Анна

Он взял её лицо в ладони — так, как уже делал, но теперь не грубо, а

бережно, будто боялся, что она растает от дождя. Потом наклонился

и поцеловал её. Медленно. Долго. Так, что у неё подогнулись

колени, и она вцепилась пальцами в его мокрый камзол, чтобы не

упасть.

Он целовал её в губы, в скулы, в шею, спускался ниже, к ямке под

горлом, и расстёгивал её лиф — неловко, торопясь, как человек, у

которого слишком долго были связаны руки. Ткань намокла и не

поддавалась, и тогда он просто потянул, и шнуровка подалась с

тихим треском.

— Порвёшь, — выдохнула она.

— Пусть, — сказал он. — Я куплю тебе новую.

Она хотела засмеяться — прачке, новую лиф, — но смех застрял у

неё в горле, потому что его ладони уже лежали у неё на груди, поверх сорочки, и она чувствовала их жар сквозь мокрую ткань.

Он отстранился на мгновение, чтобы стащить с себя камзол и рубаху, и она увидела его — в полосе света из окна, с широкими плечами, с

12

тёмным следом от перевязи, с грудью, которая тяжело вздымалась.

Он был красив так, что ей стало больно, потому что эта красота не

могла принадлежать ей.

— Иди ко мне, — сказал он.

И она пошла. Она позволила ему поднять её сорочку, позволила

своим рукам лечь ему на плечи, на спину, туда, где под кожей

перекатывались мышцы. Он целовал её грудь, её живот, он

опускался перед ней на колени, как перед алтарём, и дождь за

окном стучал по камню всё сильнее, заглушая их дыхание.

ГЛАВА 4

Когда он вошёл в неё, Анна вскрикнула и зажала рот ладонью, потому что стены здесь были тонкие, а двор был одно большое ухо.

Кристоф поймал её руку и поцеловал пальцы, один за другим, не

останавливаясь, не отпуская, и она смотрела в его лицо, искажённое

близостью, и думала, что теперь между ними не осталось ничего, что можно было бы назвать расстоянием.

Он двигался в ней медленно, намеренно медленно, как человек, который хочет запомнить всё до последнего вздоха, и шептал что-то, чего она не разбирала, но что звучало как её имя и как обещание.

Она обхватила его ногами, прижалась к нему всем телом, и мир

снаружи — дождь, дворец, невеста, границы — отодвинулся куда-то

далеко, за грань, где уже не имел над ними власти.

Она не знала, сколько это длилось. Дождь то стихал, то принимался

снова, и в паузах было слышно только их дыхание — его, тяжёлое, срывающееся, и её, загнанное, как у беглянки.

Он кончил, не отводя от неё глаз, и она увидела, как у него дрогнуло

горло, как сжались челюсти, как он до боли стиснул её бёдра, будто

она могла исчезнуть. Потом он опустился на неё всем телом, и она

приняла его, прижала к груди, обняла за мокрые волосы. Они

лежали так долго, не говоря ни слова, и только дождь затянутым

пузырём окном отсчитывал им время, которого ни у кого из них не

было.

— Я не отпущу тебя, — сказал он наконец, уткнувшись ей в шею.

Голос был низкий, хриплый, чужой.

— А я не прошу отпускать, — ответила она.

Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. В полутьме она

видела его лицо совсем близко: мокрые ресницы, тень от дождя на

13

скулах, рот, который только что был на ней, а теперь снова стал ртом

герцога — твёрдым, сомкнутым.

— Если они узнают, — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Не сегодня. Сегодня они не узнают.

Он поцеловал её палец и отвёл её руку.

— Ты умеешь заставить меня молчать, — сказал он почти с

удивлением.

— Я умею только одно, — ответила Анна. — Держать тебя, пока ты

не вырвешься.

— Я не вырвусь.

Он сел, потянув её за собой. Она поправила сорочку, одёрнула её на

груди, и жест этот был такой простой, такой из её нижнего, прачечного мира, что между ними снова встала невидимая стена: он

— нагой, но всё равно герцог, она — одетая, но всё равно голая

перед ним навсегда.

Кристоф поднял с пола её лиф, подержал, разглядывая оборванную

шнуровку, и усмехнулся краем рта.

— Я же сказал — куплю новую.

— Купишь, и все узнают, откуда у прачки такая вещь.

— Тогда я отдам тебе старую рубаху, — сказал он, натягивая свою. —

В ней ты будешь ходить, как я, только тоньше.

Она рассмеялась — тихо, коротко, впервые за все эти дни. Смех

вышел нервный, на грани слёз, но всё-таки смех, и от него стало

легче, как бывает, когда долго молчишь, а потом вдруг подаёшь

голос.

Они одевались молча, не глядя друг на друга, и эта тишина была

тяжелее разговора. Анна чувствовала, как по ногам всё ещё стынет

то тепло, что он оставил в ней, и думала, что теперь у неё есть что-то, чего нельзя отнять ни свадьбой, ни дождём, ни всем двором сразу.

У двери он взял её за руку и повернул к себе.

— Слушай меня, — сказал он. — Что бы ты ни увидела за эти дни, что бы ни услышала, — помни, что я твой. Не её. Не двора. Твой.

— А ты помни, — ответила она, — что если ты мой, то я — твоя. А

твою прачку могут утопить в сточной канаве, и никто не спросит, где

она была ночью.

Он сжал её руку так, что стало больно.

— Не смей так говорить.

14

— Я не пугаю тебя, Кристоф. Я говорю, как есть. Ты живёшь в

верхних покоях, а я знаю, сколько во дворце дверей, за которые

можно выйти и не вернуться.

Он долго смотрел на неё. Потом притянул к себе, прижал к груди и

зарылся лицом в её волосы.

— Тогда я выведу тебя отсюда, — сказал он глухо. — Дай мне время.

Я что-нибудь придумаю.

— Время у нас есть, — сказала Анна. — До первого снега.

Он отстранился, заглянул ей в лицо, будто хотел сказать ещё что-то, но промолчал. Вместо этого поцеловал её — в лоб, по-домашнему, как не целуют прислугу, — и отодвинул засов.

Они вышли порознь: сначала она, в темноту, к лестнице, потом он, выждав, сколько нужно, чтобы шаги в коридоре растаяли. Дождь

перестал. От камней поднимался холодный пар, и в лужах у

прачечной дрожали редкие огни верхних окон. Анна скользнула

внутрь, разделась в темноте, смыла с себя его запах ледяной водой, как смывала всегда, и легла.

Марта не проснулась. Или сделала вид.

Анна лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и на губах у неё всё

ещё был вкус дождя и его кожи. Она знала, что завтра всё вернётся: котлы, щёлок, чужие простыни, невеста за верхним столом. Но

сегодня, впервые за долгое время, ей было всё равно, что будет

завтра. Сегодня он был её — целиком, до последнего вздоха, и это, как она теперь понимала, стоило любого «завтра».

Утром её разбудил не колокол, а чей-то взгляд. Она открыла глаза и

увидела Марту: старуха стояла у её тюфяка, сложив руки на животе, и смотрела на неё сверху вниз, как смотрят на разлитую воду, когда

уже поздно вытирать.

— Вставай, — сказала Марта. — Сорочку свою погляди.

Анна села, ещё не проснувшись до конца, и опустила глаза. На

подоле, у самого края, темнело пятно — не щёлок, не сажа. Кровь.

Её собственная, от вчерашнего. Она слишком устала, чтобы заметить

её ночью.

Она быстро прикрыла пятно одеялом, но Марта уже всё увидела. И

не сказала ничего. Только качнула головой, как человек, который не

в первый раз смотрит на чужую беду и уже не тратит на неё слов.

— Вымой, — бросила она наконец. — И смотри, чтобы никто не

видел.

15

К вечеру прибежала Дина, поварова дочь, раскрасневшаяся, с

мокрым от пара лицом.

— Слышала? — зашептала она, присев на край корыта. — Свадьбу

перенесли. Не на середину осени. Раньше.

Анна замерла, не вынимая рук из воды.

— На когда?

— На праздник урожая. Как только управятся с дарственными. Леди

торопится — говорят, её отец болен и хочет успеть обвенчать дочь

до его смерти.

Анна медленно выпрямилась. Праздник урожая — это не «до

первого снега». Это через считанные недели, когда обмолотят

последний сноп и дворец украсят колосьями и яблоками.

— Откуда знаешь? — спросила она, и голос её, к её собственному

удивлению, прозвучал ровно.

— С кухни слышно всё. Повар ругался, что придётся закалывать

осенних поросят раньше срока.

Дина тараторила ещё что-то — про вино, про то, что из северных

земель уже едут сваты, — но Анна её не слушала. Перед глазами

стояла одна картинка: полотнища с гербами, обвисшие под дождём, и он, говорящий: «У нас есть время до первого снега». Теперь время

сжалось, как мокрый холст, и давило на грудь.

Ночью она не пошла к библиотеке. Не потому, что боялась, — просто

ноги сами несли её к прачечной, а внутри всё онемело. Она легла и

лежала без сна, слушая, как в верхних покоях гаснут огни один за

другим.

Он не приходил. И это было правильно, и от этого было невыносимо.

ГЛАВА 5

Под утро, когда за окном только-только посерело, дверь прачечной

тихо скрипнула. Анна открыла глаза. В проёме стояла Марта — но не

одна. За её спиной, в сером рассветном свете, угадывался чей-то

силуэт: узкий, в тёмном, с белым чепцом.

Компаньонка леди Маргареты.

— Поднимайся, — сказала Марта, не глядя на Анну. — К тебе

пришли.

Анна села. Сердце стучало где-то в горле, но лицо её, как ей

казалось, оставалось спокойным. Женщина с острым носом вошла, 16

окинула взглядом тюфяк, корыто, развешанное бельё — всё это

хозяйство нижней жизни, — и остановила глаза на Анне.

— Леди Маргарета желает видеть тебя, — сказала она без

приветствия. — Оденься и иди за мной.

— Зачем я ей? — спросила Анна.

— Не твоё дело спрашивать, — отрезала женщина. — Твоё дело —

идти.

Анна медленно поднялась, накинула платье, повязала косынку.

Пальцы слушались плохо, но она заставила их не дрожать. Проходя

мимо Марты, она встретила её взгляд — и впервые увидела в нём не

упрёк, а что-то похожее на жалость, смешанную со страхом. Это

было хуже всего.

Компаньонка уже шла впереди, не оборачиваясь. Анна двинулась

следом — вверх, по лестнице для слуг, потом по галерее, где она не

была ни разу, потому что таких туда не пускали. Каменные стены

сменялись деревянными панелями, на полу появились ковры, гасившие шаги, и тишина здесь была другая — не пустая, а

настороженная, как перед ударом.

Они остановились перед дверью, обитой тёмным деревом.

Компаньонка постучала, дождалась короткого «войдите» и отворила.

— Входи, — сказала она. — И помни, перед кем стоишь.

Анна шагнула внутрь. Комната была светлая, с высоким окном, за

которым медленно разгоралось утро. У окна, спиной к двери, стояла

леди Маргарета — прямая, в домашнем платье цвета слоновой

кости, с распущенными по плечам светлыми волосами.

Она не обернулась, когда дверь закрылась. Молчание длилось

долго, и в этом молчании Анна услышала всё, что ей предстояло

потерять.

— Говорят, — произнесла Маргарета наконец, всё ещё не

оборачиваясь, — что в этом дворце даже стены имеют уши.