradford DeLong

This edition published by arrangement with Basic Books, an imprint of Perseus Books LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. New York, NY, USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.

Перевод с английского Н. Ткачевой

© Н. Ткачева, перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение

Мой грандиозный рассказ

«Долгий двадцатый век», как я его называю, начался около 1870 года – с развития глобализации, появления промышленных исследовательских лабораторий и корпораций в современном их понимании. Эти перемены начали выводить человечество из крайней нищеты, в которой оно находилось десять тысяч лет с момента открытия земледелия1. Закончился «долгий двадцатый век» в 2010 году – ведущие экономики Северной Атлантики так и не отошли от Великой рецессии[1], начавшейся в 2008 году, и не смогли вернуть прежние темпы роста. После 2010 года последовали дестабилизирующие волны политического и культурного гнева масс, ощущавших, что система больше не работает на них.

По моему глубокому убеждению, период с 1870 по 2010 год – самый значительный в истории. За эти 140 лет произошло множество событий, как удивительных, так и ужасных, но в сравнении с остальным прошлым человечества – скорее потрясающих. Это был первый век, в котором главной движущей силой стала экономика, ведь именно тогда люди покончили с почти повсеместной ужасающей бедностью.

Мой взгляд на историю контрастирует с позицией других исследователей. Например, британского историка-марксиста Эрика Хобсбаума, который сосредоточился на изучении «короткого двадцатого века» – с начала Первой мировой войны в 1914 году до распада Советского Союза в 1991 году2. Он и его единомышленники рассматривают период с 1776 по 1914 год как долгий подъем демократии и капитализма, а «короткий двадцатый век» – как эпоху потрясений, порожденных социализмом и фашизмом. Однако такая точка зрения игнорирует более важный сюжет – историю стремительного экономического роста, который начался в 1870 году и замедлился после 2010 года3.

В этой книге я рассказываю свою версию того, что же считаю самым важным в истории двадцатого века. И это экономика.

Как заметил выдающийся философ-моралист Фридрих Август фон Хайек[2], рыночная экономика создает своего рода краудсорсинг[3] – она стимулирует и координирует на низовом уровне решение поставленных ею проблем4. До 1870 года человечество не обладало ни технологиями или формами организации, которые позволили бы рыночной экономике поставить задачу сделать экономику богатой. Несмотря на то что рыночные экономики существовали и раньше, их роль сводилась к поиску покупателей для предметов роскоши, улучшению жизни богатых и созданию комфортного существования для среднего класса.

Все изменилось примерно в 1870-х годах, когда появились глобализация, промышленная исследовательская лаборатория и крупные корпорации. Эти новшества открыли человечеству выход из крайней нищеты. Теперь рыночная экономика могла заняться решением проблемы повышения благосостояния. Перед людьми замаячила дорога в утопию.

За этим последовало немало хорошего.

По моей оценке, среднемировые темпы увеличения того, что является ядром экономического роста человечества, а именно пропорциональная скорость увеличения моего «индекса ценности запаса полезных идей»[4] о покорении природы и организации общества (которые были открыты, развиты и внедрены в мировую экономику), резко возросли. Если до 1870 года изменение значения индекса составляло примерно 0,45% в год, то после этой даты – 2,1% в год. Это поистине рубеж. И переход через него ознаменовал колоссальную разницу.

Рост на 2,1% в год означает удвоение экономики каждые тридцать три года. Переход от аграрного (1870) уклада к индустриальному (1903), затем к массовому производству (1936), потребительскому обществу (1969) и цифровой эпохе (2002) – все это происходило в стремительном темпе. Экономика росла и меняла общество, создавая для государства новые вызовы в управлении и обеспечении граждан.

Однако прогресс принес не только благо. Технологии использовались для угнетения, войн и диктатуры. «Долгий двадцатый век» видел самые страшные и кровожадные режимы в истории.

Многое поменялось – что-то к лучшему, что-то к худшему. Устоявшиеся порядки исчезали6. Лишь небольшая часть экономики работала в 2010 году так же, как в 1870 году. Даже знакомые процессы стали другими: выполняя те же задачи на тех же местах, люди получали гораздо меньше с учетом стоимости рабочего времени. Экономика постоянно менялась, особенно в регионах, ставших центрами роста, и эти преображения затрагивали не только производство, но и общество, политику и культуру.

Если бы мы могли сказать людям из 1870 года, насколько богаче станет человечество к 2010 году, они бы почти наверняка подумали, что мир станет раем, утопией. У людей гораздо больше богатства? Этого должно быть достаточно, чтобы решить все проблемы!

Но реальность оказалось иной: мы все еще не достигли конца пути, а возможно, вообще не видим его.

Что же пошло не так?

Фридрих фон Хайек и его последователи верили, что рынок способен решить все проблемы, и заставляли верить в это все человечество. «Рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно»[5]. Они считали, что спасение придет не через веру, а через свободный рынок7.

Но общество это не устраивало. Оно требовало урегулирования других проблем, выходящих за рамки рыночной логики.

Пожалуй, лучше всего этот конфликт сформулировал философ-моралист Карл Поланьи[6]: рынок признает только права хозяев собственности и игнорирует потребности тех, у кого ее нет.

Люди же с этим не согласны и считают, что общество должно учитывать их потребности и желания вне зависимости от того, есть у них ценная собственность или нет8. Иногда рынок прислушивается к их требованиям, но только если это выгодно владельцам ценного капитала9.

Поэтому в двадцатом веке многие задавались вопросом: «А мы это заказывали?» И общество требовало обновлений. Эта идея «социальной справедливости» вызывала споры. Так, фон Хайек и его сторонники отвергали ее, считая, что рынок не может ее реализовать, а попытки перекроить тот разрушат его эффективность10.

Отметим, что социальная справедливость всегда подразумевала справедливость для отдельных групп, а не универсальный принцип. Она редко была эгалитарной[7], ведь несправедливо, когда к неравным с вами относятся одинаково. Но рыночная экономика могла обеспечить справедливость к богатым, потому что именно они были в центре ее интересов. Однако рынок не мог решить все проблемы сам: он не обеспечивал достаточный уровень исследований и разработок, экологическое благополучие и стабильную занятость11.

Организовать общество только на принципе «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно» невозможно. Единственным надежным ориентиром должно стать понимание, что «рынок создан для человека, а не человек для рынка». Но кто эти люди – важные настолько, что ради них существует рынок? Какая его модель будет лучшей? И как решить эти споры?

На протяжении всего двадцатого века многие – Карл Поланьи, Теодор Рузвельт, Джон Мейнард Кейнс, Бенито Муссолини, Франклин Делано Рузвельт, Владимир Ленин, Маргарет Тэтчер – пытались найти ответы на эти вопросы. Они не соглашались с порядком, который продвигали Хайек и его сторонники. Так как он был не таким уж и классическим (поскольку общество, экономика и государство после 1870 года были совершенно новыми) и не совсем либеральным (ведь опирался не только на свободу, но и на наследуемый авторитет). Они требовали и чтобы рынок вмешивался меньше или работал иначе, и чтобы другие институты брали на себя больше ответственности. Пожалуй, после Второй мировой войны североатлантическая социал-демократия оказалась самым удачным компромиссом между идеями Хайека и Поланьи, но в итоге не выдержала испытания временем. Поэтому сегодня мы все еще на пути к утопии. А возможно, она и вовсе недостижима.

ВЕРНЕМСЯ К МОЕМУ УТВЕРЖДЕНИЮ, что «долгий двадцатый век» стал первым, в котором экономика сделалась главной движущей силой истории. Стоит остановиться на этом подробнее. Две мировые войны, холокост, взлет и падение Советского Союза, апогей американского международного превосходства, расцвет Китая и многое другое. Как я могу утверждать, что все это – части одной, прежде всего экономической, истории? Можно ли выделить один главный путь?

Я делаю это потому, что нам нужны грандиозные истории, если мы вообще хотим думать. Конечно, по мнению передового философа двадцатого века Людвига Витгенштейна, подобные рассказы – «бессмыслица». Но в каком-то смысле любые идеи – это бессмыслица: нечеткие, путанные и сбивающие с пути. И все же это единственный способ мыслить и двигать вперед прогресс. Если нам повезет, говорил Витгенштейн, мы сможем «признать <..> их бессмыслицей» и использовать как ступеньки, «чтобы преодолеть их <..> [а затем] отбросить лестницу», научившись выходить за пределы «этих предположений» и обретя способность «видеть мир правильно»12.

Именно в надежде взглянуть на мир ясно я и написал эту книгу. И поэтому уверенно заявляю: экономика красной нитью протянута через всю историю.

До 1870 года технологии проигрывали гонку другому явлению – плодовитости человека. Число людей увеличивалось, ресурсов не хватало, прогресс шел медленно. В итоге большинство не было уверено в том, что через год у них будет еда и крыша над головой13. Те, кому удавалось выбраться из бедности, делали это не за счет создания чего-то нового, а за счет отъема у других.

Впрочем, лед сдвинулся с места еще до 1870 года. С 1770 по 1870 год технологии и организация производства шагнули вперед, но лишь немного. В начале 1870-х британский экономист, философ-моралист и бюрократ Джон Стюарт Милль утверждал, что все механические изобретения не облегчили труд ни одному человеку14. Только к концу века материальный прогресс стал очевидным. Впрочем, лед тогда мог вновь застыть: все технологии девятнадцатого века, во-первых, приближались к пику своего развития, а во-вторых, зависели от угля, чьи запасы были ограничены.

Но, как я уже говорил выше, расскажите человеку из прошлого о богатстве, производительности и технологиях нашего времени, и он наверняка решил бы, что мы живем в утопии.

Ведь именно так они и думали. В девятнадцатом веке одним из самых популярных романов в США стала книга Эдварда Беллами «Через сто лет»[8] (Looking Backward: 2000–1887). Автор мечтал об утопии – обществе изобилия, где государство владеет промышленностью, а люди живут без разрушительной конкуренции и в альтруистической мобилизации энергии. Его роман – «литературная фантазия, сказка о социальном благополучии», в которой он представлял «висящий в воздухе, недосягаемый для убогого и материального мира нашего времени <..> некий облачный дворец для идеального человечества»15.

Герой книги переносится из 1887 в 2000 год, где он восхищается богатым и хорошо функционирующим обществом. В какой-то момент его спрашивают, не хочет ли он послушать музыку. Герой ожидает, что хозяйка дома сыграет на фортепиано. Ведь, чтобы слушать музыку в конце девятнадцатого века, нужны были музыкант и инструмент. Чтобы заработать на фортепиано, обычному рабочему потребовалось бы около 2,4 тысяч часов, то есть примерно один год при 50-часовой рабочей неделе. Плюс занятия на фортепиано даже сейчас требуют больших затрат денег и времени.

Но хозяйка только нажимает несколько кнопок, и вся комната «наполнилась музыкой; именно наполнилась, а не залилась, так как каким-то образом громкость мелодии была идеально подобрана к размерам квартиры». «Как великолепно! – вскрикивает герой. – Словно сам Бах восседает за клавишами этого органа! Но где же орган?»

Оказывается, хозяйка подключилась к живому оркестру по телефону. Более того, у нее есть выбор из четырех оркестров.

Рассказчик поражен: «Если бы мы [в 1800-х годах] смогли создать механизм, позволяющий обеспечить всех музыкой в их домах – совершенной по качеству, неограниченной по количеству, подходящей к любому настроению, начинающейся и прекращающейся по желанию, мы бы считали, что предел человеческого счастья уже достигнут»16. Только вдумайтесь: предел человеческого счастья.

Утопии обещают все и сразу. По определению сайта Oxford Reference, это «воображаемое место или состояние, в котором все идеально»17. Но бо́льшая часть истории человечества прошла в заигрываниях с самыми разными утопиями. В «долгом двадцатом веке» они привели к шокирующим катастрофам.

Философ Исайя Берлин, ссылаясь на Канта, писал: «Из кривого дерева человечества никогда не сделать ничего прямого <..> И по этой причине идеального решения не существует18 <..> Любая попытка создать его обернется страданиями, разочарованиями и провалом». Вот почему я считаю «долгий двадцатый век» прежде всего экономической историей. При всей неоднозначности и недостатках экономика творила едва ли не чудеса.

Последствия «долгого двадцатого века» значительны: сегодня менее 9% людей живут в крайней нищете (на менее чем два доллара США в день) по сравнению с примерно 70% в 1870 году. Даже самые бедные имеют доступ к медицине и связи. В богатых странах уровень благосостояния на душу населения вырос в 20 раз по сравнению с девятнадцатым веком и в 25 раз – по сравнению с восемнадцатым. И есть все основания полагать, что рост продолжится – по экспоненте. Граждане этих стран обладают возможностями, которыми в прошлом наделяли богов и колдунов. Даже большинство жителей неблагополучных экономик и так называемого «глобального Юга»[9] живут все-таки не на два – три доллара США в день, а в среднем на 15 долларов США в день.

Многие технологические достижения сделали обыденностью то, что раньше было доступно только богатым. Но мы так привыкли к своему уровню жизни, что не осознаем, насколько он высок.

Сегодня в мире достаточно:

• еды, чтобы никто не голодал;

• жилья, чтобы никто не оставался на улице;

• одежды, чтобы никто не мерз.

То есть мы уже вышли за пределы так называемого «царства необходимости». Как говорил Георг Вильгельм Фридрих Гегель, «ищите прежде всего пищи и одежды, и тогда приложится вам Царство Божие».19 По этой логике мы уже близки к утопии. То, что мы этого не замечаем, показывает, насколько мы погружены в поток экономической истории. Но если утопия – это «все или ничего», то экономические успехи и неудачи ощущаются не так явно.

Отчасти поэтому нельзя говорить о «долгом двадцатом веке» только в триумфальных тонах. Такой подход не выдерживает критики: политическая и экономическая нестабильность 2010-х годов, ослабление международного лидерства США, рост на Западе радикальных движений, которые бывший госсекретарь США Мадлен Олбрайт[10] назвала «фашистскими» (и кто я такой, чтобы перечить ей?)20. Все это показывает, что экономический успех не гарантирует политической гармонии.

Да, с 1870 по 2010 год технологии неоднократно обгоняли рождаемость. Да, разбогатевшее человечество сумело компенсировать увеличение численности населения и, соответственно, рост дефицита ресурсов, которые нивелировали технологический прогресс. Но богатство распределено по миру преступно неравномерно. А материальные блага не делают людей счастливыми в мире, где политики используют их беды в своих целях. История «долгого двадцатого века» – это не победное шествие прогресса к утопии, а скорее неловкое ковыляние. В лучшем случае.

Одна из причин, по которой человечество не приблизилось к утопии, в том, что его прогресс во многом определяется порочной[11] рыночной экономикой, чьим главным мерилом ценности остается капитал. Рынок координирует жизни почти восьми миллиардов людей, объединяя их в сложную систему разделения труда. Однако он не признает никаких прав, кроме прав собственности. И эти права имеют ценность, только если они помогают производить товары и услуги, востребованные богатыми. Очевидно, это несправедливо.

Как я уже отмечал выше, Фридрих фон Хайек предостерегал об опасности «песни сирен» – попытках сделать рынок более справедливым с помощью регулирования. Нужно было привязать себя к мачте[12]. Хайек считал, что любые вмешательства в рынок – благие или нет – приведут к экономическому спаду и в конечном счете к новому варианту рабства индустриальной эпохи. На что Карл Поланьи отвечал, мол, такое отношение бесчеловечно: люди всегда будут требовать не только права на собственность, но и права на стабильность, достойный доход и поддержку общества. А когда рыночная экономика пытается игнорировать эти запросы? Берегись!21

Однако даже ковылять вперед лучше, чем стоять на месте или идти назад. Это неоспоримая истина. Человечество всегда стремилось к развитию, и технологический прогресс не останавливался. Голландская сельскохозяйственная экономика 1700 года с ее мельницами, дамбами, полями и скотом сильно отличалась от того, что эта болотистая местность представляла из себя в 700 году. Торговые суда, доплывавшие до Китая в 1700 году, ходили на бо́льшие расстояния и перевозили куда более ценные товары, чем в 800 году. При этом в том же 800 году и торговля, и сельское хозяйство были гораздо более технологически развитыми, чем в 3000 году до н. э.

Но в аграрную эпоху технологические изменения происходили настолько медленно, что за одно или даже несколько поколений их влияние на уровень жизни оставалось почти незаметным.

С 1870 по 2010 год развитие определяли промышленные исследовательские лаборатории и крупные корпорации. Первые объединяли инженеров-практиков и ускоряли тем самым технологический прогресс, вторые занимались внедрением изобретений. Также этот период можно назвать эпохой глобализации: морские и железнодорожные перевозки стали дешевле, а новые виды средств связи ускорили коммуникацию.

С биосоциальной точки зрения материальный прогресс изменил жизнь людей. Типичной женщине больше не нужно двадцать лет питаться за двоих, будучи беременной или кормящей. К 2010 году этот срок сократился до четырех лет. Кроме того, именно в двадцатом веке выросла средняя продолжительность жизни, снизилась материнская и младенческая смертность25.

С точки зрения государственно-политической ситуации рост и распределение богатства определили четыре фактора. Во-первых, США превратились в сверхдержаву. Во-вторых, мир стал миром национальных государств, а не империй. В-третьих, экономику начали контролировать крупные олигополистические корпорации[13]. И наконец, «долгий двадцатый век» создавал мир, где легитимность власти (хотя бы условно) обеспечивают выборы и всеобщее избирательное право, а не претензии плутократии[14], традиции, харизма лидера или знания секрета исторической судьбы.

Многое, что наши предшественники назвали бы утопией, стало реальностью благодаря постепенным экономическим улучшениям.

Однако в 1870 году мало кто мог это предвидеть. Да, в предшествующее столетие производственные возможности впервые опередили рост населения и дефицит природных ресурсов. К концу девятнадцатого века уровень жизни среднего жителя ведущей экономики – например британца, бельгийца, нидерландца, американца, канадца или австралийца – был, пожалуй, вдвое выше, чем у выходца из доиндустриальной экономики.

Но достаточно ли этого, чтобы считать 1870-е годы переломной эпохой?

Как раз тогда философ, социолог и экономист Джон Стюарт Милль заканчивал свою работу, ставшую учебником для людей, стремившихся понять экономику, – «Основы политической экономии» (Principles of Political Economy, with Some of Their Applications to Social Philosophy). В ней он отмечал успехи промышленной революции в Великобритании 1770–1870 годов. Но также указывал, что технологии не облегчили жизнь людей, а лишь «позволили большему их числу жить в рутине и неволе, а большему числу промышленников – наживать состояния»26.

Одно слово в этом утверждении Милля выделяется сильнее всего: «неволя».

Он видел мир, где плутократы все богатели, а средний класс все увеличивался. Но он также видел 1870-е годы не просто миром изнурительной работы, где большинство людей были малообразованны, не имели доступа к накопленным человечеством знаниям и вообще находились на грани голода. Для Милля человечество находилось в заточении: в темнице, закованное в цепи и кандалы27. Единственным выходом он считал контроль правительства над рождаемостью: родители должны были получать разрешение на рождение детей. Только в этом случае, по его мнению, технологии могли бы произвести «великие изменения в человеческой судьбе, которые в их природе и в их будущем должны совершиться»28.

Некоторые мыслители были еще пессимистичнее. В 1865 году тридцатилетний экономист Уильям Стэнли Джевонс предсказывал гибель британской экономики из-за нехватки угля29.

Никто не ожидал грядущего экономического взрыва. А некоторые могли еще и неверно его истолковать.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс еще в 1848 году называли науку и технику прометеевскими силами, которые позволят человечеству свергнуть старых богов и получить самому божественную мощь. По их словам, наука, технологии и порожденная ими буржуазия:

«…за время своего скудного столетнего правления <..> создали более массивные и колоссальные производительные силы, чем все предыдущие поколения вместе взятые. Подчинение сил природы человеку, машины, применение химии в промышленности и сельском хозяйстве, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, расчистка целых континентов для возделывания земли, канализирование рек, целые народы, появившиеся из ниоткуда <..> Кто мог хотя бы предположить, что такие силы дремлют в недрах общественного труда?»30

ЭНГЕЛЬС ОТМЕЧАЛ, ЧТО экономисты вроде Милля, превознося мощь технологий, всего лишь служили интересам богатых31.

Но Маркс и Энгельс не обещали простого изобилия еды, жилья и одежды для масс. Их целью была не просто экономическая экспансия, а утопия, где каждый получает «по потребностям». Так редкие описания Маркса жизни после социалистической революции, например в «Критике Готской программы», перекликаются с текстом Деяний апостолов о том, как вели себя достигшие Царства Небесного. Каждый трудится «по мере своих сил» (Деян. 11:29) и получает «по своим нуждам»[15] (Деян. 4:35)32. Возможно, Маркс избегал подробностей, потому что его видение мало отличалось от идей Милля: избавление от бедности и обретение настоящей свободы.

Однако экономический прогресс ценен сам по себе – не важно, достигнут он ползком или скачком.

Многие ли из нас сегодня справились бы с домашними обязанностями прошлого века? До электричества и стиральных машин стирка была не досадной и незначительной обязанностью, а важной и длительной частью домашнего хозяйства. Ремесла, сельское хозяйство, строительство – все это выполняли вручную. Сегодня же большинство работников управляют машинами, а не создают что-то своими руками.

Что же делают современные люди? Мы развиваем науку и технологии. Мы обучаем, лечим, заботимся о детях и стариках, развлекаем и предоставляем различные услуги. Мы участвуем в сложных символических взаимодействиях, которые определяют власть, статус и распределение труда в глобальной экономике.

За «долгий двадцатый век» человечество сделало огромный шаг вперед. Однако утопия так и не наступила. Думаю, Беллами был бы одновременно впечатлен и разочарован.

Экономист Ричард Истерлин объясняет это так: люди не созданы для утопии. С ростом благосостояния растут и потребности. То, что раньше считалось удобством, становится необходимостью, роскошь превращается в удобство, и люди придумывают новые предметы роскоши33.

Он удивлялся, почему «материальные потребности в самых богатых странах сегодня столь же насущны, как и прежде, а стремление к удовлетворению материальных желаний столь же интенсивно?» По его мнению, люди несутся по «гедонистической беговой дорожке» – тратят силы на достижение лучшей жизни, но в итоге оказываются там же, где и начинали. «Поколение за поколением считает, что для полного счастья ему не хватает еще 10–20% дохода <..> В конечном счете триумф экономического роста – это не триумф человечности над материальными желаниями; скорее, наоборот, победа материальных желаний над человечностью»34. Мы всегда хотим большего, оставаясь в погоне за новыми желаниями. И эта «гедонистическая гонка» – одна из причин, почему, даже когда все шло хорошо, мы только вяло ковыляли к утопии, а не неслись к ней галопом.