Вы пришли умереть

Жаль, что это небабушка. Это значит, что яне в раю, а в аду. Снова в аду. Я ничего не понимаю: смотрю себе телек у бабушки в кресле. Мне снова 10. Знаю, что родители поругались, но какое мне дело до взрослых прений. Почему я опять здесь? Я что-то забыла? Это была непростая ссора?

Помню, какой удар получила мама: она понимала, что дочь ей не отдадут, но и к папе возвращаться не хотела. Когда ушла, как она рассказывала, пила и пила, пока ей не стало окончательно плохо, и она не впала в такую истерию, что готова была лезть в петлю. Как и почему не помню, но папа приехал за ней к её подруге и на руках унёс домой.

Спустя несколько дней после этого мама вернётся сюда. В мою крепость. В дом бабушки и заберёт меня. По дороге к автобусной остановке мы будем говорить о всяких мелочах, и лишь когда сядем в автобус, она вдруг понизит голос и серьёзно посмотрит на меня, сегодня она запретит мне быть ребёнком:

— Ты должна знать, что я вернулась только ради тебя. Тебе никогда не следует об этом забывать. Если бы не ты, я бы не вернулась. Когда-то, когда подрастёшь, ты сможешь сделать выбор и, я надеюсь, тогда мы уйдём вместе.

Где я? Это уже не бабушкина квартира. Смотрю под ноги и вижу знакомые деревянные половицы. Я точно знаю, какая из них скрипит и как она скрипит, когда кто-то из родителей наступает на неё не в настроении. Лицо горит, искусанные изнутри щёки саднят. Поднимаю глаза и вижу хлипкую дверь, которую закрывает папа. Он в такой ярости, что логичнее забиться где-то в доме и не высовываться никогда. Я так хочу вернуться в комнату, где бабушка, но знаю, что это другое воспоминание. Это день, когда я и ему разобью сердце.

— Папа, открой дверь.

Внутри похолодело, пот мерзкими струйками стекает по спине. Обычно янтарные с золотинкой глаза стали смоляно-чёрными. Он не простит? В нём есть сочувствие ко мне сейчас или боль легла пеленой и жалко ему только себя? В его взгляде читаю смесь горечи и стыда оттого, что ты чувствуешь эту самую горечь, словно её чувствовать неправильно. Это предательство.

Он открыл дверь, но оставил руку, как преграду, через которую нужно было пролезть. Нужно было буквально переступить через своего отца, перелезть через него, предать его и унизить. Я вышла. Мама силой отдёрнула меня, и мы выбежали из двора. За спиной послышался выстрел.

— Девушка, конечная! Выходим быстрее.

Пять утра. Привкусом сажи и угольной крошки встретил родной город. Неприветлив, как и всегда: воздух сухой и царапающий ноздри, прохлада, пробирающая до костей, дарит непроходящее часами чувство озноба. Город, который я боготворила и в который ненавижу возвращаться.

Что этот сон значил? Это укол в мою старую рану под названием «Почему люди не находят утешения в других?». Вот бывает смотришь на семью, точнее, не смотришь, а любуешься: полное взаимопонимание и ссоры лишь на тему «кто кого больше любит». Потом включаешь новости и там «убил жену из ревности», «разделала мужа на мелкие кусочки, а кишки постирала в стиральной машинке». Где проходит та грань между «это достойный человек, и я никогда не причиню ему боли» и «Чтоб ты сдох, мразь»?

Пусть бывает эффект «розовых очков», бывает и недюжинное терпение, но здравый смысл же однажды берёт бразды правления в свои руки и говорит «стоп». Или нет? Есть забавное выражение, смысл которого в том, что бич молодого поколения в неумении терпеть, а проклятие нашего в том, что мы терпим, а потом ещё немножечко терпим.

Почему же новые, молодые и горячие люди такие решительные? У нас были живые примеры перед глазами. Наши учителя были строгими, их закалили или доломали кризисы, создание новых государств на пепелище старых. Они выживали и учились быть людьми параллельно с родительством. Они уже не принадлежали себе, при этом оставаясь детьми.

Моя мама родила ребёнка в 24 года. Я в 24 года была не то чтобы не готовой к роли матери, я была ребёнком: несмышлёным, слепым и глухим, который тыкался в стены в надежде, что однажды найдёт дверь.

В детстве нам кажется, что родители — боги, которым всё известно и понятно. Они ведут свои взрослые разговоры, без запинки отвечают на самые сложные наши вопросы, у них на всё есть своё мнение и ценный совет.

В подростковом возрасте нам кажется, что только мы в этом мире любили так сильно, как любим сейчас, и что сильнее наших экзистенциальных кризисов ещё не было в мире, что только нам приходят в голову столь гениальные идеи. Взрослые же нас не понимают, они скучные со своими элементарными проблемами. То ли дело мы.

Потом скучные взрослые — мы сами. Настоящий бич моего поколения — мы не умеем быть взрослыми. Морщинистые и бородатые дети, которые всё никак не могут решить, кем же им стать, когда вырастут.

В наше время не зазорно сходить на приём к психологу, не зазорно принимать антидепрессанты, иметь диагностированное расстройство. А что поколение наших родителей или их родителей? Тех самых, что «работали без выходных, рожали в полях и никаких депрессий не имели». Повальная статистика больных алкоголизмом и наличие суицидников среди родственников говорит об обратном.

Мы все больны, разница лишь в стадии болезни. Не буду притворяться психологом и искать черты психических отклонений в маме, папе, себе и других, хотя так и хочется сказать о синдроме спасателя, жертве и прочих психологических клише.

Кажется, я чувствую запах сирени. Это странно. Осеннее утро в самом разгаре. Ни о какой сирени и речи быть не может. Хотя… Это же тот самый перекрёсток, где одной злополучной весной я разбила колени в кровь и мама утешала меня, как могла. Горло саднит от накатившего желания прореветься во весь голос, но я сдерживаюсь. Кручу в голове последнюю мысль. О чём же она была…

Точно! Страх порождает лишь страх. Мы боимся быть счастливыми, так как быть несчастным удобнее и понятнее. Мы прекрасно знаем, что делать, когда всё плохо, но что же делать, когда всё хорошо? Смотрела ли я когда-нибудь фильм, где от самого начала и до конца у главного героя была тишь да гладь? Нет, всегда главного героя будто бы преследуют злоключения и беды или ссоры и предательства. Почему никто не снимает про мир и покой? Потому что это не трогает душу. Человек чувствует некую солидарность лишь с героями с глубоким внутренним конфликтом или чередой тревожных и сложных событий.

Ни в литературе, ни в кинематографе нас не учат тому, что делать, если у тебя вдруг случайно всё хорошо. Даже в любимом нами интернете нет точного ответа на вопрос: «Что делать, если дела пошли в гору», «Как удержать удачу», «Муж меня уважает и любит: давайте порадуемся и пойдём пить чай».

В интернете найдутся миллионы людей, которые говорят что-то вроде «научись правильно дышать и панических атак не будет», «чтобы деньги тебя любили, просто родись в богатой семье». Нам говорят, что если мы будем вставать в 5 утра, бегать, пить воду с лимоном и читать по 30 книг в месяц, то мы ухватим счастье за хвост. И снова не то. Маленькая коричневая птичка спикировала прямо на плечо и также быстро с него ретировалась, будто подтверждая истинность моих размышлений.

Итого: нас не учат, как жить свободно и счастливо, равно как и самообучение приводит в тупик. Значит, мы несчастны, потому что растём на примерах вечной борьбы и страданий? И да, и нет. Ещё одна проблема — желание прожить несколько жизней. Быть ковбоем байкером или отцом? Великой карьеристкой или матерью? А что будет, если совместить? Большая часть людей едва исполнили треть своих целей из-за того, что решили взять на себя одну из главных и тяжёлых ролей в жизни — роль родителя.

Кажется, мой мозг разбух от якобы глубоких раздумий на самые поверхностные темы. Продолжаю идти квартал за кварталом, на автомате останавливаясь на пешеходных переходах, перед крутыми поворотами и там, где технически на меня может наехать лихой грузовик. Только спустя полчаса я остановилась и поняла, что идти мне некуда. Сейчас половина шестого утра и ни единая душа, кроме Корвина, не знает, что я здесь.

Посмотрела на телефон и задумалась. Технически, могу позвонить родителям. И мама, и папа точно уже не спят. Я могу позвонить Иллине и Сибилле, набрать старых коллег (чем чёрт не шутит), но есть одна проблема. Я никуда не хочу идти и никого не хочу видеть, кроме неё.

От автобусной станции нужно пройти ровно 3 километра, и непривычный для утра километраж не испугал, а лишь раззадорил. Вопреки тому, что пешую ходьбу я не особо жалую, каждый шаг даётся легче предыдущего, ведь я снова увижу её, снова смогу обнять, лечь головой на колени и рассказать обо всём, что так накипело. Что тяготит, обременяет, что делает меня неестественно тяжёлой. В какой-то момент я поняла, что не иду, а лечу вприпрыжку, так не терпелось мне снова встретиться.

Чтобы минутку побыть с ней, погреться в лучах самой доброй на свете улыбки, я готова свернуть горы или кому-нибудь шею — настолько она важна. В моей жизни были важные люди, но важнее неё не было и нет никого. Вот и виднеются её опочивальне, но я не помню, где именно её искать. На новом адресе я была лишь единожды, и настроение тогда было, мягко говоря, скверное. Вход заслонил сухенький паренёк лет двадцати пяти. Дым из его сигареты клубится, улетая в небесную гладь и сливаясь с облаками. Картина завораживает и притягивает, умиротворяет отчасти.

— Вам помочь? — спросил он, спешно струсив пепел на ботинок.

— Где я могу найти Байтолову Агнессу?

— Не знаю такую. Я устроился пару месяцев назад. А как давно она здесь?

— Сложно сказать. Где-то лет шесть-семь, не меньше.

— Сейчас посмотрю в картотеке, — он достал небольшой блокнот и пролистал его почти в самое начало, затем взял из него номер и пошёл в маленькую кибитку, но спешно вернулся. —Вам идти прямо сто метров, потом налево и там ещё двести метров прямо.

Неуверенно кивнула в знак признательности. Шаг замедлился, как и дыхание с сердцебиением. Я слышу, как стук сердца с каждым новым шагом раздаётся эхом. . Поворот налево, пятьдесят метров, сто, сто пятьдесят и, кажется, мы прибыли по адресу.

Я так рада нашей встречи, ты даже представить не можешь. Сколько раз прокручивала нашу последнюю встречу и тысячи встреч до неё. Их оказалось предательски мало. Мне было мало 8766 тысяч дней с тобой, мало было бы и всей жизни.

Эти годы, что я ехала к тебе, окончательно меня доломали, сделали моё тело и разум хрупкими, как хрусталь в твоём любимом сервизе, и я знаю, что смогу снова обрести себя, стать сильной только в твоих объятиях. Если ты снова хоть разочек посмотришь на меня тем своим коронным взглядом, от которого даже самая болезненная ссадина переставала болеть. Мне нужно так мало и много одновременно: только ты, счастье быть рядышком, смотреть на тебя, сидеть на кухне и пить чай, пока солнце лениво катится за горизонт, а бой часов напоминает о том, что мы ещё живы.

Но ты холодна. Ты была весёлой, печальной, была в ярости и в смятении, но только не холодной. Я знала, что ты встретишь меня именно так. Прости, пожалуйста, что я опять с пустыми руками. Магазины закрыты были, и я пришла как обычно: глупо и бестактно. И как тебе не холодно? Осень уже, а ты в земле. Там же так вязко и неприятно. Тебе там совсем не место, бабушка.

Металл забора шершавый и хлипкий, не вызывающий доверия и так и раззадоривающий спросить, какого рожна за ним никто не ухаживает, правда это же вопрос впору задать и мне. Села на самый краешек оградки и внимательно посмотрела на могильную плиту. Имена, фамилии и даты — всё как и у всех. Но она — не все. Для кладбищенских зевак она лишь чёрный кирпичик с датой, массовка их жизни. Я же в день её смерти потеряла кусок своей души, получила такую глубокую рану, которая не может затянуться. Она не была первым умершим человеком в моей жизни, и, к сожалению, не станет последним, ведь лекарство от смерти ещё не изобрели.

Она стала человеком, утрату которого ты ощущаешь. Ведь есть утраты, которые не ощутимы. Есть те, от которых немножко больно, и те, о что заставляют мысль крутиться в карусели черепушки до тошноты и потери координации. А есть она, и утрата её сравнима с вечными муками, с самой изощрённой пыткой. Вот, наверное, пытка каплей воды будет похожа на то, что чувствую я каждый день, сколько её нет. Иногда я забываю, а потом вдруг вспоминаю, и всё начинается заново.

Сползла с оградки, согнулась калачиком и положила голову на сырую землю, туда, где, как мне казалось, лежат её ноги. Помню, как она лежала в открытом гробу, и я в истерике вышла из комнаты, где её отпевали. Помню, как её закопали. И вроде бы и нет её, нет больше человека. А зачем тогда он был, если его не стало? Разве может просто человек испариться?

Есть мнение, что пока человек существует в границах наших воспоминаниях, он жив. Но что будет, когда я умру? У меня нет детей, да и если бы были, они не поняли бы значимость этих воспоминаний, равно как я не понимала значимости историй моего прадедушки. Они не знали бы её лично, и, значит, не помнили бы. Возможно, я так боюсь смерти, так как боюсь, что она снова заберёт самого дорогого мне человека. И хоть технически мне будет уже всё равно, всё моё естество сейчас горит и разрывается от самой только мысли.

Слёзы одна за одной катятся по щекам и сливаются с сырой кладбищенской землёй. В области солнечного сплетения ощущение жара и распирания, ком в горле мешает заорать во весь голос, завыть от захлестнувшего чувства безнадёги и горя.

Я всю жизнь ищу тебя, твой след, твой путь и твою мудрость. Но тебя во мне ничтожно мало. Во мне столько застряло от других, а вот от тебя, как мне кажется, почти ничего не осталось.

Иногда заставляю себя вспомнить твой голос, как ты звала меня ужинать, но сомневаюсь, что это действительно он. Я больше никогда не услышу твой голос, и это убивает меня день ото дня. Ни одна загадка мира мне неинтересна как та, есть ли жизнь после смерти. Просто не хочу верить, что ты ушла в никуда и что туда же приду однажды и я.

Если после смерти мы не встретимся, то жизнь — самая несмешная и чёрная шутка, самый жестокий розыгрыш от природы и от самого мироздания. Необъятная Вселенная, которую человеческий разум не в состоянии постичь и на процент, и смерть, как безупречная роскошная улыбка на картине, в которую, чем дольше всматриваешься, тем больше понимаешь, что это оскал.

Я люблю тебя так сильно, как могут любить люди. Берегу каждую крупицу воспоминаний и боюсь их растерять до боли в висках. Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню твои серёжки или как выглядел твой халат. Я не была готова тебя потерять и не готова снова и снова терять тебя каждый день. Прости меня за то, что я — это я. За то, что не стала гением или безупречной женой, что сбежала так далеко, как могла от собственной семьи. Прости, что не смогла стать тобой.

Наверное, это даже хорошо, ведь только ты можешь быть тобой. И если вдруг ты превратишься в зомби, я сразу же побегу к тебе, чтобы ты меня укусила, и мы снова были вместе. Но пока апокалипсис не маячит на горизонте, я, как и каждый день до него, буду жить дальше, неся в памяти тебя, как образ того, что меня когда-то любили просто за сам факт моего существования и я любила также кого-то в ответ.

Я в вечном долгу перед тобой и всегда буду преклоняться твоей доброте. А теперь снова уйду и, наверное, больше не вернусь. Ведь ты тут не живешь. Если есть душа, она не здесь. Ей тут было бы скучно.

Утёрла слёзы мокрым грязным рукавом и случайно размазала по лицу кусочек могильной земли. Изо рта вырвался хриплый смешок. В последний раз посмотрела на могилу бабушки, провела ладонью по могильному камню, бегло его поцеловала и медленно поплелась в сторону выхода.

Отдаляясь от неё, я не чувствую боли, скорби или печали. Мне вдруг стало хорошо. «Ведь ты тут не живешь. Если есть душа, она не здесь. Ей тут было бы скучно». И я представила, как моя бабулетта в виде призрака катается на горном склоне с заядлыми лыжниками. Затем летит подкоптить призрачную личину под Мадридским солнышком и, конечно же, приходит к моему папе поскидывать кружки со стола и поскрипеть половицами. Так, для порядка.

Солнце засветило необычайно ярко и обдало поистине летним теплом. Или это впервые за долгие годы в моей душе поселилась надежда на то, что рана превратится в воспоминание, а печаль станет светлой грустью?

— Сердце твоё двулико: сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное-каменное дно, — послышалось за спиной.

Резко обернулась, но увидела лишь могилки да кресты. Есть поверье, что оборачиваться на кладбище нельзя, даже если окликнули, мол, примета плохая. Одно лишь нахождение в этом богом забытом городе было плохой приметой, так что я нисколечко не удивилась бы призракам, напевающим старые хитовые песни прямо в уши.

— Не нравится Агата Кристи?

— Писательница интересная, да и группа ничего, — на автомате ответила и осеклась. Призраком оказался могильщик, который бесшумно, как кошка, следовал за мной по пятам и, как оказалось, наблюдал украдкой всю мою тихую агонию.

— Вы не думайте, я не маньяк какой-то. Хотя вот маньяк, наверное, сказал бы так же. Кто бы сразу признавался, что он — маньяк?

— Так вы — не маньяк? — холодно спросила я.

— Вовсе нет, я же так и сказал, — парень показательно выровнялся, аккуратно стряхнул пыль с грязной рабочей рубашки и спешно обтёр руки об штаны.

— Ладно. Глубокий диалог у нас получается, философский отчасти. Вы — не маньяк и ещё и любитель Агаты Кристи.

— Попрошу! Ценитель. С любителями и говорить не о чём. Ты либо весь растворяешься в своей симпатии, либо и не начинай симпатизировать вовсе. Так я считаю. Это, если хотите, моё кредо, — он вскинул ладони вверх, будто дирижёр.

— Мы всё ещё говорим об Агате Кристи?

— Да я и сам уже запутался. И знать не знаю, зачем за вами пошёл. Точнее, я знал, но уже забыл.

— Так я пойду? – весь диалог меня не отпускает чувство удушающего покоя: липкое ощущение, когда долго сидишь на одном месте и вот ощущаешь, что надо бы встать, а не можешь, а прилип, врос корнями в кресло и оттого и уютно, спокойно, и тошно одновременно.

— Вспомнил! Я, когда вас увидел, долго не мог понять, откуда мы знакомы, а мы ведь знакомы! Точнее, я вас знаю, а вы меня ещё не знаете, но уже знаете, с другой стороны. Я когда-то работал тут недалеко на лесопилке. Неплохая работёнка была: пыльная да непыльная, как говорят. И всё мне там нравилось, но как-то в одну из суббот я проснулся и понял, что мне оттудова валить надо. Но я не стал. Не из упрямства, по глупости. Зачем, мол, валить, если всё же хорошо же?

— И то верно, – пробурчала я и как-то слишком карикатурно закатила глаза.

— И вот воскресно проснулся и та же мысль, понедельникова тоже. Ну и так далее. В итоге я сдался и уволился одним махом. Был день такой гаденький: дождик моросил, зябко было, хоть лето. Я в футболке такой тонюсенькой, иду, значит, и прям настроение один в один как погодка, а навстречу мне мужик. Статный такой, в туфлях лаковых, плаще и шляпе. Напоминаю, дело было летом.

— Да как же тут забудешь, – скрестила руки и беззвучно сделала полшага назад.

— «Чудак», подумал я, а он хвать меня за руку, – загадочный собеседник скорчил гримасу ужаса: брови подняты, челюсть плотно сжата, при этом верхняя губа оттопырена вверх. Видимо, для пущего эффекта он вскинул руки над головой.

— Вас это настолько испугало?

— Нет, я просто в театре мечтал играть, больно уж театр люблю. Вот решил вам устроить представление как раз. Итак! Не сбивайте меня, прекрасная леди! Мужик. Рука. Страшно, — он насупил брови, свёл их так близко друг к другу, что лицо больше походило на маску, —Я на него вылупился, а он красивый такой… Я не из этих, ну, вот тех, хоть ничего против не имею, но и не считаю чем-то предосудительным отметить, если кто-то выглядит ну красиво. Его голубые глаза мне иногда аж снятся: смотрю на звёздное небо, и вдруг два глаза смотрят, как я смотрю на них. Жуть. Но вернёмся же к мужику. Он меня за руку схватил и говорит:

«Эстебан, лесопилка — не твой удел. Твоя многоликая душа раскроется лишь тогда, когда ты сладишь её со своим страхом, сольёшься с ним, будешь копать его долго и методично, как истинный археолог. Мы повстречались неслучайно, ведь ты, мой дорогой, станешь важной частью плана самого мироздания, вселенной, если позволишь. Ты должен передать это письмо одной прелестной даме. Она сама тебя найдёт в том месте, где ты будешь искать себя». Слог его завораживал.

— И вы вот так, слово в слово, запомнили? Ну, по вашим словам, это не мужчина, а чопорный джентльмен не из нашего времени, – чувствую, как веко начинает раздражающе подёргиваться, и стараюсь охватить взглядом как можно больший периметр для планирования манёвра.

— Думаю, вы слышите, что я пытаюсь свой лексикон расширять, но я и не дурак, понимаю, что звучу нелепо. Но он меня так впечатлил. Этот мужик. То есть мужчина. И вот я ему с той поры пытаюсь немножко подражать. И он вручил мне конверт, –могильщик Эстебан протянул мне конверт с силуэтным теневым портретом: девушка в ¾ смутно напоминала меня, но это могло быть лишь игрой воображения. Однако в уголке конверта от руки было написано карандашом: «спросит Байталову».

— Так значит, вы думаете, что я поверю в вашу хитровыдуманную историю? Что вы, собственно, от меня хотите? Денег? Сейчас предложите мне свои услуги медиума? Расскажете, как бабушка на том свете мною гордится? – раздражённо наседала я. От вдруг накатившей злобы на лбу вздулась маленькая венка, а щёки и нос предательски раскраснелись, как и всегда, когда я нервничала. Было стойкое ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но мне было не до ощупывания пульса и других невротических ритуалов. Это была битва, в которой я намеревалась выиграть во что бы то ни стало.

— Я вот так и знал, что вас напугаю, дикарь этакий, – парень звонко ударил себя ладонью по макушке – Понимаю, как со стороны это выглядит: какой-то страшный бабаец из рода бабайцев ходит-бродит, следит, письма какие-то даёт и про призрака в пальто задвигает. Ой. То есть рассказывает. Но всё, что я вам говорю, — правда. Я и сам понял, что это всё было не сном, когда пошёл гулять и вдруг засмотрелся на птичку. Красивую такую, ну просто загляденье! А гулял я возле кладбища. Кстати, возле этого вот самого. Я живу на конечной 20 автобуса, относительно недалеко. И птичка такая раз и села на ворота, а прямо возле них стоит Толли.

— Толли?

— Ага.

— Поистине дикая история, ничего не скажешь, Эстебан, — я настолько боялась сказать лишнего, что не заметила, как плотно сжала челюсть. Хоть спутник и дикий, обижать его цоканьем и смешками почему-то не хотелось.

Всё происходящее так сильно походит на бред сумасшедшего, что остаётся только наслаждаться этим безумием и украдкой искать хоть одну живую душу на случай, если Эстебан, со всей его непосредственностью, вдруг вытащит из-за пазухи тесак или короткоствол.

— А я о чём, – глотая воздух и кашляя выдавил могильщик, – и вот Толли… Стоп. Вы же не поняли, наверно, что за Толли! Вот я дурак-пенёк. Толли — могильщик здешний, лучший работник десятилетия! Он сам так сказал, если что. Я спросил: «А кто тебя так титуловал?». На что он сказал, что «Ни один его клиент не жаловался», вот, мол, весь секрет его успешной карьеры.

— Ближе к делу, Эстебан, ради бога.

— Да-да! Так вот. Там копал свежую могилку Толли, и я понял всё. Ну, не то, чтобы прям всё-всё. Про кота в коробке, который технически дохлый, но теоретически живой, я всё ещё не очень понял. Но вот что мужчина в плаще говорил о кладбище я понял основательно. Хотите знать почему?

— Нет.

— Я до мурашек боюсь, – он понизил голос, и, придвинувшись чуть ближе, прошептал, – мертвяков-скелетонов.

— Злой рок или ирония судьбы, получается, – от чуть влажного горячего шёпота на ухо стало до распирания в груди неловко, пришлось надеть броню из иронии и снова сделать беззвучные полшага назад.

— Вовсе нет. Мой собственный выбор. Ну, мой и чуточку загадочного мужчины. Я просто понял и про страх, и что его нужно копать, и всё сошлось, как в мозаике, где потерял кусочек, детальку малюсенькую, и вдруг нашёл её прилипшей к заду! Ой…, – Эстебан зарделся, так как, как мне кажется, по натуре был очень скромным человеком. Я сразу просканировала его своим эмпатическим чутьём: в общении с женщинами не терпел сальностей и фривольности. Хоть в мире, где мы живём, из уст детей чаще тиканья часов вылетают более забористые и витиеватые крепкие словечки, есть ощущение, что в мире Эстебана слово «зад» при женщине было сродни публичной наготе.