Восьмерки

Одна девочка выделяется среди прочих. Ей лет десять, она сидит на скамейке и читает, а родители стоят у нее за спиной и взволнованно перешептываются. Даже издали Марианна видит, что мать ждет ребенка. Может показаться, что девочка с головой ушла в книгу, однако за все время она не переворачивает ни одной страницы. Изредка она поднимает голову, и на ее пухлом розовом личике отражается бессильная ярость.

Эта сцена напоминает Марианне другой октябрь – тогда, десять лет назад, ее отец начал подумывать о новой женитьбе. Пока он распивал чаи с эффектной молодой вдовой, миссис Крессвелл, Марианна искала себе товарищей среди других детей, тоже оставшихся без матери, вроде Пипа Пиррипа и Оливера Твиста[28]. Теперь, задним числом, Марианна понимает, что из миссис Крессвелл, получившей образование в Гиртоне, вышла бы прекрасная пасторская жена, но тогда она была вне себя от ярости и негодования. В ее представлении вдова сошла прямиком со страниц Диккенса: злобная чужачка, безжалостная тиранка, которая наверняка с ходу заведет разговоры о закрытой школе. Однажды, в попытке отпугнуть гостью, Марианна приволокла к столу кроличий череп с кишащими в нем червями, но это только раззадорило миссис Крессвелл. После этого Марианна стала демонстративно уходить с книжкой на могилу матери, не желая сидеть дома за чаем с двумя благовоспитанными одинокими взрослыми.

К Рождеству отец оставил эту идею. Сердце его к ней не лежало – по крайней мере, так хотелось думать Марианне, – и миссис Крессвелл перестала их навещать. Поначалу она еще писала им, но переписка оборвалась, когда она вышла замуж за миссионера и уехала в Индию. Не будь Марианна такой эгоисткой, все могло сложиться иначе, и отец сейчас был бы не одинок. А теперь единственное, что осталось хранить преподобному Грею, – тайна его дочери.

В конце концов девочке велят захлопнуть книгу, и она неохотно плетется за родителями к эстраде. Марианна отводит взгляд и видит, как по парку движется группа выздоравливающих офицеров в инвалидных колясках, – видимо, вышли на прогулку из близлежащего Рэдклиффского лазарета. Все они одеты в больничную одежду: однобортные мундиры, красные галстуки, белые рубашки, начищенные туфли (у кого-то одна), полковые фуражки и медали. Когда они оказываются ближе, Марианна замечает среди них паренька с прыщиками на лбу и мягкой полоской усов. Он похож на малыша в школьной форме; штанины его брюк аккуратно подвернуты и заколоты под короткими культями. У другого нет рук, а по всей груди, над сердцем, тянется ряд медалей – будто клавиши пианино. У некоторых мужчин нет явных физических повреждений, однако они безучастно смотрят прямо перед собой, и при виде этих молчаливых фигур с тусклыми глазами сердце у Марианны щемит сильнее всего. Медсестры – молоденькие, в накрахмаленных вуальках и саржевых накидках, развлекают раненых веселой бессодержательной болтовней. Марианна невольно задумывается, почему за этими мужчинами не ухаживают дома жены или матери? Но тут же напоминает себе, что не ей об этом судить.

Сопровождающая, мисс Страуд, тоже идет по парку. Ее присутствие – требование директрисы, давшей разрешение на эту прогулку. Мисс Страуд, коренастая насупленная женщина лет шестидесяти, напоминает Марианне линкор, заходящий в порт: такая же нудно-скрипучая и при этом неутомимая. Девушки, снова собравшись вместе, направляются к реке, не дожидаясь, пока их догонит темная массивная фигура мисс Страуд. Они выбирают местечко на берегу, на достаточном расстоянии от Парсонс-Плежер, где аристократы купаются голышом. Марианнин отец одобрил бы такое. Церковь Святой Марии расположена в излучине Темзы, и он сам за четверть века своего священства купался голышом много раз.

Положив велосипеды на землю, девушки расстилают плед и усаживаются лицом к реке. Обед для них приготовила Мод. Служительница, несмотря на свой хмурый вид, с видимым удовольствием выполняет поручения Отто, за что получает недурную плату. Девушки едят вареные яйца и бутерброды с ветчиной (свежей ветчиной!), пьют родниковую воду в бутылках, привезенную из Дербишира. Смотрят на лодки, посмеиваясь над парнями, которые никак не могут освоить греблю шестом. Хитрость, очевидно, заключается в том, чтобы быстро вытянуть шест из воды, а затем снова опустить и оттолкнуться. Марианна, выросшая у реки, умеет грести веслом, но шест – совсем другое дело. Это не просто вид гребли, это одна из уникальных примет Оксфорда. Сотни лет студенты здесь гоняют на лодках, отталкиваясь палками, и улыбаются хорошеньким девушкам.

Словно в доказательство этого очередная лодка едва не опрокидывается, когда гребцы вскакивают на ноги и комично кланяются Отто и Доре. «Каково это – иметь лицо, которое привлекает других?» – думает Марианна. Наверняка красивым людям жизнь дарит множество дополнительных возможностей.

Наблюдение за спортсменами прерывается нестройными криками за спиной. Обернувшись, Марианна видит мисс Страуд, замершую в нескольких футах от раненых офицеров. Один из них поднялся на нетвердых ногах со своего кресла и теперь стонет и кричит, держась за голову. Мисс Страуд стоит бледная, с приоткрытым ртом. Медсестра выставляет вперед ладонь, делая ей знак не двигаться. Мужчина срывает с себя галстук – дергает его в разные стороны, пока тот не остается в руке. Затем скидывает мундир. Пуговицы рубашки разлетаются в разные стороны, когда он распахивает ее, будто крылья. Девушки смотрят на это в безмолвном ужасе. Кто-то из пациентов смеется и отпускает язвительные шуточки. Сестры умоляют раненого остановиться, но их голоса рассыпаются эхом, не долетая до берега реки. Они пытаются взять его под руку, но он, очевидно, столь же силен, сколь и несговорчив. Брызгая слюной, он выкрикивает в небо невнятные проклятия. Стягивает брюки, с размаху перебрасывает их через голову, а затем выскакивает из нижнего белья. Ботинки с тяжелым стуком падают на траву. Тело у него худое, но безупречно сложенное, безволосое, если не считать темного пушка вокруг гениталий. Крики сменяются пением, но слов песни не разобрать – какая-то бессвязная тарабарщина. Оставшись в офицерской фуражке и носках, раненый почесывает живот и опускает взгляд на свой бледный член. Тот вначале висит вяло, но затем напрягается. Мужчина мочится по идеально ровной дуге, моча льется толчками – темная, теплая, как чай из чайника. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Некоторые медсестры стоят в слезах, кто-то из больных, сидящих в креслах, аплодирует. Ровная янтарная струя ударяет в землю у самых ног мисс Страуд.

На мгновение Марианна забывает, где она. Ей вспоминается король Лир, срывающий с себя одежду среди бушующей бури: «Прочь, прочь, все чужое!» Затем в памяти всплывает ночь прекращения огня: гнутая монетка луны отражается в воде, руки упираются в грубую ткань, пуговицы вдавливаются в щеку…

– Травма головы, – говорит Отто, отворачиваясь, но Марианна слышит, что голос у нее вот-вот сорвется, и видит ее стеклянно-влажные глаза.

– Боже мой, да будет ли этому когда-нибудь конец? – восклицает Дора. Она засовывает костяшки пальцев в рот, и плечи у нее начинают вздрагивать.

– Не смотрите туда, милая. – Отто похлопывает Дору по руке.

– Может, пойти помочь? – предлагает Беатрис, поднимаясь на ноги.

Марианна встает следом, но помочь тут нечем.

Они видят, что на подмогу медсестрам приходят двое молодых студентов. Они хватают раненого и держат. Тот вырывается, машет руками и попадает одному из них по лицу, разбивая ему нос в кровь. Студенты кричат своим приятелям, те подбегают, и наконец раненый без сил падает обратно в инвалидное кресло. На него натягивают мундир, а нижнюю часть тела укрывают одеялом. Порядок восстановлен, и после этой санитарной процедуры день возвращается в состояние равновесия. Калеки с помощью сестер, катящих кресла, покидают парк. Ничего не заметившие гребцы все так же гоняют лодки вдоль берега. Вороны все так же кружат в вышине.

С минуту все молчат.

– Журден это не понравится, – замечает наконец Отто. – «Я вами очень недовольна, леди. Я не давала никому разрешения смотреть на пенисы!»

– Я вот посмотрела и теперь склоняюсь к тому, что мраморные мне как-то больше по душе, – отзывается Беатрис.

Отто, развеселившись, хлопает в ладоши.

– Умора с вами, Спаркс! Правда? До сих пор ни разу не видели? – Она поворачивается к остальным: – А вы?

Дора сморкается.

– Конечно. У меня ведь есть младшие братья.

– Мне тоже не впервой, – говорит Марианна. – Только, пожалуйста, не расспрашивайте.

Все три девушки удивленно переглядываются, и на душе у Марианны неожиданно становится легче.

– Неужели я одна такая? – спрашивает Беатрис.

– В кои-то веки Беатрис знает о чем-то меньше, чем остальные. Бывают в жизни огорчения, Спаркс, – усмехается Отто.

– Бедная мисс Страуд! Я должна подойти к ней, – говорит Марианна, но тут же на нее нападает смех.

Это какой-то совершенно неудержимый рефлекс – словно в организм проникла частичка того безумия, которому она только что была свидетельницей. Подруги смотрят на нее как на сумасшедшую, а потом тоже начинают смеяться. И вот уже все они заходятся в безудержном, истерическом, захлебывающемся, мучительном, щекочущем горло смехе.

К тому времени, как мисс Страуд подходит к расстеленному для пикника пледу, девушки уже сыты. Смущенные тем, что не подошли к ней, они суетливо, путано бормочут извинения. Дора смотрит, как их сопровождающая неловко усаживается на землю в своем корсете и старомодных юбках, и ей становится стыдно: они не догадались захватить с собой что-нибудь, на что она могла бы сесть. Платье мисс Страуд спереди все заляпано темными влажными пятнами мочи. От нее исходит слабый запах аммиака.

– Дать вам воды, мисс Страуд? – спрашивает Дора.

Руки у мисс Страуд дрожат. Серебряная булавка с головкой в виде цветка барвинка, приколотая к ее плечу, выскальзывает и падает на плед, похожая на какого-то экзотического муравья.

– Простите, если мы… – начинает Беатрис.

– Когда-то и я была молода. Считала, что только мой взгляд на мир имеет значение. Что я особенная, – фыркает мисс Страуд.

Дора косится на Отто – та закатывает глаза.

– Вы, возможно, смотрите на меня с жалостью, но и я смотрю с жалостью на вас. Поколение, придавленное виной, раненое поколение… – Мисс Страуд достает из сумочки носовой платок и сморкается. – Грустно, очень грустно.

– Жаль, что так получилось с вашим платьем, – вставляет Дора.

– Мы не над вами смеялись, мисс Страуд, уверяю вас, – поспешно добавляет Беатрис.

– Хотите чего-нибудь поесть? – спрашивает Марианна.

Меж тонких бровей мисс Страуд блестят бисеринки пота.

– Я ничего не хочу.

– Кажется, пора домой. – Марианна глядит на Дору, та пожимает плечами.

Отто пинает плед.

– Ну вот еще, – говорит она. – Мы же всего час назад пришли.

– Действительно, пора. Помогите мне подняться. – Мисс Страуд вытягивает руки, напоминая портновский манекен.

Дора с Марианной вдвоем ставят ее на ноги. Мисс Страуд вытирает глаза и лоб платком, нащупывает свою сумку и, шаркая ногами, идет прочь через парк.

– Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, – предлагает Дора, убирая еду.

То, что сказала мисс Страуд, – это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.

– Завидует, ведьма старая, – ворчит Отто, хватая плед за один угол.

Серебряная булавка отлетает к кромке воды.

– Булавка… – охает Дора.

– Да бросьте вы ее, – рявкает Отто.

Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.

После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.

– Думаю, мы все заслужили по бокальчику, – говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.

Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.

Молчание нарушает Марианна:

– Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.

Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.

– А с виду был совершенно нормальный, – замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». – Мозг – такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.

– Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, – говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение – вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.

– Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, – добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.

Отто поворачивается к ней, прищурившись.

– Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?

– Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? – спрашивает Дора. – Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда – потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.

Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее – и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.

– Я и не хочу, – отвечает Марианна. – Теперь уже не хочу.

– Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, – заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.

– Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, – вздыхает Дора.

Отто поглаживает ее по подбородку.

– К тому времени у вас уже борода вырастет.

– Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, – признается Дора.

– По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, – искренне говорит Беатрис. – Слишком уж вы… цветущая.

Остальные разражаются смехом.

– Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога – миссионером в одну из колоний, – отвечает Дора.

– В Канаду, – добавляет Марианна и тихонько икает.

– Вам не обязательно жить с родителями, вы можете делать все, что захотите. Работать, снимать комнату, самостоятельно оплачивать свои счета. – Беатрис растягивается на полу и подкладывает под голову бархатную подушечку с бахромой. – В Лондоне многие женщины…

– А я не хочу быть независимой женщиной, – перебивает Дора. – Я хочу быть матерью, женой, хочу иметь большой уютный дом.

– Учительницей, – вставляет Марианна. – Таков мой план. У нас ведь не вечно будет пасторский доход.

– Дора, вы можете жить со мной, – предлагает Отто. – Две старые девы, поселимся в избушке в чаще леса и будем пугать детишек своим неприглядным видом.

– Да, Отто, уж вы-то такая неприглядная, смотреть жалко, – замечает Дора.

Отто посылает ей воздушный поцелуй.

– Беспокоиться надо о таких женщинах, как Мод, вот о ком, – говорит Беатрис.

– Мод тоже может поселиться с нами в избушке, – фыркает Отто.

Дора встает и тянется к бутылке, стоящей на каминной полке.

– Знаете, меня здесь не было бы, если бы мой брат остался жив. Папа и думать бы об этом не захотел, но гибель Джорджа совсем его подкосила, – говорит она, неумело наливая себе шампанское. – Как же меня злят эти правила: в комнаты можно заходить только братьям, только братья могут покатать девушку на лодке. У нас больше нет никаких братьев, черт возьми, и даже если бы мой брат захотел зайти ко мне в комнату или покатать меня на лодке, то катать было бы некого – меня здесь не было бы.

– Сядьте-ка, Гринвуд, пока не упали. – Отто усаживает ее рядом с собой на ковер.

– Мы должны использовать все возможности. Это все, что в наших силах, – говорит Марианна.

Отто заглядывает в коробку из «Селфриджес», выложенную черной папиросной бумагой, и достает оттуда расшитое бисером зеленое платье без рукавов, с глубоким V-образным вырезом и заниженной талией.

– Как вам?

Дора поглаживает слои изумрудного шелка и шифона.

– Наряд для модной красотки, – говорит она, зарываясь лицом в ткань. Материя пахнет сандалом, ванилью и деньгами.

– Возьмите, примерьте, завтра назад принесете. – Отто бросает ей платье.

Дора знает: ее мать пришла бы в ужас, узнав, что она надела на себя чужую одежду, но ее порядком утомили эти скучные провинциальные правила. Все чаще она задается вопросами: что сказала бы Отто, что сделала бы Отто? Отто – вот мерило того, на что способна новая Дора. Отто не из тех, кто живет прошлым.

– Сейчас же и примерю!

Дора с гримаской осушает бокал, идет в соседнюю комнату, стаскивает с себя юбку и блузку и накидывает платье через голову. Оно сползает вниз и застревает на бедрах. Дора пытается стянуть его тем же путем, но слои ткани путаются, бусины царапают нос и подбородок. В темноте она не может найти пуговицы. Что-то – может, как раз пуговица – зацепилось за волосы. Дора теряет равновесие и, вскрикнув, падает на кровать. Лежит, дыша сквозь ткань, пока комната не перестает раскачиваться.

Она – ярко-зеленая бабочка в коконе, переживающая метаморфозу. Но где же все-таки эти чертовы пуговицы?..

– Ну же, Гринвуд, дайте нам взглянуть, – доносится откуда-то издалека голос Отто.

– Целую вечность вас ждем, – вторит ей Беатрис.

«Влипла, влипла, влипла», – напевает про себя Дора. Через несколько мгновений ее грезы прерывают чьи-то руки, осторожно ощупывающие кокон снаружи.

– Не шевелитесь, – говорит Марианна. – Тут придется повозиться.