БЕРСЕРК Сказание о ледяной деве и медвежьем сердце

Глава 8. Седмица покоя

Медведь — то бишь Бьорн, имя это она выведала у Машки на второй день, — спал уже седмицу кряду.

Ждана поначалу пугалась этого сна пуще прежнего: то ей чудилось, что жар его сведёт в могилу, то что он вовсе не проснётся, зачахнет тут, в глухой избе, а она так и останется куковать одна в чужом лесу до скончания веку. Но Машка на все её страхи только фыркала презрительно.

— Да не сдохнет он, — говорила мышь, деловито обгрызая зёрнышко. — Он завсегда так — как из шкуры да в шкуру обернётся через силу, так и спит потом, пока хворь вся не выйдет. Неделю проспит, а бывает — и месяц целый, было дело. Так что не голоси попусту.

— А ты почём знаешь? — недоверчиво щурилась Ждана.

— А я тут не первый год живу, чай, — с достоинством отвечала Машка. — Кой-чего повидала.

Верить мышиным байкам Ждана до конца не решалась — та ещё сказочница оказалась, эта Машка, любила приврать да прихвастнуть, — но всё равно было отрадно, что в этой глуши нашлась хоть одна живая душа, с кем можно перемолвиться словом, пока хозяин избы спит непробудным сном.

А жизнь меж тем шла своим чередом, и жить-то надо было чем-то.

Ждана, отогревшись да отъевшись за первые дни, снова взяла в руки лук — тот самый, что нашла в дровянике, — и отправилась искать пропитание в окрестном лесу. Повезло сразу: подстрелила зайца, матёрого, жирного, а на другой день — глухаря, что неосторожно расселся на нижней ветке сосны, будто напрашиваясь на стрелу.

Из зайчатины да из глухарятины, да с горсткой машкиной крупы, вышла похлёбка наваристая, такая, что и в самом остроге не всякий раз едали. Машка, отведав перепавшей ей корочки, аж зажмурилась от удовольствия.

В избе понемногу становилось обжитее. Ждана перетряхнула лавку, расправила шкуры на койке, где спал Бьорн, вымела копившуюся по углам труху, подлатала прохудившийся угол у двери мхом да глиной — авось меньше дуть станет.

А тревога за спящего хозяина избы всё не отпускала — тревога странная, неуместная почти, если вспомнить, что этот самый хозяин ещё седмицу назад гнался за ней через всю реку с явным намерением её сожрать. Но что-то в ней всё равно замирало каждый раз, когда она подходила проверить, не спала ли жара, не участилось ли дыхание.

— Да не переживай ты так, — говорила Машка, наблюдая за её хлопотами с высоты своего мешка. — Живучий он, этот твой медведь. Вон переживёт ещё нас с тобой обеих.

— Не мой он вовсе, — отрезала Ждана, но щёки её при этом отчего-то предательски порозовели.

Машка на это только хмыкнула — вернее, процокала что-то похожее на мышиный смешок — и снова уткнулась носом в зерно, всем своим видом показывая, что мысли чужие читать умеет не хуже иной ведуньи, да только вслух озвучивать не станет — покамест.

Глава 9. Три тени с дороги

На девятый день, когда солнце клонилось к полудню, а мороз чуть отпустил, позволив снегу заискриться крупными хлопьями, Ждана сидела на крылечке, общипывая тушку глухаря, добытого поутру.

Со стороны лесной дороги, что вилась саженях в тридцати от избы, вдруг донеслись голоса.

Мужские.

Ждана насторожилась, отложила ощипанную птицу на ступеньку, прислушалась. Голоса приближались, а следом показались и сами их обладатели — три силуэта, бредущие по снегу гуськом, кутаясь в тулупы.

Заметив избу, а следом и девицу на крыльце, все трое свернули с дороги и направились прямиком к дому.

«Одна ли ты тут живёшь», — мысленно проговаривала она возможные вопросы, лихорадочно соображая, как отвечать. Сказать, что одна, — так, может статься, начнут приставать, мало ли какого рода люди по лесным дорогам бродят. Сказать, что с мужем, — так спросят, где же он, позвать вели, а как позовёшь, когда муж — не муж вовсе, да ещё и спит непробудным сном вот уж девятый день кряду, разбудить не смогла бы, даже если б захотела.

Нужно было выбрать слова точно, как стрелу на охоте.

— Девчина, а сказывали, тут медведь живёт, — молвил первый, что шёл впереди, самый старший на вид, седой уже, с хитрым прищуром, что Ждане сразу не понравился. — Ты тут одна обитаешь?

— С какой целью интересуетесь? — спросила она в ответ, не отвечая напрямую.

— Да так, дочка, интерес простой, — отозвался старик, но взгляд его при этом остался всё таким же недобрым, цепким, будто он уже прикидывал что-то в уме, взвешивал, соображал.

Ждана присмотрелась к остальным двоим — молодые оба, крепкие, с топорами за поясом, — и чутьё, то самое чутьё, что не подводило её никогда, зашептало тревожно: неладное затевают эти люди.

— Куда путь держите? — спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

— Да мы так, на охоту ходили, — ответил второй, помоложе, осклабившись щербатой улыбкой.

«Странно охотятся, — подумала Ждана, — коли по проторенным тропам бродят, будто гуляючи, а не зверя выслеживая».

Она напряглась, отступила на полшага ближе к двери, к тому месту у порога, где, как ей помнилось, стоял прислонённый лук.

Мужики между тем начали приближаться, медленно, но неотвратимо, будто волки, что смыкают кольцо вокруг подраненной лани.

— Не подходите, — сказала она твёрдо.

— Ты нас, что ли, боишься? — усмехнулся старший.

— Просто предупреждаю, что не стоит вам ко мне подходить, — произнесла она ровно, а сама уже вся сжалась внутренне, труханула не на шутку. Глухаря, которого общипывала, отложила на верхнюю ступеньку, в голове лихорадочно перебирая — куда лук со стрелами убрала, вроде бы как обычно, у самого порога, дотянуться можно, только руку протянуть...

— Медвежьей подстилкой быть не боишься, — процедил старик, и в голосе его прозвучало нечто такое мерзкое, липкое, от чего у Жданы по спине пробежал холод хуже подлёдной воды, — а нас, стало быть, боишься?

Договорить он не успел.

Ждана резко подскочила с крыльца, а мужики, будто дождавшись именно этого сигнала, разом бросились к ней, вытягивая руки, скалясь. Она метнулась к порогу, выдернула лук, в единый вздох наложила стрелу и натянула тетиву так, как отец учил её много лет назад, — до самого уха, до предела.

Глава 10. Стрела

Стрела ушла раньше, чем Ждана успела толком прицелиться, — само тело выстрелило, память рук, тысячу раз повторявшая одно и то же движение на охоте, сработала быстрее разума.

Она не ожидала, что попадёт так точно — прямо в глаз ближайшему из мужиков, тому самому, молодому, со щербатой ухмылкой.

«Это сработали рефлексы, — билось у неё в голове, покуда мир вокруг словно оцепенел на одно долгое мгновение. — Это защита. Он оказался слишком близко, слишком быстро. Я защищалась, только защищалась».

Тетива отпущена, стрела прилетела туда, откуда шла угроза, — вот и весь сказ, вот и вся хитрость.

Но легче от этого не становилось. Она стояла, оцепенев, глядя, как рухнул мужик в снег, как алой лужей начала расползаться под ним кровь, стремительно темнея на белом насте, — и что-то внутри неё, что-то живое, человеческое, отказывалось верить, что это она, её рука, её стрела сотворили такое.

Двое оставшихся взревели — не то от ярости, не то от испуга, — и, потеряв разом всю свою наглую вальяжность, бросились к ней, выхватывая из-за поясов топоры.

Дрожащими руками Ждана попыталась наложить вторую стрелу. Пальцы плохо слушались, тетива выскальзывала, время утекало страшно быстро, а мужики были уже совсем рядом, и она понимала — не успеет, ни за что не успеет натянуть второй раз.

И тут за спиной у неё — из избы — послышался тяжёлый, гулкий рык, от которого содрогнулись, казалось, сами стены дома.

Дверь распахнулась настежь, слетев чуть ли не с петель, и наружу, заполняя собою весь дверной проём, вывалилась огромная бурая туша.

Медведь. Не тот, из старой легенды про берсерка, — а прямо сейчас, наяву, во плоти, во всей своей исполинской, страшной стати.

«Ну вот, — успела подумать Ждана с каким-то отрешённым, почти весёлым ужасом, — сейчас всем нам будет плохо».

Глава 11. Морда в крови

Он разорвал обоих мужиков за считанные мгновения — так скоро, что Ждана даже не успела зажмуриться, а всё было уже кончено: снег вокруг избы стал страшным, красным, а от давешней троицы незваных гостей не осталось никого, кто мог бы уйти да рассказать о случившемся.

Медведь развернулся к ней.

Ждана ждала, что вот сейчас-то её и накроет весь тот страх, что должен был накрыть, — страх перед исполинским зверем, только что растерзавшим троих взрослых мужчин на её глазах. Но страха не было. Вместо него в груди стояла странная, звенящая пустота, а следом — облегчение, глубокое, до дрожи в коленях.

Глаза у зверя были добрые. Она смотрела прямо в них и видела не хищную ярость, а нечто иное — узнавание, забота почти, — и медведь, будто чувствуя её состояние, двинулся к ней медленно, нарочито неспешно, опустив голову низко, почти к самому снегу, чтобы не пугать своей громадой.

Морда его была вся в крови.

И зрелище это, вместо того чтобы ужаснуть её ещё пуще, отчего-то развеселило — верно, от нервного облегчения, от того, что жива осталась, что не одна теперь противостояла тем троим. Ждана невольно фыркнула, борясь со странным, истеричным смешком, что подкатывал к горлу.

Она наклонилась, зачерпнула горсть чистого снега и, подойдя ближе, принялась осторожно оттирать ему шерсть на морде — благо, шкура его, при всей своей звериной сути, слушалась её прикосновений покорно, будто он и сам понимал, что вид у него сейчас неподобающий.

— Ты уж всё-таки спас меня, мишка, — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — те самые, что не пролились ни подо льдом, ни под угрозой топоров, а вот теперь, когда всё позади, прорвались разом.

Она обняла его за шею — большую, тёплую, пахнущую кровью и снегом одновременно, — и разрыдалась в голос, уже не сдерживаясь, выпуская наружу весь тот страх, что копился в ней всю эту седмицу, весь тот ужас, что подстерегал её на льду, под водой, здесь, у порога чужой избы.

Силы разом покинули её — резко, будто кто-то выдернул стержень, на котором она держалась всё это время. Она обмякла у медвежьей шеи, и последним, что помнила, было тёплое, ровное дыхание зверя рядом да мягкий снег под коленями.

А потом — сон. Глубокий, спасительный, без сновидений.

Глава 12. Другими глазами

Проснулась Ждана на койке — той самой, медвежьей, устланной шкурами, что до сих пор хранили тепло чужого тела.

Спросонья не сразу поняла, где находится, а вспомнив всё разом — мужиков, стрелу, кровь на снегу, — резко подскочила, обвела взглядом избу. Мужчины не было. Только Машка сидела неподалёку, на краю стола, и глядела на неё внимательно, изучающе.

— Что случилось-то? — хрипло спросила Ждана, потирая лицо.

— Тела он подальше в лес утащил, — деловито отчиталась мышь. — Схоронил, стало быть, от чужих глаз. Да только ты пойми — теперь просто так они нас с тобой не оставят.

— То есть?

— А то и есть. Поджигать придут, — Машка со значением пошевелила усами. — Причём аккурат ночью, я так смекаю. И в этот раз, боюсь, у них уже и повод весомый найдётся, чтоб уж наверняка — а то всё грозились раньше факелами, да без толку. Один-то ведь упустили из виду.

— Как это — упустили? — насторожилась Ждана. — Был кто-то ещё?

— А то как же, — Машка сокрушённо покачала головой. — Пацанёнок там был, годков тринадцати, за снежным бугром сидел, притаившись, не приметили мы его сгоряча. А он, как всё увидал — и как медведь твой мужиков порвал, и остальное, — так сразу в лес и дал стрекача. Теперь у них, стало быть, доказательство имеется, свидетель живой. Уж теперь-то точно факелы в ход пойдут.

Ждана помрачнела, обдумывая услышанное. Выходит, покоя им теперь не будет — ни ей, ни Бьорну, ни даже Машке в её тёплом мешке с крупой.

В этот миг дверь избы отворилась, впустив внутрь морозный воздух, а следом и его самого — уже не медведя, а мужчину, живого, здорового, будто и не хворал вовсе всю последнюю седмицу.

Ждана глянула на него — и что-то в её взгляде переменилось, сама не заметила как. Прежде виделся он ей громадой, страшной силой, зверем в человечьем обличье. А теперь — вот стоит перед ней, высокий, широкоплечий, с волнистыми до плеч тёмными волосами, ещё влажными от снега, со щетиной на скулах, что так и не доросла до бороды, и глаза у него — карие, тёплые, вовсе не звериные, — и она вдруг увидела его совсем иначе. Красивым увидела. По-настоящему.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, подходя ближе, и в голосе его прозвучала неподдельная забота. — Переволновалась небось?

Ждана почувствовала, как щёки заливает предательский румянец, и поспешно отвела взгляд, сделав вид, что поправляет шкуру на плечах.

— Есть немного, — буркнула она.

А Машка со своего насеста на краю стола так и лыбилась во весь свой мышиный рот — так, будто мысли Жданины прочла все до единой, до самого донышка.

— Ну и рожи вы обе корчите, — только и сказала Ждана, пряча смущение за напускной строгостью, но легче от этого не стало ни капли.

Глава 13. Пожар в ночи

Машкино пророчество сбылось скорее, чем кто-либо из них ожидал.

Не минуло и одной ночи, как со стороны дороги вновь потянуло дымом — не печным, домашним, а иным, тревожным, смоляным. Бьорн, что дремал чутко, вполуха, вскочил первым, принюхался к воздуху, и лицо его разом сделалось каменным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.